Жанр: Драма
Ведомство страха
...его расстраивало, когда он видел, как в углу
комнаты, похожей на салон роскошного отеля, тихонько плачет человек. Он
чувствовал себя душевно здоровым, если не считать провала памяти на какое-то
количество лет и непонятного ощущения счастья, словно его вдруг избавили от
какого-то непосильного бремени, - ему было неуютно в обществе людей с явными
признаками перенесенной травмы: дрожанием века, визгливой интонацией или
меланхолией, которая была так же неотделима, как кожа.
Джонс повел его к доктору. Он с безукоризненным тактом выполнял роль ассистента,
секретаря и санитара. У него не было диплома, но доктор иногда допускал его к
лечению простейших психозов. К доктору Джонс испытывал огромное благоговение, и
Дигби понял из его намеков, что какой-то несчастный случай, кажется,
самоубийство больного - хотя Джонс упорно не желал этого уточнять, - позволял
ему смотреть на себя как на заступника великого человека, не понятого
современниками.
Он заливался краской, возмущенно разглагольствуя о том, что он звал "голгофой,
на которую взошел доктор". Было назначено следствие; лечебные методы доктора
далеко опередили его время; встал вопрос о том, чтобы лишить доктора права
практиковать. "Они его распяли", - сказал как-то Джонс. Но нет худа без добра
(при этом подразумевалось, что добро - это он, Джонс): возмущенный столичными
нравами, доктор удалился в деревню и открыл частную клинику, куда он отказывался
принимать пациентов без их личного письменного прошения - даже буйные больные и
те достаточно в своем уме, чтобы охотно предать себя в целительные руки доктора.
- А как же было со мною? - спросил Дигби.
- Ну, вы особый случай, - таинственно пробормотал Джонс. - Придет время, доктор
вам расскажет. В ту ночь вы чудом обрели спасение. Но и вы ведь подписали...
Дигби не мог привыкнуть к мысли, что не помнит, как он сюда попал. Проснулся в
удобной комнате, под плеск фонтана, с привкусом лекарства во рту и все. Он
часами лежал погруженный в невнятные сны... Казалось, он вот-вот что-то вспомнит,
но у него не было сил поймать едва уловимую ниточку, закрепить в памяти внезапно
возникавшие картины, связать их между собой. Он безропотно пил лекарство и
погружался в глубокий сон, который только изредка прерывался странными
кошмарами, в которых всегда появлялась женщина... Прошло много времени, прежде чем
ему рассказали, что идет война, и для этого потребовалось много исторических
пояснений. Ему казалось странным совсем не то, что удивляло других. Например,
то, что мы воевали с Италией, потрясло его, как необъяснимое стихийное бедствие.
- Италия! - воскликнул он.
Бог мой, но в Италию каждый год ездили писать с натуры его две незамужние тетки.
Тогда Джонс терпеливо разъяснил ему, кто такой Муссолини.
Доктор сидел за простым некрашеным столом, на котором стояла ваза с цветами, и
жестом пригласил Дигби войти. В его немолодом лице под шапкой белых как снег
волос было что-то ястребиное, благородное и немножко актерское, как в портретах
деятелей викторианской эпохи. Джонс вышел бочком, пятясь до самой двери, и
споткнулся о край ковра.
- Ну, как мы себя чувствуем? - осведомился доктор. - Судя по вашему виду, вы с
каждым днем все больше приходите в себя.
- Вы думаете? Но кто знает, так ли это? Я не знаю, и вы не знаете, доктор
Форестер. Может, я все меньше и меньше похож на себя.
- В этой связи я должен сообщить вам важную новость, - сказал доктор Форестер. -
Я нашел человека, который может об этом судить. Некую персону, знавшую вас в
прежние времена.
Сердце у Дигби отчаянно забилось:
- Кто он?
- Не скажу. Я хочу, чтобы вы вспомнили сами.
- Вот глупо, - сказал Дигби. - У меня немножко закружилась голова.
- Что ж, естественно. Вы еще не совсем окрепли. - Доктор отпер шкаф и достал
оттуда бокал и бутылку хереса. - Это вас подкрепит.
- "Тио Пепе", - произнес Дигби, осушая бокал. - Видите, память возвращается. Еще
стаканчик?
- Нет, это святотатство - пить такое вино как лекарство.
Новость его потрясла. И почему-то не очень обрадовала. Трудно сказать, какая
ответственность свалится на него, когда вернется память. Человек входит в жизнь
мало-помалу; долг и обязанности накапливаются так медленно, что мы едва их
сознаем. Даже в счастливый брак врастаешь постепенно; любовь незаметно лишает
свободы; немыслимо полюбить чужого человека внезапно, по приказу. Пока память
сохраняла для него только детство, он был совершенно свободен. Это не значило,
что он боялся узнать себя; он знал, что собой представляет сейчас, и верил, что
может вообразить, кем стал тот мальчик, которого он помнил; он боялся не встречи
с неудачником, а непомерных усилий, неизбежных для того, кто преуспел.
- Я ждал, чтобы вы окрепли, - сказал доктор Форестер.
- Понятно.
- Я верю, что вы не захотите нас огорчать.
- Как, он уже здесь?
- Она уже здесь, - сказал доктор.
Дигби почувствовал громадное облегчение, когда в комнату вошла посторонняя
женщина. Он боялся, что дверь отворится и войдет целый отрезок его жизни, но
вместо этого появилась худенькая хорошенькая девушка с рыжеватыми волосами,
очень маленькая девушка - может быть, она была слишком мала, чтобы он мог ее
запомнить. Она была не из тех, кого ему надо бояться, он был в этом уверен.
Дигби встал, не зная, чего требует вежливость: пожать ей руку или поцеловать? Он
не сделал ни того, ни
другого. Они смотрели друг на друга издали, и у него тяжелыми ударами билось
сердце.
- Как вы изменились, - сказала она.
- А мне все время говорят, что я совсем пришел в себя...
- Волосы сильно поседели. И этот шрам... Тем не менее вы выглядите гораздо моложе,
спокойнее.
- Я здесь веду приятную, спокойную жизнь.
- Они с вами хорошо обращаются? - с тревогой спросила она.
- Очень хорошо. - У него было чувство, будто он пригласил незнакомую женщину
пообедать и не знает, о чем с ней говорить. - Простите. Это звучит грубо. Но я
не помню, как вас зовут.
- Вы меня совсем не помните?
- Нет.
Ему иногда снилась женщина, но та была другая. Он не помнил подробностей, кроме
лица женщины и того, что оно выражало сострадание. Он был рад, что тут была
другая.
- Нет, - повторил он, снова на нее поглядев. - Простите. Мне самому очень жаль...
- Не жалейте, - сказала она с непонятной яростью. - Никогда больше ни о чем не
жалейте!
- Да нет, я хотел сказать... про свои дурацкие мозги.
- Меня зовут Анна, - сказала она. И, внимательно наблюдая за ним, добавила: -
Хильфе.
- Фамилия иностранная.
- Я австрийка.
- Для меня все еще так непривычно... Мы воюем с Германией. А разве Австрия?..
- Я эмигрировала из Австрии.
- Ах, вот что... Да, я об эмигрантах читал.
- Вы забыли даже то, что идет война?
- Мне ужасно много еще надо узнать.
- Да, много ужасного. Но надо ли вам это узнавать? - И повторила: - Вы стали
гораздо спокойнее.
- Нельзя быть спокойным, когда ничего не знаешь. - Он запнулся, а потом сказал:
- Вы меня извините, но мне так много надо задать вопросов. Мы были с вами просто
друзьями?
- Друзьями. А что?
- Вы такая хорошенькая. Почем я знаю...
- Вы спасли мою жизнь.
- Каким образом?
- Когда взорвалась бомба, вы толкнули меня на пол и упали на меня. Я осталась
цела.
- Я очень рад. Понимаете... - и он неуверенно засмеялся. - Я ведь могу не знать о
себе самых позорных вещей. Хорошо, что есть то, чего не надо стыдиться.
- Как странно, - сказала она. - Все эти страшные годы, начиная с тысяча
девятьсот тридцать третьего - вы о них только читали, -они для вас - история. Вы
их не переживали. Вы не устали, как все мы, повсюду.
- Тысяча девятьсот тридцать три... Вот что было в тысяча шестьдесят шестом, я могу
ответить легко... И насчет всех английских королей, по крайней мере... нет, это не
наверняка... Может, и не всех...
- В тысяча девятьсот тридцать третьем году к власти пришел Гитлер.
- Да, теперь помню. Я много раз об этом читал, но даты почему-то не западают в
память.
- И ненависть, как видно, тоже.
- Я не имею права об этом судить. Я этого не пережил. Такие, как вы, имеют право
ненавидеть. А я - нет. Меня ведь ничего не коснулось.
- А ваше бедное лицо? - спросила она.
- Шрам? Ну, я мог получить его и в автомобильной катастрофе. В сущности, они
ведь не собирались убивать именно меня.
- Вы думаете?
- Я человек маленький... - он чувствовал, что говорит глупо и бессвязно. Все его
предположения оказались несостоятельны. Он с тревогой спросил: - Я ведь человек
маленький, не так ли? Иначе обо мне написали бы в газетах.
- А вам дают читать газеты?
- О да, ведь это же не тюрьма. - И он повторил: - Я человек маленький...
Она уклончиво подтвердила:
- Да, вы ничем не знамениты.
- Я понимаю, доктор не позволил вам ничего мне рассказывать. Он говорит, что
надо дать моей памяти восстановиться самой, постепенно. Но мне хотелось бы,
чтобы вы нарушили правила только в одном. Это единственное, что меня беспокоит.
Я не женат?
Она произнесла раздельно, стараясь дать точный ответ, не говоря ничего лишнего:
- Нет, вы не женаты.
- Меня ужасно мучила мысль, что мне придется возобновить отношения, которые так
много значат для кого-то другого и ничего не значат для меня. Что на меня
свалится Нечто, о чем я знаю из вторых рук, как о Гитлере. Конечно, новые
отношения - это совсем другое дело. - И он договорил со смущением, которое
нелепо выглядело при его сединах: - Вот с вами у меня все началось сызнова...
- А теперь вас уже больше ничего не тревожит?
- Ничего. Разве что вы можете выйти в эту дверь и никогда больше не вернуться. -
Он все время то смелел, то снова отступал, как мальчик, еще не умеющий
обращаться с женщинами. - Видите ли, я ведь сразу потерял всех своих друзей,
кроме вас.
Она спросила почему-то с грустью:
- А у вас их было много?
- Думаю, что в мои годы их набралось уже немало. - И он весело спросил: - Ведь я
же не какое-нибудь чудовище?
Но развеселить ее он не мог.
- Нет, я вернусь. Они хотят, чтобы я приходила. Им надо тотчас же знать, когда к
вам начнет возвращаться память.
- Еще бы. Вы единственный след к моему прошлому, который у них есть. Но разве я
должен оставаться здесь, пока я все не вспомню?
- Вам же будет трудно там, за этими стенами, ничего не помня.
- Почему? Для меня найдется уйма работы. Если меня не возьмут в армию, я могу
поступить на оборонный завод.
- Неужели вам снова хочется в это пекло?
- Тут так мирно и красиво. Но, в конце концов, это просто отпуск. Надо приносить
какую-то пользу. - И он стал развивать свою мысль: - Конечно, мне было бы куда
легче, если бы я знал, кем я был и что умею делать, Не может быть, чтобы я был
богатым бездельником. В моей семье не водилось таких денег. - Он внимательно
смотрел на нее, пытаясь отгадать свою былую профессию. - Разве я могу быть в
чем-то уверен? Адвокатура? Скажите, Анна, я был юристом? Почему-то мне в это не
верится! Не представляю себя в парике, отправляющим какого-нибудь беднягу на
виселицу,
- Нет, - сказала Анна.
- Я никогда не хотел быть юристом. Я хотел быть путешественником,
исследователем, но это вряд ли сбылось. Даже несмотря на бороду. Они утверждают,
будто у меня и раньше была борода. Медицина? Нет, мне никогда не хотелось
лечить. Слишком много видишь мучений. Ненавижу, когда кто-нибудь страдает. - У
него снова началось легкое головокружение. - Я просто заболевал, мне становилось
дурно, когда слышал, что кто-то страдает. Помню... что-то было с крысой.
- Не насилуйте себя, - сказала она. - Напряжение вам вредно. Куда вы торопитесь?
- Да нет, это ведь ни к чему не относится. Я был тогда ребенком. О чем бишь я?
Медицина... коммерция... Мне не хотелось бы вдруг вспомнить, что я был директором
универмага. Что-то меня это тоже не греет. Мне никогда не хотелось быть богатым.
Кажется, я просто хотел... достойно жить.
Длительное напряжение ума вызывало у него головную боль.
Но кое-что он все равно должен вспомнить. Можно вернуть в небытие былую дружбу и
вражду, но, если он хочет под конец жизни что-то совершить, ему надо знать, на
что он способен. Он поглядел на свою руку, согнул и разогнул кулак - рука не
выглядела трудовой.
- Люди не всегда становятся тем, чем мечтают стать, - сказала Анна.
- Конечно нет; мальчишка всегда мечтает стать героем. Великим путешественником.
Великим писателем... Но обычно мечту и реальность связывает тонкая нить неудачи...
Мальчик, мечтавший стать богатым, поступает на службу в банк. Отважный
путешественник становится колониальным чиновником с нищенским окладом и считает
минуты до конца рабочего дня в раскаленной конторе. Неудавшийся писатель идет
работать в грошовую газетенку... Простите, но я, оказывается, слабее, чем думал. У
меня кружится голова. Придется на сегодня прекратить... работу.
Она еще раз спросила с непонятным ему беспокойством:
- С вами здесь хорошо обращаются?
- Я их образцовый пациент, - сказал он. - Интересный случай.
- А доктор Форестер... Вам нравится доктор Форестер?
- Он вызывает почтение.
- Как вы изменились! - Она добавила фразу, которой он не понял: - Вот таким вам
следовало быть раньше. - Они обменялись рукопожатиями, как чужие.
- Вы часто будете приходить? - спросил он.
- Это моя обязанность, Артур, - ответила она.
И лишь когда она ушла, он удивился, почему она его так назвала.
Утром горничная принесла ему завтрак в постель: кофе, гренки, вареное яйцо.
Клиника почти целиком снабжала себя продуктами: у нее были куры, свиньи и
большие охотничьи угодья. Доктор сам не охотился, он, по словам Джонса, был
противником убийства животных, но не был, с другой стороны, доктринером - его
пациентам нужно было мясо, поэтому у него в имении охотились, хотя сам он не
принимал в этом участия.
На подносе лежала утренняя газета. Первые несколько недель Дигби был лишен этого
удовольствия, пока ему деликатно не объяснили, что идет война. Теперь он мог
долго лежать в постели и просматривать последние известия ("Число жертв
воздушных налетов снизилось за эту неделю до 255"), а потом, отхлебнув кофе и
разбив ложечкой скорлупку яйца, снова заглянуть в газету. "Битва в Атлантике..."
Яйцо никогда не бывало переварено: белок твердый, желток густой, но всмятку. Он
снова углубился в чтение: "Адмиралтейство с прискорбием извещает... погиб со всем
личным составом". Масла хватало, можно кусочек положить в яйцо, у доктора свои
коровы...
В это утро, когда он читал, пришел поболтать Джонс. Подняв глаза от газеты,
Дигби спросил:
- Что такое Пятая колонна?
Джонс обожал давать разъяснения. Он произнес длинную речь, упомянув и Наполеона.
- Другими словами, это платные пособники врага? Ну, в этом нет ничего нового.
- Нет, разница есть, - возразил Джонс. - В прошлой войне, кроме ирландцев, вроде
Кейзмента, агентура работала за деньги. Поэтому привлечь можно было только
определенный сорт людей. В этой войне у людей разная идеология. - Стекла его
очков поблескивали на утреннем солнце от педагогического пыла. - Если вдуматься,
Наполеон был побежден маленькими людишками, материалистами: лавочниками и
крестьянами. Теми, кто ничего не видел дальше своего прилавка или хлева.
- Вы не слишком-то горячий патриот, - сказал Дигби.
- Нет, наоборот, - серьезно возразил Джонс. - Я маленький человек. Мой отец
аптекарь и ненавидит немецкие снадобья, которыми был завален рынок. И я также... -
Помолчав, он добавил: - И тем не менее у них есть свое мировоззрение. Ломка всех
старых барьеров, величие замыслов... Все это заманчиво для тех, кто... не привязан к
своей деревне, своему городу и не боится, что их снесут. Для людей с тяжелым
детством, прогрессивного толка, вегетарианцев, которые не любят, когда проливают
кровь...
- Но Гитлер, по-моему, проливает ее вовсю!
- Да, но у идеалистов другой взгляд на кровь, чем у нас с вами. Для них это
закон больших чисел.
- А как на это смотрит доктор Форестер? Он, по-моему, из породы этих людей, -
сказал Дигби.
- Наш доктор чист как стеклышко! - с энтузиазмом воскликнул Джонс. - Он даже
написал памфлет для министерства информации - "Психоанализ фашизма". Одно время,
правда, ходили сплетни... Во время войны не обойдешься без охоты за ведьмами, а
завистники тут-то и подняли вой. Вы же видите - доктор такой живой человек.
Любознательный. Вот, например, спиритизм. Он очень увлекается спиритизмом. С
научной точки зрения.
- Я только что читал о запросах в парламенте, - сказал Дигби. - Там полагают,
что существует и другая Пятая колонна. Люди, которых вынуждают к измене при
помощи шантажа.
- Да, немцы на редкость дотошный народ. Они прекрасно поставили это дело у себя
в стране. Я ничуть не удивлюсь, если здесь они сделают то же самое. Они
учредили, если можно так выразиться, нечто вроде Ведомства Страха и назначили
толковых руководителей. Дело не только в том, что они берут в тиски каких-то
отдельных людей. Важно, что они повсюду распространяют атмосферу страха, поэтому
нет человека, на которого можно было бы положиться.
- Какой-то член парламента считает, что из министерства обороны были выкрадены
важные планы. Их прислали из военного министерства для консультации и оставили
на ночь. Он утверждает, будто утром была обнаружена пропажа.
- Наверно, это как-нибудь разъяснится, - сказал Джонс.
- Уже разъяснилось. Министр ответил, что достойный член парламента был введен в
заблуждение. Планы не были нужны на утреннем совещании, а на дневном они уже
фигурировали, были обсуждены и возвращены военному министерству.
- Эти члены парламента вечно выдумывают небылицы.
- Как вы считаете, не мог ли я быть детективом? Тогда хоть как-то была бы
оправдана детская мечта стать исследователем. В этом сообщении концы с концами
не сходятся.
- А по-моему, все очень логично.
- Член парламента, который сделал запрос, наверно, был информирован кем-то,
знавшим об этих планах. Либо участником того заседания, либо тем, кто был
причастен к посылке или получению планов. Никто другой не мог о них знать. А то,
что они существуют, подтвердил и министр.
- Да, да, это верно.
- Вряд ли кто-нибудь, занимающий такой пост, станет распространять утку! И вы
заметили, что, несмотря на гладкую, уклончивую, как у всякого политика, манеру
выражаться, министр, в сущности, не отрицает, что планы пропадали? Он говорит,
что в них не было нужды, а когда они понадобились, их представили.
- Вы думаете, что у тех было время сфотографировать эти планы? - взволнованно
спросил Джонс. - Не возражаете, если я закурю? Дайте я уберу ваш поднос. - Он
пролил немножко кофе на простыню. - Знаете, такое предположение уже
высказывалось около трех месяцев назад. Сразу после вашего приезда. Я найду для
вас эту заметку. Доктор Форестер сохраняет подшивку "Таймс". Какие-то бумаги
пропадали несколько часов. Историю хотели замять, уверяя, будто произошла
служебная оплошность и бумаги не выходили из министерства. Какой-то член
парламента поднял скандал, заявив, что они были сфотографированы, - его чуть в
порошок не стерли. Он, видите ли, подрывает общественное спокойствие и вносит
панику. Документы ни на минуту не покидали своего владельца, не помню уж, кто он
такой. Один из тех, чьему слову надо верить, не то либо его, либо вас упекут в
тюрьму, и можете не сомневаться, что в тюрьму попадет не он. Газеты сразу же
словно воды в рот набрали.
- Странно, если такая история повторилась снова! Джонс сказал с жаром:
- Никто из нас об этом не узнает. А те тоже будут молчать.
- Может, в первый раз произошла осечка. Может, фотографии плохо получились. Ктото
промахнулся. Они, конечно, не могли дважды использовать одного и того же
человека. Им пришлось ждать, пока они не заполучат второго агента. - Дигби думал
вслух. - Кажется, единственные люди, которых им не запугать и не вынудить на
темные делишки, - это святые или отверженные, кому нечего терять.
- Вы были не детективом! - воскликнул Джонс. - Вы, наверно, были автором
детективных романов!
- Знаете, я почему-то устал. Мозги начинают связно работать, и тут я вдруг
чувствую такую усталость, что впору только уснуть. Наверно, я так и поступлю. -
Он закрыл глаза, а потом открыл их снова: - Надо бы, конечно, изучить тот первый
случай... когда они что-то прошляпили, и выяснить, в чем произошла заминка. -
Сказав это, он и в самом деле заснул.
День был ясный, и после обеда Дигби отправился погулять в сад. Прошло уже
несколько дней с тех пор, как его навещала Анна Хильфе, - он был мрачен и не
находил себе места, как влюбленный мальчишка. Ему хотелось доказать ей, что он
не болен и голова у него работает не хуже, чем у других. Кому же интересно
красоваться перед Джонсом? Шагая между цветущими шпалерами кустарника, он
предавался самым необузданным мечтам.
Сад был запущенный, такой хорошо иметь в детстве, а не людям, впавшим в детство.
Старые яблони росли как дички; они неожиданно поднимались из розария, на
теннисном корте, затеняли окно маленькой уборной, похожей на сарайчик, - ею
пользовался старик садовник, которого всегда было слышно издалека по звуку косы
или скрипу тачки. Высокая кирпичная ограда отделяла цветник от огорода и
плодового сада, однако от цветов и фруктов нельзя было отгородиться. Цветы
расцветали среди артишоков и высовывались из-за деревьев, словно языки пламени.
За плодовым садом парк постепенно переходил в выгон, там был ручей и большой
запущенный пруд с островком величиной с бильярдный стол.
Около этого пруда Дигби и встретил майора Стоуна. Сначала он услышал его
отрывистое сердитое ворчание, как у собаки со сна. Дигби скатился по откосу к
черному краю воды, и майор Стоун, поглядев на него своими очень ясными голубыми
воинственными глазами, сказал:
- Задание должно быть выполнено. - Весь его костюм из шотландской шерсти был в
глине, как и руки: он швырял в воду большие камни, а теперь волочил за собой по
берегу пруда доску, которую достал из сарая. - Не занять такую территорию -
чистейшая измена. Отсюда можно держать под обстрелом весь дом... - Он подтянул
доску и упер ее конец в большой камень. - Главное, устойчивость. - И стал
толкать ее дюйм за дюймом к следующему камню. - Теперь двигайте ее вы. Я
возьмусь за другой конец.
- Неужели вы полезете в воду?
- С этой стороны мелко, - сказал майор и ступил прямо в пруд. Жидкая черная
глина покрыла его ботинки и отвороты брюк. - Толкайте! Только равномерно! -
Дигби толкнул, но слишком сильно: доска перевернулась и увязла в глине. -
Черт! - воскликнул майор. Он наклонился, вытащил доску, выпачкавшись до пояса, и
поволок ее на берег. - Извините, - сказал он. - Я чертовски вспыльчив. А вы, я
вижу, не имеете военной подготовки. Спасибо за помощь.
- Боюсь, что от меня было мало толку.
- Эх, будь у меня полдюжины саперов, вы бы тогда поглядели... - он смотрел на
маленький, заросший островок. - Но чего нет, того нет. Придется как-нибудь
обойтись. И прекрасно обошлись бы, если бы повсюду не было измены. - Он
внимательно взглянул Дигби в глаза, словно его оценивая. - Я вас часто здесь
вижу, - сказал он. - Правда, никогда раньше не разговаривал. Но лицо ваше,
простите за откровенность, мне по душе. Наверно, и вы были больны, как и все мы.
Слава богу, я скоро отсюда уеду. На что-нибудь еще пригожусь. А что с вами?
- Потеря памяти.
- Были там? - майор мотнул головой в сторону островка.
- Нет, бомба. В Лондоне.
- Паршивая война. Штатский - и контузия. - Дигби не понял, чего он не одобряет,
штатских или контузию.
Его жесткие светлые волосы поседели у висков, а ярко-голубые глаза были
ослепительно чистые - он, видно, всю жизнь старался быть в форме и боевой
готовности. Теперь, когда он не был в форме, в его бедном мозгу царила страшная
неразбериха. Он заявил: - Где-то кроется измена, иначе этого никогда бы не
случилось. - И, резко повернувшись спиной к островку и остаткам
импровизированного мола, вскарабкался на берег и энергично зашагал к дому.
Дигби пошел дальше. На теннисном корте шла ожесточенная игра. Двое людей
прыгали, насупившись и обливаясь потом; единственное, что выдавало
ненормальность Стила и Фишгарда, была их безумная поглощенность игрой; кончая
партию, оба принимались визгливо кричать, ссориться и чуть не плакали. Так же
кончалась и партия в шахматы.
Розарий был защищен от ветра двумя заборами: тем, что отгораживал грядки с
овощами, и высокой стеной, которая преграждала доступ - если не считать
маленькой калитки - к тому крылу дома, которое доктор Форестер и Джонс деликатно
называли "лазаретом". Никому не хотелось вспоминать про "лазарет" - с ним были
связаны мрачные представления: обитая войлоком палата, смирительные рубашки; из
сада были видны только окна верхнего этажа, а на них решетки. Каждый из
обитателей санатория отлично знал, как он близок к этому уединенному крылу дома.
Истерика во время игры, мысль, что кругом измена, слишком легкие слезы, как у
Дэвиса, - пациенты понимали, что все это признаки болезни не меньше, чем буйные
приступы. Они письменно отказывались от своей свободы, вручив ее доктору
Форестеру, в надежде избежать чего-то худшего, но если худшее все же случится,
"лазарет" тут же под рукой, не нужно ехать в незнакомый сумасшедший дом. Один
Дигби не чувствовал, что над ним нависла тень: "лазарет" не для счастливых
людей.
"Что такое этот "лазарет", если не плод измышлений расстроенного ума?" - нередко
задавал себе вопрос Дигби. Оно, конечно, существует, это кирпичное крыло дома с
решетками на окнах и высокой оградой, там даже есть особый персонал. Но кто
может поручиться, что в "лазарете" вообще кто-то есть? Иногда Дигби казалось,
что "лазарет" так же реален, как ад в представлении добрых церковников, -
необитаемое место, которым только пугают.
Вдруг откуда-то стремительно появился майор Стоун. Увидев Дигби, он резко
свернул к нему по дорожке. На лбу у него блестели капельки пота.
- Вы меня не видели, понятно? - пробормотал он на ходу. - Вы меня не видели! - и
пробежал мимо. Секунду спустя он исчез в кустах, и Дигби пошел дальше. Он
подумал, что ему пора уезжать. Ему здесь нечего д
...Закладка в соц.сетях
