Жанр: Драма
Реки
...т них было неуютно жить... Я читал эти книги и
потом... И снова они мучили и мешали жить, но по-другому, иначе... Не так просто,
как в школе.
Помню, когда читал "Преступление и наказание" в девятом классе. Мучился страшно.
Меня утомляло то, что Раскольников все время страдал от жары. Достоевский
постоянно напоминал, что там, в романе, жарко, душно, плохо. А я почему-то все
время чувствовал, что там холодно. Просто холод был мне более знаком, как что-то
утомительное и угнетающее. Все-таки я читал тогда книгу в Сибири.
А чего я недоощутил при первом своем знакомстве с великой музыкой или живописью?
Как мне теперь ее увидеть или услышать в первый раз. Этого уже не сделать. Мне
уже не выбраться из-под тяжести первых ощущений.
С самого первого знакомства с великой музыкой и великой живописью мне было ясно
заявлено и недвусмысленно подчеркнуто, что я во всем этом ничего не пойму и все
это сделано не для меня. Картины великих живописцев... где я мог их видеть? Только
в музеях и картинных галереях, то есть, не у себя в городе.
Когда с родителями я бывал в тех городах, где были музей, тогда меня таскали
туда против моей воли. Я уже говорил об этом. Те залы, в которых стояли
скамейки, были хорошими залами. Я усаживался на скамейку, рассматривал какуюнибудь
картину и даже прислушивался к тому, что говорила экскурсовод. Еще я мог
видеть картины по телевизору, когда в какие-нибудь каникулы нечего было делать,
а других интересных передач по остальным программам не было. Или когда болел. И
голоса экскурсоводов и те голоса, что звучали из телевизора, самими своими
интонациями намекали мне, что я случайно столкнулся с прекрасным, и все равно
ничего не пойму.
Мне нравилась картина "Девятый вал". Я видел огромную волну, прозрачную зеленую
массу воды и обломки какой-то мачты, за которую цеплялись люди. Мне было
интересно смотреть на это, а еще мне было интересно, что же случилось с
кораблем, а самое главное, что будет дальше с несчастными людьми, спасутся ли
они. Папа коротко отвечал, что конечно спасутся, но в ситуации с великим
искусством он не был для меня достаточным авторитетом.. Папа отвечал мне обычным
голосом, в его голосе не было той приобщенности к тайне холста, на котором
красками нарисовали что-то... и засветился свет, и задвигались волны, и начали
гибнуть люди. Но экскурсовод говорил только о том, как удивительно передана
стихия, и как, несмотря на неясность эпохи и места изображенной трагедии,
картина производит впечатление и т.п.
Еще мне нравилась картина "Дети, бегущие от грозы". Детей мне было еще жальче.
Наверное потому, что они были дети. Там девочка несла маленького мальчика на
спине. Дети испуганно оглядывались, видимо смотрели на надвигающуюся тучу.
Наверное, они слышали гром. Но дети не бросили корзинку с грибами, за которыми
ходили в лес.
Я видел, что нарисовано, и видел это ясно, и мне это было интересно, это
беспокоило меня. Но экскурсовод объясняла, что художник хотел выразить совсем
другое, он намекал своей картиной на то положение вещей, которое... Экскурсовод
как бы сообщала, что просто так картины видеть и любоваться ими нельзя, это
серьезная работа, и нужно быть очень внимательным и сосредоточенным, и тогда
можно будет хоть что-то понять в том, что хотел сказать художник. Об
удовольствии от просмотра картин речи не было, наоборот, интонация экскурсовода
намекала на скорее трагические переживания, которые когда-то терзали мастера, а
теперь терзают экскурсовода. И должны терзать зрителей.
В передачах про художников всегда звучала такая музыка и такие голоса
профессоров, директоров музеев или пожилых актеров, что благоговение
завораживало меня. И все эти передачи, и то, что говорилось, было в основном о
том, что на картинах не видно или неочевидно. И из всех моих посещений музеев и
просмотра таких передач, я вынес одно серьезное понимание того, что художники
были совсем другие люди, жившие в далеком и отдельном от меня времени и мире. Их
интересовали такие сложные жизненные процессы, и они так ловко зашифровывали в
своих картинах какие-то глобального масштаба переживания и послания. Я смотрел
на портреты художников, слушал эпизоды их биографий полных страданий, болезней,
смертей родных и близких, слушал о потрясениях и открытиях, о лишениях и
моментах драматических выборов между честью и славой... Я слушал и понимал, что не
мог быть интересен всем этим художникам, ни если бы жил тогда, ни сейчас. Моя
жизнь не могла быть интересна таким людям, как те мастера.
Я смотрел на картины русских художников, я видел мою страну, но то, что я видел,
было мне не знакомо. Я не знал таких ярмарок, какие там были изображены, не
видел ни старинных теремов, ни подмосковных дач, утопающих в кустах сирени. Мне
неведомы были просторы, состоящие сплошь из лугов и желтых щедрых полей.
Крестьяне в белых полотняных рубахах, широких штанах и лаптях, которые там в
этих полях, на этих картинах жили и трудились, были совсем не похожи на жителей
окрестных и известных мне деревень. Ни из одного окна в моем городе нельзя было
увидеть спокойно текущую реку, в которой бы ночью так ярко отражалась луна, а
днем в этой же реке отражалась бы маленькая белая церковь. В Сибири не было
пейзажей с белыми церквями... и тихих рек с заводями, кувшинками и ветхими
мостиками тоже не было.
И даже "Три богатыря" остановившие своих коней просто в каком-то поле... Было
ясно, что это они не в Сибири остановили своих коней... И мишки в лесу, в смысле,
"Утро в сосновом бору" - это тоже очевидно не мои родные края.
Я не знал такого неба, как на тех полотнах, такого щедрого лета с фруктами и
цветами, такой пышной осени с желтыми стогами, мощными колосьями, и в багрец и
золото одетыми лесами.
Я знал короткое знойное лето, когда во всем, что растет и зеленеет, чувствуется
спешка и суета. Жуки и стрекозы летают в Сибири быстрее и выше, мухи увертливы,
надоедливы и кусучи, а комары велики, слегка мохнаты и ненасытны. Все спешит
вылупиться, распуститься, пошевелиться, пожить... Из-за этого трава в перелесках
сочная, хрупкая, и даже одуванчики, которые вырастают в тени деревьев, выпускают
длинные и толстые трубки своих скромных, но таких обязательных цветков. Все
спешит, потому что знает, что, как только подойдет и наступит август, лето
сломается первым холодным ночным дождем и все...
Отголоски какого-то другого, долгого и богатого лета приезжали в нам в город
откуда-то из Средней Азии. Вкрадчивые восточные люди раскладывали на рынке
арбузы и дыни, абрикосы и помидоры, налитые нездешним соком и солнцем, и
покрытые не местной, светлой пылью.
Какое же высокое, белесое и беззащитное небо бывает над моим городом в жаркий
летний день. Я не видел такого неба на картинах. А наша река?..
Когда же я бывал на концертах нашего городского симфонического оркестра... нашу
школу приводили в городскую филармонию на специальные концерты для школьников, я
чувствовал ту муку, которую испытывали все участники такого концерта. Страдали и
музыканты и мы. Мы мучили музыкантов, а они нас. Музыки во всем этом не было.
Когда женщина в длинном платье выходила на сцену и объявляла имя и фамилию
композитора, а потом название того, что этот композитор написал, а оркестр будет
сейчас исполнять... В общем, когда я слышал что-нибудь вроде: "Сюита ре минор в
трех частях: аллегро, адажио, престо" - мне тут же все это напоминало урок
химии, где постоянно звучали названия химических элементов и их соединений.
Голос той женщины, ее платье, и сами слова, которые она произносила, были тоже
из какого-то очень специального мира. Этот мир не состоял из улиц моего города,
домов, автобусных, трамвайных маршрутов и продовольственных магазинов. Музыканты
в своих черных одеяниях, белых рубашках, бабочках и со своими инструментами
казались пришедшими прямо из музеев, картинных галерей или библиотек, где они и
должны были жить. Как могли симфонические музыканты жить просто серди нас...
Я понял то, как недосягаемы были для меня те музыканты только недавно. Просто
недавно я познакомился с одним скрипачом из очень хорошего оркестра. Я видел его
во время концерта, и слышал его скрипку, а потом, как-то так случилось, что мы
оказались в одном кафе. Он был в свитере и коричневых брюках, скрипка была при
нем в современном чехле на молнии. Мы как-то разговорились с ним, выпили по
пиву, он рассказал довольно лихой анекдот... Но главное то, что он, как случайно
выяснилось, оказался младше меня. То, что симфонический музыкант может быть
младше меня, поразило меня так, как я даже не ожидал.
У моего деда был старый проигрыватель и до тех пор, пока папа не купил мне уже
мой проигрыватель, я слушал музыку у деда. Пластинки, которых было много, в
основном мне не нравились. Вальсы и романсы совсем не интересовали меня. Песни
из кинофильмов?.. Некоторые я слушал, но только некоторые. Не помню, чтобы дед
любил и собирал классическую музыку. Он и не слушал ее. Иногда он ставил
пластинки какого-то отечественного древнего джаза. Но чтобы классику?.. Нет... Но
я нашел среди его пластинок очень красиво оформленный конверт с зимним пейзажем
на нем. Антонио Вивальди "Времена года", прочел я. Пластинка была новехонькая...
Может быть оттого, что я сам нашел эту пластинку, никто не порекомендовал ее
мне, и я ничего про то, что это будет за музыка, не знал... Может быть поэтому мне
с первых же звуков стало неважно, где и когда сочинена эта музыка. Тогда я
впервые услышал музыку...
И еще, там, на конверте той пластинки, были написаны названия музыкальных частей
самого произведения. Понятно, что это были Зима, Весна, Лето, Осень, это же были
"Времена года". Но у каждого времени года были еще более мелкие части, и
назывались они, например, "Гроза". Так вот, среди этих мелких частей была одна
под названием "Спящие пьяные". А каких и где я мог видеть спящих пьяных в своем
городе? Я мог их видеть в городском парке, летом. Они лежали в кустах за
скамейками. Некоторые лежали неподвижно, некоторые издавали звуки и шевелились,
как умирающие майские жуки. Я видел спящих пьяных возле вокзала или вообще в
каких-то неожиданных местах. Музыка, озаглавленная таким странным названием была
нежная и умиротворяющая... И я не почувствовал в той музыке противоречия со своей
жизнью и тем, что я знаю о жизни. Из-за ее звучания, и из-за того, как она
отозвалась во мне, я стал лучше и добрее к спящим в нашем парке пьяным.
И все равно картины, и те пейзажи давних русских художников, на которых было все
то, что в действительности меня не окружало, все равно были не чужими, а то, что
там было, (ну, как сказать?) изображено или нарисовано, все равно было родным.
Вот только почему?
И почему даже картина "Гибель Помпеи", а главное, люди, гибнущие там, и сам
город, и беда, которая происходит там, на холсте, беспокоили меня и вызывали
более сильное сочувствие, чем другие картины? Может быть, оттого, что я знал,
что эту картину нарисовал русских человек, и из-за этого несчастные, гибнущие
люди, гибнущие черт знает где, в какой-то Помпее, и чёрти когда, кажутся более
своими, чем сотни мучимых грешников, которых я видел на картинах, изображающих
ад, где этих грешников жгут и колют, терзают и мучают хвостатые черти. Может
просто потому, что тех грешников нарисовал какой-нибудь голландец или немец? И
значит, все изображенные ими грешники тоже какие-то неведомые мне немцы или
голландцы. А "Гибель Помпеи" нарисовал наш. И меня очень впечатлила эта картина,
и обреченный на смерть маленький голый мальчик, и падающие статуи...
Почему, когда я учил в школе стихотворение "Сквозь волнистые туманы пробирается
луна" и "колокольчик однозвучный утомительно..." Я тогда понимал, что туманы эти
случились где-то далеко, и колокольчик звенел давно, и совсем не на нашей улице.
Почему я чувствовал, что эти стихи мне не чужие, и старался не впускать в себя
тревогу, которая шла от этих стихов. Я предчувствовал что-то, из-за этого
быстренько учил те стихи, и бежал играть. Как можно скорее бежал! Чтобы то, что
было там, в этих стихах, раньше времени не утомило меня, не лишило бы покоя.
Но тогда я мог почувствовать что-то совершенно беззащитно. Хорошо, что не
почувствовал, а то, как бы я сейчас?..
Помню, подобралась большая и какая-то уж очень лихая компания взрослых
студентов, и тех, кто уже успел закончить какое-то свое высшее учебное
заведение. И вот эта компания решила отправиться к морю поездом, для экономии и
веселья. Мы договорились, что поедем в начале августа, потому что в июле и в
родных краях тепло, и к тому же, можно было подзаработать денег к поездке на
какой-нибудь временной летней работе.
Прямиком и без пересадок до Черного моря можно было доехать только прицепным
вагоном... Короче, прямого поезда до какого-нибудь приморского города от нас не
было, и нет, а был такой вагон, который прицепляли по ходу следования то к
одному составу, то к другому. Этот вагон должен был идти к вожделенному морю
отчаянно долго. Почти пять суток. Но нас это устраивало. Первого августа мы
собрались на перроне возле нашего вагона, который был прицеплен к московскому
поезду. Вагон был самый старый, закопченный и какой-то помятый. Нас собралось
пятнадцать человек, и мы принялись отдыхать еще не сев в вагон. Догадываюсь, что
за время пути мы здорово утомили попутчиков и проводниц.
Когда наш скрипучий и пропыленный вагон отцепляли на очередной станции, все его
обитатели выползали из него поразмяться, побродить, покурить свободно, купить
что-нибудь. За двое суток дороги и таких остановок все мы опухли от жары и пива,
которое покупали на всех станциях. Когда поезд останавливался где-то в поле и
стоял какое-то время, в окна врывался звон кузнечиков. Мы выскакивали из вагона,
невзирая на протесты проводниц, без разбора нарывали каких-то цветочков, которые
проводницам же и отдавали.
На третий день пути все скисли. Кто-то спал, кто-то играл в карты, я лежал на
верхней полке и смотрел в приоткрытое окно. Когда поезд шел быстро, приятно было
высунуть руку в окно и ладонью резать ветер, изменяя угол наклона ладони... И
ладонь была, как крыло маленького и очень юркого самолета.
Когда мы перевалили за Урал и поехали еще южнее, деревни стали больше, речки
извилистей и уже... На станциях тетки предлагали большую золотую кукурузу и
черные, пахучие семечки. Поезд шел, яблоки у торговок на перронах становились
все крупнее и дешевле. А звук "Г" произносился людьми все мягче и мягче.
Мы совсем изнемогли от постоянных станций, остановок и отставаний от и без того
тягучего графика движения. Жара стояла оглушающая. Со станций, на которых мы
стояли особенно долго, мы из шалости и развлечения ради посылали телеграммы.
Помню, мы долго простояли в городе Сызрань. Меня забавляло название, и я
отправил своим знакомым несколько телеграмм из этого незнакомого мне города.
Одна была такая: "Подозреваемые вами люди в городе Сызрань не проживают", другая
такая "Благодарим спасение детей тчк Сызраньский ОСВОД", и какие-то другие. В
общем, мы пытались развлечься, как могли. Пиво в нас уже не заливалось. Пахло от
нас так, как от каких-то очень пахучих животных. Купе наши стали похожи на
лежбища этих самых животных. Волосы на наших головах был, как проволока. Но все
равно нам было весело, мы ехали отдыхать, и несмотря на то, что уже был август,
все лето казалось еще впереди. Мы же ехали на юг.
И вот так мы ехали, и наш поезд в очередной раз остановился безо всякого
расписания. Я высунулся в окно, и посмотрел по ходу состава. Вагоны тянулись
далеко вперед, и там вдалеке горел красный семафор. Вокруг было чисто поле. Поле
было уже желтое. Сухие колосья кругом, с островками каких-то сорных голубых
цветов. У железнодорожного полотна и возле нашего вагона оказался маленький
дощатый полустанок, длиной с один железнодорожный вагон. К полустанку вела через
поле извилистая дорожка. На полустанке стоял мужичок, довольно высокий, худой и
сутулый дядька. На голове у него была какая-то светлая выгоревшая фуражечка,
одет он был в светло-серую рубаху, с закатанными выше локтя рукавами, рубаха
висела на нем навыпуск, ниже были видны коричневые брюки, и я не помню, что у
него было на ногах. Но все чистое и поглаженное. На брюках даже виднелись
стрелки. На досках ветхого полустанка у ног мужичка лежал большой холщовый
мешок. Дядька курил папиросу и с любопытством, щурясь от дыма, рассматривал
большой поезд дальнего следования, который явно случайно там остановился и был
ему в диковинку.
Я лежал на своей верхней полке, высунулся в окно и разглядывал мужичка. Так же
делали многие...
- Дед, чем торгуешь? - спросил я, каким-то не особенно свойственным мне образом.
Мне казалось, что так обратиться будет проще и как бы народнее, что ли.
- Да ничем, сынок, - сначала пожал плечами, а потом ответил дядька - еду только
торговать.
- Так давай, садись, а то поезд уйдет! - сказал кто-то из другого окна.
- Не-е-е, куда там! - ответил человек с полустанка. - Вы-то вон куда едете, а я
в район на базар. Щас дизель подойдет, и поеду, - он говорил немного смущенно,
но улыбался.
- А чё в мешке-то, дед? - послышалось еще откуда-то. - Кота, небось, везешь
продавать.
- Лапти, ребята. Лапоточки, - услышали мы.
- Покажи, а! - крикнул я.
Он нагнулся, медленно развязал мешок и достал пару настоящих лаптей с длинными
плетеными вязками. Лапти были настоящие, такие, в каких Емеля ездил на своей
печи, и даже еще более настоящие.
- Ух ты! - восхитился я. - Продай, дед.
- Да покупай на здоровье, только зачем они тебе?
- Погоди, дед, - крикнул я. - Я сейчас.
Я соскочил с полки, схватил деньги и побежал к выходу из вагона.
- Куда, куда? - закричала проводница в тамбуре. - Сейчас поедем уже.
- Я мигом, мне надо, - крикнул я, проскочил мимо нее и спрыгнул на полустанок. -
Ну дед, давай, сколько стоят твои лапти?
- А какая у тебя нога?
- Да какая разница, давай любые.
- Погоди, погоди, сынок, - он внимательно посмотрел на мои ноги и полез в свой
мешок. - Сейчас.
- Дед, да давай любые уже, а то поезд уйдет, - торопил я.
- А дамских у вас нету? - кричали наши девчонки из окна вагона и смеялись.
- Вот, - наконец сказал дяденька, достал аккуратные лапти и протянул мне. - С
тебя, сынок, (тут он сказал какую-то совсем маленькую цену, ну, например, три
рубля, я не помню точно).
- Отлично! - сказал я, представляя, как повешу эти лапти на стенку у себя в
комнате. - Вот, держи, - и я протянул ему купюру (ну, например... десять).
- Ой, у меня сдачи не будет, я еще не наторговал, - сказал тот в ответ.
- Все, давай в вагон, зеленый дали, - крикнула мне проводница.
Я растерялся и не знал, что делать.
- Возьми еще, - засуетился мужик - пригодятся, может быть.
- Давай, бери весь мешок, - кричали мои приятели, - потом еще наваришься...
- Да не надо, дед. Мне одной пары достаточно, - засмущался от всего этого шума
я.
- Так сдачи-то нету, - растеряно твердил дядька.
- Да брось ты, - махнул рукой я, - ерунда.
- Как это брось? Такие деньги! Мне не надо! - даже испуганно быстро ответил он.
Тут поезд лязгнул вагонами, натянулся и тронулся, я со своими лаптями добежал до
подножки и вскочил на нее. Наш вагон был последним...
- Да как же?! Возьми деньги, сынок! Лапти себе оставь, на здоровье, - услышал я
и оглянулся. Дяденька быстро шагал по полустанку за медленно ускоряющимся
вагоном. Он шел с протянутой рукой, в которой были деньги.
- Отец, оставь себе! Все нормально! - крикнул я.
Он быстро дошел до конца полустанка, сбежал по ступенькам вниз и зашагал по
земле все быстрее и быстрее, не опуская руки. Он смотрел мне в глаза. В этих
глазах были смятение, стыд и непонимание. Поезд шел все быстрее. Он побежал, все
не опуская руки. Потом стал отставать, но бежал.
- Сынок, весь сенокос в них проходишь! - крикнул он, пробежал еще несколько
шагов, остановился и медленно опустил руку. Я долго видел его, стоящим
неподвижно...
Как же мне потом было стыдно! Я даже ушел в туалет и коротко расплакался. Мне
было тошно и не хватало воздуха от стыда. Как я мог так сделать?.. Не
ресторанному же халдею я оставил щедрые чаевые... Я ругал себя за ту манеру, с
которой говорил с тем человеком, за то, что обращался к нему на "ты". Хотя было
видно, что он этого даже не заметил, не обратил на это внимания.
Я терзался тогда от того, что прикоснулся к чему-то большому, и, как выяснилось,
важному и не чужому мне... Но коснулся глупо, бессмысленно и пошло... Когда мы
доехали к вечеру до какого-то большого города, я уже успел успокоится, поспать.
Мы купили в том городе такое вкусное мороженое, что я до сих пор помню его вкус.
Ну и пиво тоже купили. На следующий день мы добрались до моря, и, как
сумасшедшие, купались до самой ночи.
Когда сибиряки едут с юга домой, они почти всегда везут с собой фрукты. Эти
фрукты тяжело везти, они бьются, дают сок, их так трудно упаковывать. И из всех
этих персиков, абрикосов или медовых, больших груш до Сибири в более или менее
приличном виде доезжает едва половина фруктов. Но их везут даже не для того,
чтобы угостить родственников и знакомых, и даже не для себя. А просто невозможно
отказать себе в покупке свежайших этих плодов, когда их так много, они дешевы, а
главное, что они растут прямо на глазах, и можно посмотреть на сами деревья,
увидеть валяющиеся в траве, истекающие соком персики или сливы. Увидеть, пнуть
упавший плод ногой, и спугнуть тем самым пару ленивых южных пчел, которые совсем
не похожи на поджарых и мускулистых сибирских коллег.
Еще фрукты везут сибиряки для того, чтобы при родственниках или знакомых вынуть
из ящика яркий, мохнатый, но помятый от дорожных приключений персик и сказать:
"Вот, позавчера сам с ветки сорвал. А сколько их там валяется, скажи, Галя!"
- Ой, там эти сливы и яблоки прямо на улице валяются, никто их не берет. У нас
на рынке хуже продают, - подтверждает Галя. - Могли бы хоть варенья наварить, а
то все пропадет.
- Да жизни они там не знают!
Вот ради этих слов и везут тяжелые фрукты, доплачивая за перевес багажа,
беспокоясь и надрываясь.
Ради таких слов многое делается в Сибири. "Да они там жизни не знают" - звучит в
Сибири по поводу всех не сибиряков. И в этих словах всегда есть не высокомерие,
а какое-то снисходительное сочувствие, этакая жалость с едва заметной улыбкой на
губах. С такой улыбкой смотрят взрослые и мудрые на неопытных и глупых. Сибиряки
позволяют себе пожалеть всех: южан за то, что они не знают жизни и ничего
серьезного и трудного не пережили, москвичей за то, что у них там, в Москве,
суета, и жизни нет, питерцев за то, что они сильно умные, но настоящей жизни не
знают, китайцев за то, что их много, японцев за то, что у них мало земли и они
сами маленькие, желтые и странные, индусов за то, что те какие-то бесхарактерные
и неприспособленные всё к той же жизни, американцев за то, что те, как говорят
знающие люди, дураки и у них там не жизнь, африканцев за то, что они бедные,
неграмотные, черные и у них там жарко, французов за то, что у них все шиворот
навыворот, а простоты жизни нет, ну, чтобы по-простому, латиноамериканцев всех
вместе, без разбора, за то, что они там где-то далеко, чего-то там танцуют,
поют, а какая там у них жизнь - не понятно. Немцев сибиряки уважают, но тоже
жалеют за их аккуратность за то, что они там постоянно работают, за то, что у
них все качественно получается, но жизни-то все равно нет...
- Что же это у них там делается?! Страх-то какой, - скажет какая-нибудь
сибирская тетка, глядя по телевизору американский фильм, где какой-нибудь маньяк
хитроумно, жестоко выслеживает и убивает одну красивую женщину за другой, на
фоне Нью-Йоркских дебрей, а герой фильма - полицейский - все время отстает от
него на пол шага. Или смотрит фильм, вообще, про вампиров... Смотрит она такое
кино: "Вот надо было до такого дожить, что делают?! - бормочет она и качает
головой.
А у нее самой старшего сына давно уже убили топором в какой-нибудь корявой
пьяной драке, убили не со зла, а так... Дочь торгует на рынке не весть чем, и
живет то с одним, то с другим, и пьет, не шутит. Младший сын сидит в тюрьме за
то, что по глупости с друзьями что-нибудь украл, или угнал машину, или избил
кого-то до полусмерти. А ее муж умер недавно, но всю их жизнь он пил, гонялся за
ней по двору, а если догонял, бил...
- И еще показывают такое! - скажет она сама себе, выключая телевизор, когда кино
закончится. Скажет сама себе, потому что сказать-то больше некому. Скажет, и
пойдет чем-нибудь заниматься на кухне, позвякивать кастрюлями, что-нибудь
засаливать, варить или просто ковыряться, так, по привычке...
Как и когда выработалось в Сибири и у сибиряков то самое "знание" и понимание,
что есть "Настоящая жизнь"? Как укоренилось четкое понимание, что значит вести
себя "по-сибирски" и "не по-сибирски". Границы этих правил ясны и проведены
четко, в отличие от неясности и размытости границ самих сибирских территорий.
Каждый сибиряк знает, что он сибиряк, а значит, он обладает особенными
качествами, и он знает эти качества... Сибиряк знает, что уже по факту места
рождения он верный друг и честный товарищ, он открытый и мужественный человек,
обязательно щедрый, готовый отдать и снять с себя последнее. Сибиряк - человек с
острым чувством справедливости. Он обладает некой широкой душой и еще всем
известным сибирским здоровьем. Если он ест, значит ест, если пьет, значит пьет.
Он знает, что мелочность это плохо и ее в нем нет. Сибиряк на многое закрывает
глаза, не суетится, и готов открыть душу при любом удобном случае всякому
хорошему человеку. Но он не прощает вероломства, жестоко на всю жизнь обижается
на ложь, подлость и двуличие. Не терпит жадности и просто продуманной
прагматичности. В любом аккуратном, тихом и не пьющем человеке сибиряк готов
увидеть хитрость, жадность и высокомерное презрение к себе.
Сибиряку так важно ощущать в себе эту особенность, всячески ее в себе п
...Закладка в соц.сетях
