Жанр: Драма
Суть дела
...Дождь барабанил по железным
крышам, и он думал: зачем я это написал? Зачем я написал "больше, чем бога?" Ей
было бы достаточно "больше, чем Луизу". Даже если это правда, зачем я это
написал? Кругом безутешно плакало небо; а внутри у него саднило, как от
незаживающей раны. Он тихо произнес вслух: "Боже, я покинул тебя. Не покинь же
меня ты". Подойдя к домику Элен, Скоби просунул под дверь письмо; он услышал
шорох бумаги на цементном полу - больше ничего. Он вспомнил худенькое тельце,
которое несли мимо него на носилках, и с огорчением подумал: как много случилось
с тех пор, и как все это было напрасно, если сейчас я говорю себе, затаив обиду:
"Никогда больше она не сможет обвинить меня в осторожности".
- Я просто проходил мимо, - сказал отец Ранк, - вот и надумал к вам заглянуть.
Вечерний дождь падал серыми складками, как завеса, и какой-то грузовик с ревом
полз в гору.
- Входите, - сказал Скоби. - Виски у меня вышло. Но найдется пиво... или джин.
- Я видел вас сейчас наверху, возле железных домиков, вот и решился вас догнать.
Я вам не помешаю?
- Я собираюсь на ужин к начальнику полиции, но у меня еще целый час впереди.
Пока Скоби доставал со льда пиво, отец Ранк беспокойно ходил по комнате.
- Луиза пишет? - спросил он.
- Писем не было уже две недели, - ответил Скоби. - Но на юге потопили несколько
пароходов...
Отец Ранк опустился в казенное кресло и зажал стакан между колен. Тишина стояла
полная - только дождь буравил крышу. Скоби кашлянул, и снова наступило молчание.
У него появилось странное чувство, будто отец Ранк ждет приказа - совсем как
один из его подчиненных.
- Дожди скоро кончатся, - сказал Скоби.
- Кажется, прошло уже шесть месяцев, как ваша жена уехала?
- Семь.
- Вы собираетесь в отпуск к ней в Южную Африку? - спросил отец Ранк, отхлебнув
пива и не глядя на собеседника.
- Я отложил отпуск. Молодым отдых нужен больше, чем мне.
- Отпуск нужен каждому.
- Но вы-то пробыли здесь двенадцать лет без отпуска, отец мой.
- Ну, это совсем другое дело, - возразил отец Ранк. Он поднялся и снова
беспокойно зашагал по комнате. - Иногда мне кажется, - сказал он, поворачиваясь
к Скоби с каким-то умоляющим видом, - будто я вообще бездельник.
Он остановился, вперив глаза в пустоту и разведя руками, и Скоби вспомнил, как
отец Клэй, бегая по комнате, вдруг посторонился от кого-то невидимого. Скоби
чувствовал себя так, будто к нему обратились с просьбой, а он не знает, как на
нее ответить.
- Никто здесь не работает больше вашего, отец мой, - неуверенно пробормотал он.
Волоча ноги, отец Ранк вернулся к своему креслу.
- Скорей бы кончились дожди, - сказал он.
- Как здоровье той старухи из Конго-крик? Я слышал, она умирает.
- На этой неделе отойдет. Хорошая была женщина. - Отец Ранк снова отхлебнул пива
и тут же скорчился в кресле, схватившись за живот. - Газы, - сказал он. - Ну и
мучают они меня!
- Вам не надо пить пиво, отец мой.
- Умирающим - им одним я только и нужен, - сказал отец Ранк. - За мной посылают
перед смертью. - Он поднял мутные от хинина глаза и произнес хриплым,
безнадежным голосом: - Я никогда не приносил ни малейшей пользы живым.
- Глупости, отец мой.
- Когда я был новичком, я думал: люди открывают душу своему духовнику, и господь
помогает ему найти нужные слова утешения. Не обращайте на меня внимания, Скоби,
не слушайте меня. Это дожди виноваты - я всегда падаю духом в такую пору.
Господь не помогает найти нужные слова, Скоби. У меня был когда-то приход в
Нортгемптоне. Там делают обувь. Меня часто приглашали на чашку чаю, я сидел и
смотрел, как разливают чай, и мы беседовали о воспитанниках сиротского дома и о
починке церковной крыши. Они были очень щедрые там, в Нортгемптоне. Стоило
попросить - и они уже раскошеливались. Но я не был нужен ни одной живой душе. Я
думал, в Африке будет иначе. Понимаете, Скоби, я ведь не любитель книжки читать,
да и не всякий миг способен воспарить душой к богу, не то что иные. Я хотел
приносить пользу, вот и все. Не слушайте меня. Это дожди виноваты. Я не говорил
так уже лет пять. Разве что с зеркалом. Когда люди попадают в беду, они идут к
вам, а не ко мне. Меня они приглашают ужинать, чтобы узнать последние сплетни. А
если бы у вас случилась беда, к кому бы вы пошли. Скоби?
И Скоби снова увидел этот мутный молящий взгляд, ожидавший и в сушь и в дожди
чего-то, что никогда не случается. Не попробовать ли переложить свою ношу на эти
плечи? - подумал он; не сказать ли ему, что я люблю двух женщин, что я не знаю,
как мне быть? Но какой толк? Я знаю все ответы не хуже его самого. Надо спасать
свою душу, не заботясь о других, а на это я не способен и никогда не буду
способен. Спасительное слово нужно было не Скоби, а священнику, и Скоби не мог
его подсказать.
- Я не из тех, кто попадает в беду, отец мой. Я скучный пожилой человек.
И, отведя глаза в сторону, чтобы не видеть чужого горя, он слышал, как тоскливо
бубнит отец Ранк: "Ох-хо-хо".
По дороге к дому начальника полиции Скоби заглянул к себе на службу. В блокноте
у него на столе было написано карандашом: "Я к вам заходил. Ничего
существенного. Уилсон". Это показалось ему странным: он не видел Уилсона
несколько недель, и если для этого посещения не было серьезного повода, зачем о
нем сообщать? Он полез в стол за сигаретами и сразу заметил какой-то непорядок;
он посмотрел внимательней: не хватало химического карандаша. Очевидно, Уилсон
взял карандаш, чтобы написать записку, и забыл положить его обратно. Но зачем
все-таки понадобилась записка?
В дежурной комнате сержант сообщил:
- К вам приходил мистер Уилсон.
- Да, он оставил записку.
Так вот оно что, подумал Скоби: я бы все равно узнал о том, что он был, и Уилсон
решил, что лучше сказать мне об этом самому. Он вернулся в кабинет и снова
осмотрел стол. Ему показалось, что папка не на месте, но он мог ошибиться. Он
открыл ящик - там нет ничего интересного для кого бы то ни было. Ему бросились в
глаза только разорванные четки - их давно следовало перенизать. Он вынул их из
ящика и положил в карман.
- Виски? - спросил начальник полиции.
- Спасибо, - сказал Скоби, протягивая ему бокал. - Вы-то мне доверяете?
- Да.
- Скажите, я один тут не знаю, кто такой Уилсон?
Начальник полиции откинулся в кресле и благодушно улыбнулся.
- Официально в курсе только я и управляющий отделением Объединенной Африканской
компании - без него, естественно, нельзя было обойтись. Ну, еще губернатор и те,
кто допущен к совершенно секретной переписке. Я рад, что вы догадались.
- Я хотел вас сказать, что ничем не обманул вашего доверия - по крайней мере до
сих пор.
- Вам не нужно мне это говорить, Скоби.
- В деле двоюродного брата Таллита мы никак не могли поступить иначе.
- Само собой разумеется.
- Но я вам не рассказал одного, - продолжал Скоби. - Я занял двести фунтов у
Юсефа, чтобы отправить Луизу в Южную Африку. Я плачу ему четыре процента. Это
законная сделка, но если вы считаете, что это должно стоить мне головы...
- Я рад, что вы мне рассказали. Понимаете, Уилсон решил, что Юсеф вас
шантажирует. Как видно, он каким-то образом разнюхал о ваших платежах.
- Юсеф не станет вымогать деньги.
- Так я ему и сказал.
- Значит, моя голова в безопасности?
- Ваша голова мне нужна. Из всех наших чиновников вы единственный, кому я
доверяю.
Скоби протянул руку с пустым бокалом. Это было как рукопожатие.
- Скажите, когда хватит.
- Хватит.
С годами люди могут превратиться в близнецов: прошлое - их общая утроба; шесть
месяцев дождя и шесть месяцев солнца - срок созревания братства. Эти двое
понимали друг друга с полуслова. Их вышколила одна и та же тропическая
лихорадка, ими владели одни и те же чувства любви и ненависти.
- Дерри сообщает о крупных хищениях на приисках.
- Промышленные камни?
- Нет, драгоценные. Юсеф или Таллит?
- Скорее Юсеф, - сказал Скоби. - Кажется, он не занимается промышленными
алмазами. Он называет их "гравием". Но кто знает!
- Через два или три дня приходит "Эсперанса". Надо быть начеку.
- А что говорит Уилсон?
- Он горой стоит за Таллита. Юсеф для него главный злодей... и вы тоже. Скоби.
- Я давно не видел Юсефа.
- Знаю.
- Я начинаю понимать, как себя чувствуют тут сирийцы... при такой слежке и
доносах.
- Этот стукач доносит на всех нас. Скоби. На Фрезера, Тода, Тимблригга, на меня.
Он считает, что я слишком всем потакаю. Впрочем, это не имеет значения. Райт
рвет все его доносы, поэтому Уилсон доносит и на него.
- А на Уилсона кто-нибудь доносит?
- Наверное.
В полночь Скоби направился к железным домикам; в затемненном городе он пока в
безопасности: никто сейчас не следит за ним, на него не доносит; мягкая глина
скрадывает шум шагов. Но, проходя мимо домика Уилсона, Скоби снова почувствовал,
что ему надо вести себя крайне осторожно. На миг им овладела страшная усталость,
он подумал: вернусь домой, не пойду к ней сегодня; ее последние слова были:
"Больше не возвращайся" - неужели нельзя хоть раз поймать человека на слове? Он
постоял в каких-нибудь двадцати шагах от домика Уилсона, глядя на полоску света
между шторами. Где-то на холме вопил пьяный, и в лицо опять брызнули первые
капли дождя. Скоби подумал: вернусь домой и лягу спать, утром напишу Луизе,
вечером пойду к исповеди; жизнь будет простой и ясной. Он снова почувствует
покой, сидя под связкой наручников в своем кабинете. Добродетель, праведная
жизнь искушали его в темноте, как смертный грех. Дождь застилал глаза; размокшая
земля чмокала под ногами, которые нехотя вели его к дому Элен.
Скоби постучал два раза, и дверь сразу же открылась. Пока он стучал, он молил
небо, чтобы за дверью все еще пылал гнев и его приход оказался ненужным. Он не
мог закрыть глаза и заткнуть уши, если в нем кто-нибудь нуждался. Ведь он не
сотник, он всего только воин, выполняющий приказы сотников, и, когда отворилась
дверь, он сразу понял, что снова получит приказ - ему прикажут остаться, любить,
нести ответственность, лгать.
- Ох, родной, - сказала она, - а я думала, ты уж не придешь. Я так тебя облаяла.
- Как же мне не прийти, если я тебе нужен!
- Правда?
- Да, пока я жив.
Господь может и потерпеть, подумал он; как можно любить господа в ущерб одному
из его созданий? Разве женщина примет любовь, ради которой ей надо принести в
жертву своего ребенка?
Прежде чем зажечь свет, они тщательно задернули шторы; их связывала
осторожность, как других связывают дети.
- Я целый день боялась, что ты не придешь, - сказала она.
- Ты же видишь - я пришел.
- Я тебя прогнала. Никогда не обращай внимания, если я буду тебе гнать. Обещай
мне.
- Обещаю, - сказал он с таким отчаянием, словно наперед зачеркивал свое будущее.
- Если бы ты не вернулся... - начала она и задумалась, освещенная с двух сторон
лампами. Она вся ушла в себя, нахмурилась, стараясь решить, что бы тогда с ней
было. - Не знаю. Может, я бы спуталась с Багстером или покончила с собой, а
может быть, и то и другое. Пожалуй, и то и другое.
- Не смей об этом думать, - с тревогой сказал он. - Я всегда буду с тобой, если
я тебе нужен, всегда, пока жив.
- Зачем ты все повторяешь "пока жив"?
- Между нами тридцать лет разницы.
Впервые за этот вечер, они поцеловались.
- Я не чувствую никакой разницы, - сказала она.
- Почему ты думала, что я не приду? - спросил он. - Ты же получила мое письмо.
- Твое письмо?
- Ну да, которое я просунул под дверь вчера ночью.
- Я не видела никакого письма, - испуганно сказала она. - Что ты написал?
Он коснулся ее щеки и улыбнулся, чтобы скрыть тревогу.
- Все. Мне надоело осторожничать. Я написал все.
- Даже свою фамилию?
- Кажется, да. Так или иначе, оно написано моей рукой.
- Там у двери циновка. Наверно, оно под циновкой.
Но оба уже знали, что письма там нет. Они как будто всегда предвидели, что беда
войдет к ним через эту дверь.
- Кто мог его взять?
Он попытался ее успокоить.
- Наверно, слуга его просто выбросил как ненужную бумажку. Оно было без
конверта. Никто не узнает, кому оно адресовано.
- Как будто в этом дело! - сказала она. - Знаешь, мне стало нехорошо. Честное
слово, нехорошо. Кто-то хочет свести с тобой счеты. Жаль, что я не умерла тогда
в лодке.
- Господи, что ты придумываешь! Должно быть, я недостаточно далеко сунул
записку. Когда утром слуга открыл дверь, бумажку унесло ветром и ее затоптали в
грязи.
Он старался говорить как можно убедительнее, в конце концов, и это было
возможно.
- Не позволяй, чтобы я причиняла тебе зло, - молила она, и каждая ее фраза еще
крепче приковывала его к Элен.
Он протянул к ней руку и солгал, не дрогнув:
- Ты никогда не причинишь мне зла. Не расстраивайся из-за письма. Я
преувеличиваю. В нем, собственно, ничего и не было - ничего, что могли бы понять
посторонние. Не расстраивайся, дружочек.
- Послушай, родной. Не оставайся у меня сегодня. Я чего-то боюсь. У меня такое
чувство, будто за нами следят. Попрощайся со мной и уходи. Но смотри, вернись.
Слышишь, родной, непременно вернись.
Когда он проходил мимо домика Уилсона, там еще горел свет. Он открыл дверь
своего дома, погруженного в темноту, и заметил белевшую на полу бумажку. Он даже
вздрогнул: неужели пропавшее письмо вернулось, как возвращается домой кошка? Но
когда он поднял бумажку с пола, она оказалась другим любовным посланием. Это
было не его письмо, а телеграмма, адресованная ему в полицейское управление;
чтобы ее не задержала цензура, подписана она была полностью: Луиза Скоби. Его
точно ударил боксер, прежде чем он успел заслониться, "Еду домой была дурой
подробности письмом точка целую" - и подпись, официальная, как круглая печать.
Он опустился на стул и произнес вслух: "Мне надо подумать"; к горлу подступила
тошнота. Если бы я не написал того письма, мелькнуло у него в голове, если бы я
поймал Элен на слове и ушел от нее, как просто все бы опять устроилось в моей
жизни. Но он вспомнил свои слова, сказанные каких-нибудь десять минут назад:
"Как же мне не прийти, если я тебе нужен... пока я жив"; эта клятва была такой же
нерушимой, как клятва у алтаря в Илинге. С океана доносился ветер; дожди
кончались так же, как начинались, - ураганом. Шторы надулись парусом, он
подбежал и захлопнул окна. Наверху в спальне ветер раскачивал створки окон, чуть
не срывая их с крючков. Он их тоже закрыл, повернулся и бросил взгляд на пустой
туалетный столик, куда вскоре возвратятся баночки и фотографии, - особенно та,
фотография ребенка. Ну чем не счастливчик, подумал он, раз в жизни мне ведь всетаки
повезло. Ребенок в больнице назвал его "папой", когда тень зайчика легла на
подушку; мимо пронесли на носилках девушку, сжимавшую альбом с марками... Почему
я, подумал он, почему им нужен я, скучный, пожилой полицейский чиновник, не
сумевший даже продвинуться по службе? Я не в силах им дать больше того, что они
могли бы получить у других; почему же они не оставят меня в покое? Есть ведь
другие, и моложе, и лучше, у них найдешь и любовь и уверенность в завтрашнем
дне. Порой ему казалось, что он может поделиться с ними только своим отчаянием.
Опершись о туалетный столик, он попробовал молиться. "Отче наш" звучало мертво,
как прошение в суд: ведь ему мало было хлеба насущного, он хотел куда больше. Он
хотел счастья для других, одиночества и покоя для себя. "Не хочу больше
заглядывать вперед, - громко произнес он вдруг, - стоит мне только умереть, и я
не буду им нужен. Мертвый никому не нужен. Мертвого можно забыть. Боже, пошли
мне смерть, пока я не принес им беды". Но слова эти звучали, как в плохой
мелодраме. Он сказал себе, что нельзя впадать в истерику; он не мог себе этого
позволить - ведь еще столько надо решить; и, спускаясь снова по лестнице, он
подумал: три или четыре таблетки аспирина - вот что нужно в моем положении, в
моем отнюдь не оригинальном положении. Он вынул из ледника бутылку фильтрованной
воды и распустил в стакане аспирин. А каково было бы выпить отраву вот так, как
он пьет сейчас аспирин, от которого саднит в горле? Священники твердят, что это
смертный грех, последняя ступень отчаяния нераскаявшегося грешника. Конечно, с
учением церкви не спорят, но те же священники учат, что бог иногда нарушает свои
законы; а разве ему труднее протянуть руку всепрощения во тьму и хаос души
человека, готового наложить на себя руки, чем восстать из гроба, отвалив камень?
Христа не убили - какой же он бог, если его можно убить, Христос сам покончил с
собой; он повесился на кресте, так же как Пембертон на крюке для картины.
Скоби поставил стакан и снова подумал: нельзя впадать в истерику. В его руках
счастье двух людей, и он должен научиться хладнокровно обманывать. Важнее всего
спокойствие. Вынув дневник, он записал под датой "Среда, 6 сентября": "Ужинал у
комиссара. Плодотворная беседа насчет У. Заходил на несколько минут к Элен.
Телеграмма от Луизы, она едет домой".
Он помедлил минутку и добавил: "Перед ужином зашел выпить пива отец Ранк.
Немного переутомлен. Нуждается в отпуске". Перечитав написанное. Скоби вымарал
последние две фразы: он редко позволял себе высказывать в дневнике собственное
мнение.
6
Весь день у него из головы не выходила телеграмма; привычная жизнь - два часа в
суде по делу о лжесвидетельстве - казалось нереальной, как страна, которую
покидаешь навеки. Говоришь себе: в этот час в таком-то селении люди, которых я
знал, садятся за стол так же, как и год назад, когда я там был; но ты не уверен,
что в твое отсутствие жизнь не выглядит совсем иначе. Мысли Скоби были поглощены
телеграммой и безыменным пароходом, плывшим сейчас с юга вдоль африканского
побережья. Боже, прости меня, подумал он, когда в его мозгу мелькнула мысль, что
пароход может и не дойти. В сердце у нас живет безжалостный тиран, готовый
примириться с горем множества людей, если это принесет счастье тем, кого мы
любим.
Когда кончили слушать дело о лжесвидетельстве, его поймал у двери санитарный
инспектор Феллоуз.
- Приходите сегодня ужинать. Скоби. Мы достали настоящую аргентинскую
говядину. - В этом потерявшем всякую реальность мире не стоило отказываться от
приглашения. - Будет Уилсон, - продолжал Феллоуз. - По правде говоря, говядину
мы достали через него. Он ведь как будто вам нравится?
- Да. Я думал, он не нравится вам.
- Понимаете ли, клубу нельзя отставать от жизни. Кто только теперь не занимается
коммерцией... Я признаю, что в тот раз погорячился. А может, выпил лишнего - что
тут удивительного. Уилсон учился в Даунхеме. Когда я был в Лансинге, мы играли с
даунхемцами в футбол.
Скоби ехал к знакомому дому на горе, где он когда-то жил, и рассеянно думал: мне
надо поскорее увидеть Элен, она не должна узнать о приезде Луизы от посторонних.
Жизнь повторяет один и тот же узор: рано или поздно всегда приходится сообщать
дурные вести, произносить утешительную ложь, пить рюмку за рюмкой, чтобы утопить
горе.
Скоби вошел в длинную гостиную и в самом конце ее увидел Элен. Он с удивлением
вспомнил, что никогда еще не встречал ее на людях, в чужом доме; никогда еще не
видел ее в вечернем платье.
- Вы, кажется, знакомы с миссис Ролт? - спросил Феллоуз.
В голосе его не было иронии. Скоби подумал с легким отвращением к себе: ну и
хитрецы же мы, как ловко провели здешних сплетников. Любовникам не к лицу так
умело скрываться. Ведь любовь считают чувством безрассудным, неукротимым.
- Да, - сказал он, - мы с миссис Ролт старые друзья. Я был в Пенде, когда ее
переправили через границу.
Пока Феллоуз смешивал коктейли, Скоби стоял в нескольких шагах от нее и смотрел,
как она разговаривает с миссис Феллоуз; Элен болтала легко, непринужденно,
словно и не было той минуты в темной комнате на холме, когда она вскрикнула в
его объятиях. А полюбил бы я ее, думал он, если бы, войдя сюда сегодня, увидел
ее впервые?
- Где ваш бокал, миссис Ролт?
- У меня был налит розовый джин.
- Жаль, что его не пьет моя жена. А я терпеть не могу ее джин с апельсиновым
соком.
- Если бы я знал, что вы здесь будете, - сказал Скоби, - я бы за вами заехал.
- Да, обидно, - согласилась Элен. - Вы никогда ко мне не заходите. - Она
повернулась к Феллоузу и сказала с ужаснувшей Скоби непринужденностью: - Мистер
Скоби был удивительно добр ко мне в больнице, но, по-моему, он просто любит
больных.
Феллоуз погладил свои рыжие усики, подлил себе еще джину и произнес:
- Он вас боится, миссис Ролт. Все мы, женатые люди, вас побаиваемся.
При этих словах - "женатые люди" - Скоби увидел, как измученное, усталое лицо на
носилках отвернулось от них обоих, словно в глаза ударил солнечный свет.
- Как вы считаете, - спросила она с напускной игривостью, - могу я выпить еще
бокал? Я не опьянею?
- А вот и Уилсон, - сказал Феллоуз, и, в самом деле, они увидели розового,
невинного, не верящего даже самому себе Уилсона в его криво намотанном
тропическом поясе. - Вы ведь, со всеми знакомы? С миссис Ролт вы соседи.
- Но мы еще не познакомились, - сказал Уилсон и тут же начал краснеть.
- Не знаю, что это творится с нашими мужчинами, - заметил Феллоуз. - Вот и со
Скоби вы близкие соседи, миссис Ролт, а почему-то никогда не встречаетесь, - тут
Скоби поймал на себе пристальный взгляд Уилсона. - Уж я бы не зевал! - закончил
Феллоуз, разливая джин.
- Доктор Сайкс, как всегда, опаздывает, - заметила с другого конца гостиной
миссис Феллоуз, но тут, тяжело шагая по ступенькам веранды, появилась доктор
Сайкс, благоразумно одетая в темное платье и противомоскитные сапоги.
- Вы еще успеете выпить перед ужином, Джесси, - сказал Феллоуз. - Что вам
налить?
- Двойную порцию виски, - сказала доктор Сайкс. Она свирепо оглядела всех сквозь
очки с толстыми стеклами и добавила: - Приветствую вас.
По дороге в столовую Скоби успел сказать Элен.
- Мне надо с вами поговорить, - но, поймав взгляд Уилсона, добавил: - Насчет
вашей мебели.
- Какой мебели?
- Кажется, я смогу достать вам еще стульев.
Они были слишком неопытными заговорщиками, еще не освоили тайный код; он так и
не знал, поняла ли она недоговоренную им фразу. Весь ужин он сидел, словно воды
в рот набрал, со страхом ожидая минуты, когда останется с ней наедине, и в то же
время боясь упустить эту минуту; стоило ему сунуть руку в карман за носовым
платком, и его пальцы комкали телеграмму: "...была дурой... точка целую".
- Конечно, майору Скоби лучше знать, - сказала доктор Сайкс.
- Простите. Я не расслышал...
- Мы говорим о деле Пембертона.
Итак, не прошло и несколько месяцев, как это уже стало "делом". А когда чтонибудь
становилось "делом", кажется, что речь идет уже не о человеке; в "деле"
не остается ни стыда, ни страдания; мальчик на кровати обмыт и обряжен, - пример
из учебника психологии.
- Я говорил, что Пембертон избрал непонятный способ покончить с собой, - сказал
Уилсон. - Я бы предпочел снотворное.
- В Бамбе трудно достать снотворное, - заметила доктор Сайкс. - А его решение,
вероятно, было внезапным.
- Я бы не стал поднимать такой скандал, - сказал Феллоуз. - Конечно, всякий
вправе распоряжаться своей жизнью, но зачем поднимать скандал? Я совершенно
согласен с Уилсоном: глотни лишнюю дозу снотворного - и все.
- Не так-то легко достать рецепт, - сказала доктор Сайкс.
Комкая в кармане телеграмму. Скоби вспомнил письмо за подписью "Дикки", детский
почерк, прожженные сигаретами ручки кресел, детективные романы, муки
одиночества. Целых два тысячелетия, подумал он, мы же равнодушно обсуждаем
страдания Христа.
- Пембертон всегда был парень недалекий, - заявил Феллоуз.
- Снотворное - не особенно верное средство, - сказала доктор Сайкс. Она
повернула к Скоби толстые стекла очков, отражавших электрический шар под
потолком и сверкавших, как огни маяка. - Вы ведь по опыту знаете, как оно
ненадежно. Страховые компании не любят платить, когда человек умер от
снотворного, и ни один следователь не станет потворствовать преднамеренному
обману.
- А почем они знают, что это обман? - спросил Уилсон.
- Возьмите, например, люминал. Нельзя случайно принять такую большую дозу
люминала...
Скоби посмотрел через стол на Элен - она ела вяло, без аппетита, уставившись в
тарелку. Казалось, молчание обособляет их от окружающих: обсуждалась тема, о
которой несчастные не могут говорить спокойно. Он снова заметил, что Уилсон
наблюдает за ними обоими, и стал отчаянно искать тему, которая вовлекла бы его и
Элен в общую беседу. Они даже не могли безнаказанно помолчать вдвоем.
- А какой способ порекомендовали бы вы, доктор Сайкс? - спросил он.
- Что ж, бывают несчастные случаи во время купанья... но даже это может показаться
подозрительным. Если человек достаточно смел, он бросается под машину, но это уж
совсем ненадежно.
- И заставляет отвечать другого, - сказал Скоби.
- Лично мне бы это не составило никакого труда, - заявила доктор Сайкс, скаля
зубы и поблескивая очками. - Пользуясь своим положением, я поставила бы себе
ложный диагноз грудной жабы, а потом попросила бы кого-нибудь из коллег
прописать мне...
- Черт знает что! - с неожиданной резкостью прервала ее Элен. - Вы не имеете
права рассказывать...
- Милочка, - сказала доктор Сайкс, поворачивая к ней зловещие огни своих
окуляров, - если бы вы столько лет были врачом, сколько я, вы бы знали что в
этом обществе можно говорить откровенно. Вот уж не думаю, чтобы кто-нибудь из
нас...
- Возьмите еще салату, миссис Ролт, - сказала миссис Феллоуз.
- Вы не католичка, миссис Ролт? - спросил Феллоуз. - Католики придерживаются на
этот счет твердых взглядов.
- Нет, я не католичка.
- Но я ведь верно говорю насчет католиков, Скоби?
- Нас учат, что самоубийство - смертный грех, - сказал Скоби.
- И что самоубийца попадет в ад?
- В ад.
- А вы в самом деле серьезно верите в ад, майор Скоби? - спросила доктор Сайкс.
- Да, верю.
- С вечным пламенем и муками?
- Пожалуй, не совсем так. Нас учат, что ад - это, скорее, чувство вечной утраты.
- Ну, _меня_ бы такой ад не испугал, - заявил Феллоуз.
- Может быть, вы никогда не теряли того, что вам дорого, - сказал
...Закладка в соц.сетях
