Жанр: Драма
Реки
...отпечаток детской ноги. След,
который меньше всего сочетается с лютым холодом.
Так вот: стучит трамвай, гремит и лязгает, но между всеми этими постоянными
звуками все равно слышна тишина. Это холод. Холод.
Как же страшно выходить в такой мороз. Пугает сама цифра. Пугает показание
термометра. Или, когда слышишь по радио, что температура воздуха -42С°, это
пугает само по себе. Выходя в такой мороз страшно сделать первый шаг, первый
вдох. Но вот ты шагнул, потом вдохнул и ничего страшного, ничего особенного. Не
холодно. Совсем!
Я помню, как я первый раз выпил водки. Я боялся этого. Я же помнил с детства,
как кривились и морщились от водки взрослые и сильные мужчины, в том числе мой
дед и отец. Я помнил как, выпив водки, кашляли и до слез теряли дыхание хрупкие
героини кинофильмов или иностранцы в тех же фильмах. Я боялся не выдержать
испытание глотком водки. Но вот мне наливают, на мой взгляд, очень много водки.
И я вроде бы взрослый, если мне можно выпить водки. И отказаться и сбежать уже
нельзя, к тому же я чувствую, что это точно важная веха в моей жизни, и что
назад дороги нет. И вот я беру рюмку, и вот поднимаю... и вот я пью и уже глотаю
ВОДКУ... И ничего страшного! Она легко льется в горло, и ничего ужасного не
происходит, и вот он, вкус водки... С этим вкусом жизнь уже идет дальше...
Вот так же и мороз. Кажется, что его нет, как в первую минуту в бане, куда
заходишь, и нельзя поверить, что там почти температура, при которой кипит вода.
Потом сухой жар охватывает тебя... Так же и мороз. Выходишь из дома и не успеваешь
дойти до соседнего, как рука в рукавице тянется к лицу, и закрывает нос, шея и
плечи как-то сами ссутуливаются и...
Водка также, проявляется вскоре, но не сразу. И вкус её становится фактором
второстепенным...
Нет, нет, когда я бывал на юге у моря, я рассказывал про снежные крепости,
снежки, про каток и хоккейную площадку на школьном дворе, про строительство и
заливание горки и про катание с этой горки. Катание до предела сил и до
последнего человека.. В смысле, пока всех не позагоняют домой. Самостоятельно
никто не уходил. Я рассказывал про катание на лыжах и санках. Врал, конечно, что
у нас есть высокие горы, врал, что снега насыпает за зиму до второго, а то и до
третьего этажа, и что сосульки бывают по пять метров. Я видел, ребята
завидовали.
Я рассказывал им про то, как сильно болят пальцы на ногах, когда накатаешься на
коньках и не заметишь, что пальцы в тесных ботинках коньков совсем одеревенели
от холода. Я им говорил, что когда засовываешь замерзшие ноги в холодную воду,
вода кажется горячей. Они удивлялись, не очень верили, но завидовали и этому.
Как они могли представить себе такое, когда я сам не мог представить себе, как
может быть не жарко на юге у моря. Я не мог тогда представить себе южной зимы. И
я не мог тогда понять, что можно жить без морозов. Что мороз - это не
обязательно.
На меня огромное впечатление произвели рассказы Джека Лондона. Мне было лет
двенадцать, я прочел несколько рассказов, был потрясен и за год прочел собрание
сочинений Лондона... Я даже прочитал все рассказы про южные моря, не очень
понятный мне тогда роман "Мартин Иден", и прочую тягомотину типа "Маленькой
хозяйки большого дома". Но северные рассказы поразили меня. Поразили тем, чем и
должны были поразить, то есть, ощущением всепроникающего холода. Рассказ "Белое
безмолвие" был таким, что когда я прочел его, я отложил книжку и не мог придти в
себя, все думал и думал, думал и думал.
В рассказах Джека Лондона были, например, такие повторяющиеся детали, как
замерзшие спиртовые градусники. Неоднократно герои его рассказов, выйдя из
хижины, глядели на такой градусник и видели, что он замерз на отметке... Не помню
точно, на какой. Или также неоднократно в том или ином рассказе говорилось,
например, что Мейлмуд Кид плюнул, и услышал треск, это слюна замерзла еще на
лету.
Но больше всего меня поразил рассказ, где один молодой парень пошел из одного
поселка в другой на вечеринку, как раз в такой мороз, когда градусник замерз, и
слюна замерзала. Идти было недалеко, он пошел, а за ним увязалась собака. Он
шел, и, переходя через реку, попал в полынью, и намочил ноги. Нужно было
непременно просушить обувь, иначе смерть. Он быстро собрал дров, спички были при
нем, костер даже начал уже разгораться, как вдруг с сосновой ветки упал снег и
погасил костер. Просто он сложил костер прямо под деревом. Он снова сложил
костер и попытался его зажечь, но пальцы уже не держали спички и вообще не
слушались от холода. Дыханием уже невозможно было их отогреть, тогда герой
рассказа стал гоняться за собакой, которая так и не уходила от него. Он хотел
поймать собаку, разрезать ей живот, и согреть пальцы в горячих внутренностях. Он
пытался, но собака уворачивалась, в конце концов, парень сел и замерз, не дойдя
совсем немного до дома, где его знакомые веселились и поджидали его.
Я читал эту историю и пытался понять и представить, как такое возможно, и что
при этом должен чувствовать человек. То есть, наш мороз был морозом, в котором я
родился и жил. А тот мороз, который был там в рассказе меня пугал. То есть, я
реагировал на холод Джека Лондона так же, как любой нормальный человек. Так же,
как тот, кто родился и живет там, где даже не бывает снега.
Когда из-за низкой температуры отменяли занятия в школе мы бежали в кино, или
даже просто играть во двор... А там Аляска, собачьи упряжки и настоящий
смертельный холод. А у нас нормально. Нормально!
Сколько бы американские актеры не пытались изобразить русских в кино, у них
ничего не получается. Чаще всего Россию изображают занесенную снегом. А если
снег - значит зима, а если зима - значит холодно, а если холодно - значит герои
должны быть тепло одеты. А что значит быть тепло одетым по-русски? Как проще
всего изобразить русского человека зимой? В шапке-ушанке! И тут можно пригласить
лучших консультантов, купить настоящую шапку, и даже поехать снимать кино в
Россию зимой, все равно у американца не получится надеть шапку-ушанку, как надо.
Она на американце всегда будет не по размеру, не того цвета, да и вообще будет
неуместна. Американец никогда не сможет надеть шапку так просто, и не думая об
этом, как сибиряк. А самое главное, он никогда не почувствует в шапке ее
обязательной необходимости, как чувствуем это мы...
У меня был приятель в родном городе, папа которого африканец. Когда-то,
студентом, он приехал в Новосибирск, познакомился с красивой студенткой, которая
изучала там французский язык, в результате появился мой приятель. Он очень
темнокожий человек, и по нему сильно видно, что Африка для него не чужой
континент. Но, как-то я не придавал этому значения. Мы ходили с ним в соседние
школы, частенько играли вместе, и так далее. Он был просто наш товарищ, такой
же, как мы, и ничем особенным не отличался. Он одевался и носил шапку, как надо.
Он был сибиряк. В нашем городе совсем не было чернокожих людей... Он был наверное
единственный. Но он был сибиряк.
Когда же я с родителями приехал в Москву зимой и увидел в первый раз в жизни
чернокожих, я подумал: "Вот какие они, негры!" Они одеты были в какие-то нелепые
пальто, замотаны были в полосатые шарфы, и на головах у них торчали яркие
вязаные шапочки с помпонами. Они шли по улице, веселились, и все подряд
фотографировали. Я потом рассказывал про них тому моему приятелю...
- Ты знаешь, они одеты были, как клоуны, - смеялся я. - как они в такой одежде
не замерзали.
- Да-а-а, - говорил мой более, чем смуглый товарищ, - простудятся, тогда поймут.
Он, в своей потертой, каракулевой ушанке и в помятых валенках, совершенно не
ассоциировался с теми иностранными темнокожими людьми, что я видел на московской
улице. Шапку он носил правильно.
Когда мы встретились с ним в студенческие годы, он мне рассказал, что служил в
армии недалеко от Байкала... А точнее, за Байкалом.
- Однажды, - говорил он, улыбаясь, - зимой, в воскресный день, мы за территорией
воинской части стали играть в снежки. Погода была хорошая, нас отпустили из
части в город. Мы шли по дороге и вдруг стали играть в снежки. А красота такая!
Лес кругом, снега свежего полно, солнышко, до города идти далековато. Да и
городок-то такой маленький. Ты представляешь себе, где это вообще? За Байкалом
вообще! Глухомань! И вдруг едет машина военная. Мы стали от снега отряхиваться.
Машина - это значит начальство. И вдруг эта чертова машина останавливается,
оттуда выглядывает генерал в папахе и зовет меня. Я к нему подбегаю и
докладываю: "Товарищ генерал, рядовой такой-то (не помню теперь его фамилии, но
фамилия такая простая и очень русская) по вашему приказанию прибыл". Вот так
говорю и вижу, что генерал-то с похмелья и к тому же уже пьяный. Посмотрел на
меня генерал, широко перекрестился, захлопнул свою дверь и уехал, не сказав ни
слова...
Я помню свою кроличью шапку. Она уже была не новая, её отдал мне донашивать дед
или отец. Черная кроличья шапка, которая выдержала такие испытания! Она быстро
стала бесформенной, точнее, принимала любую форму легко. Утром, придя в школу, я
сминал её и заталкивал в рукав. После уроков мы бегали и кидались шапками, или
то одной, то другой шапкой, в том числе периодически и моей, играли в футбол,
точнее, просто пинали её по коридору школы. Моя шапка каждый день намокала от
снежков и пота, а за ночь высыхала на батарее. Эта шапка выдерживала все и
оставалась шапкой-ушанкой. О её красоте я не задумывался, но то, что она была
крепкая - это точно.
Пропала эта шапка, продержавшись на моей голове две зимы. Пропала весной. Мы с
друзьями пошли смотреть ледоход. В конце марта или в первых числах апреля лед на
нашей реке взрывают, чтобы он сошел раньше, и не было уж совсем сильных
паводков. Мы пошли на мост, потому что кто-то сказал, что лед утром взорвали.
Мы стояли на мосту и смотрели вниз. Народу было много. Ледоход так шумел под
нами, что приходилось кричать. Огромные темные куски льда быстро ползли,
раскалывались о каменные опоры, казалось, что мы стояли на носу ледокола,
который шел вперед и колол арктический лед. Зрелище было столь завораживающим,
что мы смотрели и смотрели. И еще где-то в глубине души я хотел, не надеялся, а
именно хотел, увидеть, как ледоход закончится. И я даже пытался представить
себе, как вдалеке блеснет чернота открытой и свободной ото льда воды, и
последние льдины проползут под мостом, и потом скроются вдали.
День был солнечный и ветреный, такой день, когда можно зайти за угол дома,
спрятаться от ветра, прижаться спиной к чуть-чуть согретой солнцем стене и
почувствовать всем сердцем радость прихода весны и тепла... Стоять, жмуриться и
улыбаться. Причем, улыбаться такой улыбкой, какой улыбается солнышко на детских
рисунках. Я, когда был маленький, как и все рисовал солнцу глаза, нос и рот... И
солнце всегда улыбалось.
День был солнечный, и я то снимал шапку, то надевал её снова. И вдруг выронил
её, и она полетела вниз. Мост, который якобы построили пленные японцы, высокий,
высокий. Шапка летела вниз долго и упала на льдину. Льдина скользнула под мост,
я перебежал на другую сторону и долго смотрел, как уплывала на льдине моя шапка.
Лед трещал, ломался, было так много движения, и картина ледохода беспрерывно
менялась, но я долго видел, как крохотным черным пятнышком уплывала по реке моя
старая шапка. Как страшно было видеть, как привычный и родной мне, такой простой
предмет, моя шапка, вдруг, стала частью мощной стихии.
Меня поругали за шапку, весну я доходил в лыжной шапочке, я дальше уже не помню
точно... Только родителям я не рассказал, что случилось, просто сказал, что шапка
пропала в школе и все. Про ледоход я не стал говорить. Опасался.
Я отлично запомнил, как уплывала моя шапка. Мне тогда было неведомо, куда течет
река. Она мощно текла куда-то в даль. Это потом я узнал, а точнее, осознал и
почувствовал, что моя река и река на карте имеют одно название не случайно. Вот
на эту речку нанизаны три города, а дальше она вливается в совсем большую реку,
и течет эта река еще дальше, и в основном по безлюдным сибирским километрам.
Как странно. Я ведь и тогда, стоя на мосту, не думал, что моя шапка будет так
плыть, плыть и потом попадет в море, и там её проглотит акула, а потом эту акулу
поймают туземцы, вскроют ей брюхо, а там моя шапка. То-то они бы удивились. Я
так не думал. Было ясно, что никаких акул там дальше, вниз по нашей реке, нет и
быть не может, и теплое море и острова с туземцами тоже совсем в другой стороне.
Так что, какой смысл фантазировать.
А когда мы с папой плыли на теплоходе по Черному морю, папа предложил написать
записку, засунуть её в бутылку, бутылку хорошо закупорить и бросить в море.
Просто так, приключения ради. Как я был рад! Я аккуратно написал в записке свои
фамилию, имя, возраст, номер школы и класс. Написал название нашего города. И
больше не знал, чего еще написать. Но, мне кажется, что этого было совершенно
достаточно. Мы бросили бутылку за борт, и фантазия разыгралась невероятно. Я
несколько лет сладко думал о той бутылке и даже чего-то ждал... А в нашу реку я не
видел смысла бросать бутылку с запиской.
Как же странно! Огромная территория Сибири... Её размеры трудно представить, а
осмыслить, по-моему, совсем нельзя, но на всей этой территории от Урала до
Байкала нет никаких... Я даже не знаю, как сказать... Ну нет никаких удавов или
просто сильно опасных ядовитых змей. Нет тарантулов и сколопендр, нет даже
скорпионов. На всей территории Сибири не встречаются какие-нибудь удивительные и
опасные животные. Их там нет. Нет каких-нибудь опоссумов или утконосов, нет
каких-нибудь редких ленивцев или муравьедов. То есть таких, за которыми гонялись
бы зоологи, и владельцы зоопарков мечтали бы о таких. Нет даже ядовитых лягушек
или гигантских черепах. Есть только зайцы, лисы, косули, лоси, барсуки, волки и
медведи. Их, конечно, видели не многие, но чучела этих животных пылятся по всей
Сибири в краеведческих музеях. Причем, от Урала и до Байкала водятся, в общемто,
одни и те же животные. Одни и те же! А в речках и озерах нет, и не будет
пираний или хотя бы гуппий. Я не говорю про дельфинов, акул или скалярий. Хотя
бы одна медуза. Маленькая! Хотя бы крохотный кальмар или осьминог. Пусть не
сейчас. Пусть бы дедушка хоть раз сказал бы, что он помнит, как в нашей реке
водились электрические скаты, пусть маленькие, пусть не красивые... Нет! Только
барсуки и медведи, которых никто не видел. А в водоемах только пескари, ерши, да
окуньки.
Лес за городской чертой не страшил, не тревожил воображения, там невозможно было
нафантазировать себе гориллу или анаконду. Некий волк, которого конечно можно
было себе представить и его побояться, все же очень был похож на нормальную,
только очень уж злую собаку. Его можно было бояться только совсем в раннем
детстве. Тех медведей, которых я видел в цирке, их вообще бояться было нельзя.
Они были худосочные, в намордниках, бегали на задних лапах, как-то комично
вихляясь, и попрошайничали. Еще они плохо ездили на велосипедах и еще хуже
играли в хоккей. В смысле, медведи играли в хоккей хуже, чем мои друзья и я, а
на велосипеде ездили, как трехлетние дети. Зачем такое показывать в цирке?
Конечно, когда-то по Сибири ходили мамонты, этакие огромные, волосатые слоны. Но
все это было уж совсем давно, тогда и про динозавров можно фантазировать с тем
же успехом.
Еще, на всей сибирской земле нет, и никогда не было ни одного рыцарского замка.
Никогда никакие крестоносцы не доходили сюда. Здесь не было великих сражений, да
и вообще, практически никаких сражений не было. Рыцари и крестоносцы были бы
очень полезны для каких-то неведомых ощущений. Романы Вальтера Скотта были
далекими, события происходили в его книгах там, в недосягаемых пределах... Я читал
эти книги, смотрел фильмы, мы с друзьями делали из штакетника себе мечи, щиты из
фанеры или из крышек от кастрюль и ведер. Делали луки и играли в Робин Гуда.
Уверен, что британские мальчишки тоже это делали и делают. Но вот интересно, с
каким чувством я играл бы в крестоносцев или в Ричарда Львиное сердце, или
Короля Артура, зная, что он когда-то жил в моем городе, здесь сражался,
устраивал турниры, а недалеко от Предзаводского района стоят руины его замка. И
к тому же там, где жили рыцари, все-таки, водились драконы и единороги.
Даже наш Александр Невский разбил крестоносцев очень далеко от моего города, и
не в Сибири. (Кстати, хоть Александр Невский был и наш, и разбил крестоносцев,
но крестоносцы были нам, мальчишкам, интереснее. Интереснее своими рогатыми
шлемами, длинными мечами... вообще интереснее.)
До Сибири не дошел даже Наполеон, я уже не говорю про греков и римских
легионеров. Здесь никогда не было пиратов. Душегубы и разбойники конечно были.
Но чего хорошего в мужике с бородой, в тулупе, с топором, который грабит, в
общем-то, такого же, только без топора. В это играть или думать об этом было не
интересно. В это невозможно было играть.
А что же было в Сибири? Было все то, что мы изучали по истории родного края. То
есть, был Ермак со своими казаками. Это было не плохо, только Ермака быстренько
убили, и он, если быть точным, не дошел и близко до того места, где родился мой
дед, отец и я.
Потом были поселенцы из разных российских губерний. Но эти поселенцы совсем не
похожи были на героев Фенимора Купера. Они не ехали в фургонах, не носили шляп,
не стреляли из винчестеров и не сражались с индейцами. Не сражались, потому что
не было этих самых индейцев.
Потом в Сибири нашли невиданные полезные ископаемые и из-за этого вся карта моих
родных мест усеена черными квадратиками, треугольничками, кружочками.
Дальнейшая, а точнее, ближайшая история - это история оснований и строительств
комбинатов, заводов, шахт. Как же трудно было запомнить, удержать в памяти, хотя
бы для одного урока, чтобы после этого урока все напрочь забыть... То есть, как
трудно было запомнить важные даты, когда нашли уголь или руду, кто нашел, когда
построили тот или иной комбинат, и кто его строил, сколько еще осталось в нашей
земле запасов угля, руды и еще каких-то полезных ископаемых. Как трудно было все
это учить и еще труднее это любить! Несколько успокаивала та информация, что
руды, угля и прочего у нас было так много, как нигде в мире. Вот это было
запомнить легко. Но лучше был бы хотя бы один рыцарский замок, а дедушка
сохранил бы какую-нибудь ржавую шпагу или мушкет.
Кода-то через мои родные места, правда когда еще не было моего родного города,
провезли декабристов. А во время гражданской войны в нашем городе даже стоял
адмирал Колчак. Но эти факты меня ни раньше, ни сейчас особенно не вдохновляли и
не подпитывали. Эти события не оставили никаких следов ни в городе, ни в моей
жизни.
Зато на границе того района, где я прожил довольно долго и другого района, где я
никогда не жил, есть тюрьма. Её называют "Пятёрочка". Просто тюрьма N5. Она
обнесена обычной беленой стеной с вышками и колючей проволокой, прожекторами и
прочими атрибутами. Эта тюрьма здесь давно, в ней "сидят" опасные преступники. И
сколько же таких вот стен и вышек стоит от Урала до Байкала. И как же неведома
мне та жизнь, которая там, за этими стенами. Там другая планета. Я с самого
детства чувствовал особый ужас, который сочился из огней, освещавших
"пятёрочку". От этого света, от того, что за этими стенами происходит, и от той
планетарно другой жизни, которая как-то там идет своим, каким-то ужасным
чередом... От всего этого, как говорится зарекаться нельзя. Но... А что но? Что я
могу про это сказать? Я не буду говорить про ЭТО. Про ЭТО и про Сибирь, в связи
с ЭТИМ, так много сказано. Сказано по-разному...
Не буду говорить, потому что страшно! Страшно каким-то неформулируемым страхом,
как от высоты, когда все пустеет где-то в животе, а потом пустота падает в ноги,
в пятки, и этот ужас сковывает дыхание, сердце, волю... Но страх высоты возникает
даже не от возможности упасть с высоты, а пугает сама высота. Высота пугает
самим фактом... высоты. Если вы, конечно, боитесь высоты. Так же и те стены, и тот
свет... Тот свет когда-то коснулся и истории моей семьи, моего прадеда, других
неизвестных мне родственников, от которых остались только старые фотографии, а
от кого-то не осталось ничего.
В Сибири, конечно, есть Байкал. И всякий сибиряк гордится им. Но я родился и
вырос в Сибири, а увидел это великое озеро только совсем недавно.
Нет, Байкал - это не великое озеро. Великие озера там, в Америке и Канаде. Они
даже так и называются - Великие озера. Они озера и есть. А Байкал, это
совершенно непонятно, что такое. Это какой-то космический объект. Он непостижим,
как непостижима его глубина.
В Сибири нет высоких гор, даже гор средней величины
нет. Их просто нет, как нет экзотических животных и диковинных рыб! Но Байкал
ощущается, как самая высокая скала, неведомая и непокоренная. Скала, которая
просто устремлена вглубь. И нет человеческих сил, чтобы добраться до вершины.
Когда я увидел Байкал, я ничего не понял. Я даже не смог сказать ничего типа:
"Ого!" или "Ух ты!" или дежурного "Какая красота!". Я увидел то, чего не ожидал
увидеть. Не возьмусь описывать этого. Но только думать про Байкал, что это
озеро, просто очень глубокое... Так думать - это все равно, что в каком-нибудь
шапито увидеть дрессированного медведя и думать, что это и есть настоящий
медведь.
Однажды, во время каких-то летних юношеских приключений я был в таком месте,
где-то... в общем, не в Сибири. Так вот, там была старинная каменная выработка.
Многие сотни лет люди добывали там строительный камень. Но это не была шахта.
Просто на вершине холма стали давным-давно брать тот самый камень, и углубились
очень глубоко. Почти правильной формы квадратное углубление, метров пятнадцать
на пятнадцать, увидел я, когда поднялся на вершину холма. Это углубление было
заполнено водой. На поверхности неподвижной воды лежали палые листья. Солнечные
лучи метра на два проникали вглубь, а дальше шла чернильная тьма. Вода была
почти прозрачная, но с какой-то взвесью, которая в солнечном свете напоминала
пыль, зависающую в луче, который пробивается сквозь шторы.
Мои знакомые сказали мне, что там, под водой, глубина больше восьмидесяти
метров, что это очень старинная выработка, но камень уже не добывают более
двухсот лет, и что постепенно яма заполнилась дождевой водой. Восемьдесят
метров! Это впечатляло. Когда мы полезли туда купаться, я понял, что лучше было
бы не знать про эту жуткую глубину. Глубина была столь страшна, что я даже не
решился прыгнуть в воду ни головой вперед, ни ногами. Я осторожно скользнул в
этот странный бассейн. Вода была прохладная. Но эта прохлада меня не обрадовала,
хотя день стоял знойный. В этой прохладе я уже навыдумывал себе и уже успел
почувствовать холод глубины. Я старался плавать по самой поверхности, двигаясь,
как лягушка. Ноги в глубину я не опускал, а распластался и стал максимально
плоским, так и плавал. Я почувствовал тогда, какой беззащитный у меня живот, и
как легко можно схватить меня за него и утащить туда вниз и во тьму. Все
лохнесские чудовища и мурены из фильмов про океанские бездны тут же слились в
один холодный страх. И центром этого страха был мой живот, не прикрытый ни
ребрами, ни даже плавками. Только юность и присутствие друзей остановили меня от
панического бегства из воды. Но купание было коротким.
Байкал вызывал и страх, подобный этому, и восторг, и магнетизм. А главное,
ощущение нехватки сил понять, что же это передо мной. Но только было ясно, что
вот это... то есть, то, что мы называем словом Байкал, мне не принадлежит, не
относится к устройству моей жизни. Это что-то далекое и вечное. А Великие озера
в Америке и Канаде... это озера. Я там не был, но я читал Фенимора Купера "На
берегах Онтарио". Читать было скучно, но интересно, занудливо, но красиво... А
Байкал?.. Ну его, вообще! Он далеко. Он всегда был далеко. А от Москвы до
Байкала дальше, чем от Москвы до Африки. Существенно дальше!
Где-то в Сибири еще лежит до сих пор не найденный Тунгусский метеорит. Но он
как-то не тревожит воображение. Хотя он, конечно, штука интересная. Но не
тревожит потому, что ясно, что его не нашли и не найдут. Никогда! Потому что
там, где он упал, вообще ничего нельзя найти. А предположения о том, что это был
инопланетный корабль, а не метеорит, совсем не состоятельны. Не состоятельны
потому, что нужно допустить, что если инопланетяне долетели до нас, значит они
не дураки. Тогда зачем им приземляться в Сибири, да еще в Тунгусской тайге. Чего
там искать? Да к тому же в тайге такие комары, которые прокусили бы любой
скафандр. Нет! Что-то не тревожит и не вдохновляет меня тунгусская тайна.
Черт возьми, как удивительно повезло итальянцам, у которых страна такая
небольшая, можно сказать, маленькая. Но у них на каждом сантиметре столько
истории, причем, истории со сражениями, гладиаторами, вулканами и мифами. У них
везде море, острова, но в то же время есть и горы со снежными вершинами и
пещеры... Есть известная всему миру итальянская еда... И даже карту Италии любой
человек может приблизительно вспомнить и изобразить карандашиком на бумаге.
А карту Сибири нельзя изобразить, её, этой карты, наверное даже нет. Потому что
нет четких границ. Где они эти границы? Очертания несуществующего острова
сокровищ я помню, хотя этот остров и его карту просто выдумал и нарисовал
Стивенсон. А Сибирь? Где она? Где она начинается и где заканчивается?
Житель Омска может сказать жителю Иркутска, если они встретятся где-нибудь на
черноморском курорте... Он скажет: "Земляк!" А тот будет не против и даже рад. Они
земляки, хотя между их городами легко уляжется вся Европа от Финляндии до
Португалии. Вся Европа со всеми разными языками, диалектами, разными церквями,
политическими устройствами, с разнообразными национальными типами и прочим и
прочим. Ну, представл
...Закладка в соц.сетях
