Жанр: Драма
Комедианты
...а Папы-Дока, на крышу, где шуршала
соломой крыса.
Потом houngan подошел к Жозефу. В руках он нес красный шарф, и он
накинул его на плечи Жозефу. Тут все поняли, что перед ними Огун Феррай.
Кто-то вышел вперед и всунул в одеревеневшую руку Жозефа мачете, словно он
был статуей, которую скульптор спешит закончить.
Статуя ожила. Она медленно подняла руку, потом взмахнула мачете, описав
им широкую дугу, и все пригнулись, боясь, что нож полетит через tonnelle.
Жозеф пустился бежать, а мачете сверкало и рассекало воздух; те, кто сидел
в первом ряду, подались назад, и на миг воцарилась паника. Жозеф уже не
был Жозефом. Лицо его с незрячим или пьяным взглядом обливалось потом, он
колол и размахивал мачете, и куда только девалась его хромота? Он ни разу
не споткнулся. На миг, правда, он остановился, чтобы схватить бутылку,
которую бросили на земляном полу бежавшие в ужасе люди, отпил большой
глоток и снова побежал.
Я увидел, что Филипо остался один на скамье: все вокруг него отступили
подальше. Он нагнулся вперед, следя за Жозефом, и Жозеф бросился к нему,
размахивая мачете. Он схватил Филипо за волосы, и я подумал, что он его
зарубит. Но он откинул назад голову Филипо и влил ему в глотку спирт. У
Филипо хлынуло изо рта, как из водосточной трубы. Бутылка упала к их
ногам. Жозеф сделал два оборота вокруг себя и свалился. Барабаны били,
девушки пели, Огун Феррай пришел и ушел.
Трое мужчин - один из них был Филипо - понесли Жозефа в каморку за
tonnelle, но с меня было довольно. Я вышел в душную ночь и глубоко вдохнул
воздух, пропитанный запахом костра и дождем. Я сказал себе, что бросил
иезуитов не для того, чтобы попасть в лапы африканскому богу. В tonnelle
колыхались хоругви, обряд повторялся снова и снова, я вернулся к машине и
стал ждать Жозефа - хотя, раз он мог так проворно бегать по хижине, он
сумел бы и домой добраться без моей помощи.
Скоро пошел дождь. Я поднял стекла и продолжал сидеть, несмотря на
удушающую жару, а ливень падал на tonnelle, как струя огнетушителя. Шум
дождя заглушил бой барабанов, и я чувствовал себя так одиноко, будто
очутился в незнакомой гостинице после похорон друга. В машине я держал на
всякий случай фляжку с виски, и отхлебнул глоток, и вскоре увидел, как
мимо шествуют участники церемонии - серые силуэты на фоне черного ливня.
Никто не остановился у машины: они обтекли ее двумя потоками с обеих
сторон. Раз мне показалось, что я слышу звук запускаемого мотора - Филипо,
наверно, тоже приехал на машине, но из-за дождя я ее не заметил. Мне не
надо было приходить на эти похороны, мне не надо было приезжать в эту
страну, я здесь чужой. У моей матери был черный любовник, значит, она была
причастна ко всему этому, но я уже много лет назад разучился быть
причастным к чему бы то ни было. Когда-то, где-то я напрочь потерял
способность сочувствовать чему бы то ни было. Раз я выглянул в окно, и мне
почудилось, что Филипо меня манит. Это был обман зрения.
Жозеф так и не появился; я завел машину и поехал домой один. Было уже
около четырех часов утра и слишком поздно ложиться спать; я еще не успел
сомкнуть глаз, когда в шесть к веранде подъехали тонтон-макуты и крикнули,
чтобы я спустился вниз.
Во главе компании был капитан Конкассер; он держал меня на веранде под
дулом револьвера, пока его люди обыскивали кухню и помещения для прислуги.
До меня доносился стук дверей, буфетных створок и звон разбитого стекла.
- Что вы ищете? - спросил я.
Он лежал в плетеном шезлонге, держа на коленях револьвер, направленный
на меня и на жесткий стул, на котором я сидел. Солнце еще не взошло, но он
все равно был в темных очках. Я не знал, достаточно ли он хорошо в них
видит, чтобы попасть в цель, но предпочитал не рисковать. На мой вопрос он
не ответил. Да и зачем он стал бы отвечать? Небо за его спиной заалело, а
очертания пальм стали черными и четкими. Я сидел на жестком стуле, и
москиты кусали мне ноги.
- Кого же вы ищете? Мы никого не прячем. Ваши подручные так шумят, что
могут и мертвого разбудить. А у меня в гостинице постояльцы, - добавил я с
законной гордостью.
Капитан Конкассер переместил револьвер - он вытянул ноги, может, его
мучил ревматизм. Раньше дуло револьвера было направлено мне в живот,
теперь - в грудь. Он зевнул, откинул голову назад, и я подумал, что он
заснул, но сквозь темные очки глаз не было видно. Я сделал попытку
подняться, и он тут же сказал:
- Asseyez-vous [сядьте (фр.)].
- У меня затекли ноги. Мне надо размяться. - Теперь револьвер был
нацелен мне в лоб. Я спросил: - Что это вы с Джонсом затеяли?
Вопрос был риторический, и я удивился, когда он ответил:
- Что вам известно о полковнике Джонсе?
- Очень немного, - сказал я, отметив, что Джонс повысился в чине.
Из кухни донесся оглушительный грохот, и я подумал, уж не разбирают ли
они плиту. Капитан Конкассер сказал:
- Здесь был Филипо.
Я промолчал, не зная, кого он имеет в виду - мертвого дядю или живого
племянника.
- Прежде чем прийти сюда, он был у полковника Джонса. Зачем ему
понадобился полковник Джонс?
- Откуда я знаю? Почему бы вам не спросить Джонса? Ведь он ваш друг.
- Мы пользуемся услугами белых, когда нет другого выхода. Но мы им не
доверяем. Где Жозеф?
- Не знаю.
- Почему его нет?
- Не знаю.
- Вы куда-то ездили с ним вечером.
- Да.
- И вернулись один.
- Да.
- У вас было свидание с мятежниками.
- Вы говорите глупости. Просто глупости.
- Мне ничего не стоит вас застрелить. Это даже доставило бы мне
удовольствие. Скажу, что вы оказывали сопротивление при аресте.
- Не сомневаюсь. У вас, должно быть, богатый опыт.
Я боялся, но еще больше я боялся показать ему свой страх - тут он
совсем сорвался бы с цепи. Как злая собака, он был безопаснее, пока лаял.
- Зачем вам меня арестовывать? - спросил я. - Посольство немедленно
этим заинтересуется.
- Сегодня в четыре часа утра было совершено нападение на полицейский
участок. Один человек убит.
- Полицейский?
- Да.
- Отлично.
- Не прикидывайтесь, будто вы такой храбрец, - сказал он. - Вам очень
страшно. Взгляните на свою руку. (Я вытер раза два вспотевшую ладонь о
штаны пижамы.)
Я неестественно захохотал.
- Сегодня жарко. Совесть моя абсолютна чиста. В четыре часа я уже был в
постели. А куда делись другие полицейские? Небось сбежали?
- Да. В свое время мы ими займемся. Они сбежали, бросив оружие. Это
грубая ошибка.
Из кухни повалили тонтон-макуты. Странно было в предутренней мгле
видеть столько людей в солнечных очках. Капитан Конкассер сделал одному из
них знак, и тот двинул меня в челюсть и разбил губу.
- Сопротивление при аресте, - сказал капитан Конкассер. - Надо, чтобы
на тебе были видны следы. Тогда, если мы захотим соблюсти вежливость, мы
покажем твой труп поверенному в делах. Как там его зовут? У меня плохая
память на имена.
Я чувствовал, что у меня сдают нервы. Даже человеку храброго десятка
трудно быть смелым до завтрака, а я не смельчак. Я почувствовал, что не
могу усидеть - меня так и тянуло броситься к ногам капитана Конкассера. Я
знал, что такой поступок оказался бы роковым. Никто и не пожалеет
пристрелить подобную мразь.
- Я скажу тебе, что случилось, - сказал капитан Конкассер. - Постового
полицейского задушили. Наверно, он заснул на посту. Какой-то хромой взял
его ружье, а метис револьвер, они ворвались туда, где спали другие
полицейские...
- И дали им уйти?
- Моих людей они бы не пожалели. Полицейских иногда щадят.
- Мало ли в Порт-о-Пренсе хромых.
- Где же тогда Жозеф? Почему он не ночует дома? Филипо узнали, и его
тоже нет дома. Когда ты, его в последний раз видел? Где?
Он подал знак тому же из своих подручных. На этот раз тонтон-макут с
силой лягнул меня в голень, а другой в это время выхватил из-под меня
стул, и я очутился там, где мне так не хотелось быть, - у ног капитана
Конкассера. Туфли у него были жуткого рыжего цвета. Я знал, что мне надо
встать, не то мне конец, однако нога очень болела, я не был уверен, что
устою, и сидел как дурак на полу, словно это была веселая вечеринка. Все
ждали, что я стану делать дальше. Может быть, когда я встану, они меня
повалят снова? Я ведь не знал, как у них принято развлекаться. Я вспомнил
сломанное бедро Жозефа. Безопаснее было оставаться на полу. Но я встал.
Правую ногу пронзила острая боль. Я оперся на балюстраду. Капитан
Конкассер не спеша передвинул нацеленный на меня револьвер. Он очень
удобно устроился в моем шезлонге. У него и впрямь был такой вид, будто он
здесь хозяин. А может, он как раз этого и добивался.
- О чем это мы говорили? - сказал я. - Ах, да... Ночью я ездил с
Жозефом на моление. Там был и Филипо. Но мы с ним не разговаривали. Я ушел
до того, как все кончилось.
- Почему?
- Мне стало противно.
- Тебе противна религия гаитянского народа?
- У каждого свой вкус.
Люди в темных очках обступили меня теснее. Очки были повернуты к
капитану Конкассеру. Если бы только я мог увидеть глаза хоть одного из
них, их выражение... Меня пугала эта безликость. Капитан Конкассер сказал:
- Ну и храбрец, страху полные штаны.
Я понял, что он говорит правду, когда почувствовал сырость и тепло. К
моему унижению, с меня капало на пол. Он своего добился, и мне было бы
лучше остаться сидеть на полу у его ног.
- Стукни-ка его еще разок, - сказал капитан Конкассер своему
подручному.
- Degoutant [отвратительно (фр.)], - произнес чей-то голос. -
Tout-a-fait de-goutant [совершенно отвратительно (фр.)].
Я был поражен не менее, чем они. Американский акцент, с которым были
произнесены эти слова, прозвучал для меня как трубы и литавры "Боевого
гимна республики" миссис Джулии Уорд Хоу [гимн северян, написанный Д.У.Хоу
(1819-1910) - американской поэтессой и общественной деятельницей]. В нем
слышался свист сверкнувшей в воздухе стали, хруст раздавленных гроздьев
гнева. Это остановило поднятый для удара кулак моего врага.
Миссис Смит появилась в противоположном конце веранды, за спиной
капитана Конкассера, и тому поневоле пришлось переменить свою небрежную
позу, чтобы посмотреть, кто там говорит. Дуло револьвера больше не глядело
на меня, и я отошел подальше, чтобы меня не достал кулак. Миссис Смит была
одета в длинную ночную рубашку, в стиле первых американских поселенцев, а
в волосах у нее причудливо торчали металлические бигуди, что придавало ее
фигуре кубистский вид. Она стояла непоколебимо в бледном свете зари и
отчитывала их резкими фразами, взятыми из французского самоучителя.
Она говорила и о bruit horrible [ужасный шум (фр.)], разбудившем ее с
мужем; она обвиняла их в lachete [низость (фр.)] за то, что они ударили
безоружного человека; она требовала, чтобы они прежде всего предъявили
ордер на право сюда войти - ордер и снова ордер; но тут самоучитель
отказал: "Montrez-moi votre ордер"; "votre ордер, ou est-il?" ["Покажите
мне ваш ордер", "ваш ордер, где он?" (фр.)] - повторяла она. Таинственное
слово таило в себе большую угрозу, чем понятные им слова.
Капитан Конкассер открыл было рот.
- Мадам...
Но она обратила на него свирепый взор своих близоруких глаз.
- Ах, это вы, - сказала она, - ну да, вас-то я хорошо знаю. Вы -
женоистязатель! - В самоучителе больше не было подходящих слов, и свой
гнев она могла выразить только по-английски. Она двинулась на капитана,
позабыв весь запас слов, приобретенный с таким трудом. - Как вы смеете
являться сюда, размахивая револьвером? А ну-ка, давайте его мне, - и она
протянула руку, словно перед ней стоял мальчишка с рогаткой.
Капитан Конкассер мог не понимать английского языка, но он прекрасно
понял этот жест. Он сунул револьвер в кобуру, будто пряча любимую игрушку
от разгневанной матери.
- Встань с кресла, черный подонок! Встань, когда со мной
разговариваешь! - И тут же, словно это неожиданное эхо нашвиллского
расизма обожгло ей язык, добавила, защищая всю прожитую ею жизнь: - Вы
позорите цвет своей кожи!
- Кто эта женщина? - растерянно спросил капитан Конкассер.
- Жена кандидата в президенты. Вы уже с ней встречались.
Кажется, тут он припомнил сцену на похоронах Филипо. Весь его апломб
пропал: подручные впились в него сквозь темные очки, тщетно ожидая
приказа.
Миссис Смит вновь овладела запасом слов, почерпнутым из самоучителя.
Как усердно она, должно быть, трудилась в то утро, когда мы с мистером
Смитом осматривали Дювальевиль! Она произнесла со своим ужасающим
акцентом:
- Обыскали. Не находили. Можете идти.
Если не считать нехватки существительных, это были вполне подходящие
фразы из второго урока для начинающих. Капитан Конкассер колебался. Миссис
Смит путалась в формах глаголов, но он отлично понял смысл ее слов: "Если
вы не уходили, я зову мужа". Конкассер сдался. Он увел своих людей, и они
двинулись вниз по аллее с еще большим шумом и гамом, чем пришли, прикрывая
деланным смехом свое уязвленное самолюбие.
- Кто это был?
- Один из новых друзей Джонса, - сказал я.
- Я поговорю с мистером Джонсом при первом же удобном случае. С кем
поведешься... У вас рот в крови. Давайте поднимемся наверх, и я промою его
листерином. Мы с мистером Смитом всегда берем с собой бутылку листерина.
- Тебе больно? - спросила меня Марта.
- Сейчас уже не очень, - сказал я.
Не помню, когда еще мы чувствовали себя настолько отгороженными от
всего и так умиротворенно. День медленно угасал за москитными занавесками
на окнах спальни. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что в тот день
нам было даровано издали увидеть землю обетованную: мы достигли края
пустыни, впереди нас ждали млеко и мед, и гонцы наши возвращались оттуда,
сгибаясь под тяжестью виноградных гроздьев. Каким ложным богам предали мы
душу свою? И могли ли мы поступить не так, как поступили?
Никогда раньше Марта не приходила в "Трианон" по своей воле. Никогда
раньше мы не спали у меня в постели. Мы заснули всего на полчаса, но с тех
пор я ни разу не спал так покойно. Я проснулся оттого, что она
прикоснулась губами к моему израненному рту.
Я сказал:
- Получил от Джонса письмо с извинениями. Он заявил Конкассеру, что
считает подобное обращение с его другом личным оскорблением себе. И
пригрозил порвать всякие отношения.
- Какие отношения?
- Бог его знает. Он пригласил меня выпить с ним сегодня вечером. В
десять. Я не пойду.
В наступивших сумерках мы едва различали друг друга. Стоило ей
заговорить, и я думал: вот сейчас она скажет, что ей пора домой. Луис
уехал в Южную Америку с докладом своему министерству иностранных дел, но
Анхел был, как всегда, на посту. Я знал, что она пригласила его приятелей
к чаю, но чаепитие длится недолго. Смиты ушли - они снова отправились с
визитом к министру социального благоденствия. На этот раз он попросил их
прийти одних, и миссис Смит захватила с собой французский самоучитель, на
случай если понадобится переводить.
Мне послышалось, что стукнула дверь, и я сказал Марте:
- Кажется, Смиты вернулись.
- Ну и пусть, - ответила она, положив мне руку на грудь. - Ох, как я
устала.
- Приятно или неприятно устала?
- Неприятно.
- От чего?
В нашем положении это был глупый вопрос, но мне хотелось услышать от
нее слова, которые я так часто повторял.
- Устала оттого, что никогда не бываю одна. Устала от людей. Устала от
Анхела.
Я изумился:
- От Анхела?
- Сегодня я подарила ему целый ящик новых головоломок. Ему хватит на
целую неделю. Как бы я хотела провести эту неделю с тобой.
- Неделю?
- Мало, да? Знаю. Ведь у нас уже не просто связь.
- Да, она стала чем-то другим, пока я был в Нью-Йорке.
- Да.
Откуда-то издалека, со стороны города, донеслись выстрелы.
- Кого-то убивают, - сказал я.
- Разве ты не слышал? - спросила она.
Прозвучали еще два выстрела.
- Ну, насчет этого расстрела?
- Нет. Пьер Малыш не показывался несколько дней. Жозеф исчез. Я отрезан
от всех.
- В отместку за нападение на полицейский участок они решили расстрелять
на кладбище двух человек из тюрьмы.
- В темноте?
- Для большего устрашения. Они поставили юпитеры и телевизионную
камеру. Велено присутствовать всем школьникам. Личный приказ Папы-Дока.
- Тогда тебе лучше подождать, пока публика разойдется, - сказал я.
- Да. Подождем - и все. Наше дело сторона.
- Ты права. Из нас с тобой не вышло бы настоящих бунтовщиков.
- Не думаю, чтобы из Жозефа тоже, при искалеченном бедре.
- Или из Филипо без пулемета. Интересно, положил ли он Бодлера в
нагрудный карман, чтобы защититься от пули.
- Тогда не суди и меня слишком строго, - сказала она, - за то, что я
немка, а немцы молчали.
Говоря это, она ласкала меня, и во мне снова проснулось желание,
поэтому я не стал расспрашивать, что она хотела этим сказать. Ведь Луис,
слава богу, в Южной Америке, Анхел занят своими головоломками, а Смиты нас
не видят и не слышат. Я чувствовал, что у ее груди вкус млека, а у ее лона
- вкус меда; на миг мне показалось, что я вступаю в землю обетованную, но
вот пришло удовлетворение и надежда ушла, и Марта заговорила, словно
продолжая ту же мысль:
- У французов нет слова, которым они называют уличную борьбу?
- Моя мать, наверно, участвовала в уличной борьбе, если только медаль
за Сопротивление ей не подарил какой-нибудь любовник.
- Отец тоже участвовал в уличной борьбе в 1930 году, а потом стал
военным преступником. Борьба - вещь опасная, да?
- Да, мы кое-чему научились на их примере.
Пора было одеваться и спускаться вниз. С каждой ступенькой мы
приближались к Порт-о-Пренсу. Дверь у Смитов была открыта настежь, и,
когда мы прошли мимо, миссис Смит поглядела на нас, мистер Смит сидел,
держа в руках шляпу, и она гладила его по затылку. В сущности, они тоже
были любовниками.
- Ну вот, - сказал я по дороге к машине, - они нас видели. Испугалась?
- Нет. Обрадовалась, - сказала Марта.
Я вернулся в гостиницу, и миссис Смит окликнула меня со второго этажа.
Я ждал, что меня будут обличать в прелюбодеянии, как в старину жителей
Сейлема. Не придется ли Марте носить, как блуднице, алое клеймо? [в
старину в Америке женщины, уличенные в прелюбодеянии, присуждались к
ношению алой нашивки] Почему-то я решил, что раз они вегетарианцы, значит,
и пуритане. Однако оказалось, что любовь - не из тех страстей, которые
надо изгонять вместе с кислотностью, и что оба они воюют не с любовью, а с
ненавистью. Я нехотя поднялся наверх и застал их в той же позе. Миссис
Смит сказала мне с непонятным вызовом, словно прочла мои мысли и
обиделась:
- Жаль, что я не могла поздороваться с миссис Пинеда.
Я как-то нескладно ответил:
- Она торопилась домой, к своему ребенку.
Миссис Смит даже глазом не моргнула.
- Вот женщина, с которой мне хотелось бы поближе познакомиться, -
сказала она.
Почему я вообразил, что она чувствует сострадание только к цветным?
Быть может, в тот раз чувство вины заставило меня прочитать в ее глазах
осуждение? Или она была из той породы женщин, которые все прощают тем,
кого они вылечили? Наверно, листерин очистил меня от грехов. Она сняла
руку с затылка мужа и стала гладить его по волосам.
- Еще не поздно, - сказал я. - Она как-нибудь к нам зайдет.
- Завтра мы уезжаем, - сообщила она. - Мистер Смит совсем отчаялся.
- Открыть вегетарианский центр?
- Понять, что здесь происходит.
Он взглянул на меня, и в его старых выцветших глазах стояли слезы. Как
нелепо было ему прикидываться политическим деятелем.
- Вы слышали выстрелы? - спросил он.
- Да.
- Мы проехали мимо детей, они шли из школы. Разве я мог себе
представить... Когда мы с миссис Смит боролись за гражданские права...
- Нельзя осуждать людей за цвет кожи, голубчик, - сказала она.
- Знаю. Знаю.
- Что было у министра?
- Встреча была очень короткой. Он хотел присутствовать на церемонии.
- На церемонии?
- На кладбище...
- Он знает, что вы уезжаете?
- О да, я принял решение еще до... церемонии. Министр обдумал все это
дело и понял, что я не такой уж круглый болван. А значит, я такой же
жулик, как он сам. И приехал сюда не для того, чтобы тратить деньги, а для
того, чтобы их заработать. Он и объяснил мне, как это сделать, но надо,
чтобы в дележе участвовали не двое, а трое - третий тот, кто ведает
общественными работами. Насколько я понял, мне пришлось бы заплатить
только за часть строительных материалов, и не очень большую часть, потом
их действительно купили бы за счет нашей поживы.
- А на чем они думали поживиться?
- Правительство гарантировало бы оплату рабочих. Мы платили бы им
гораздо дешевле, а через месяц всех уволили бы. Месяца на два
строительство было бы законсервировано, а потом мы наняли бы новых
рабочих. Разумеется, гарантированная оплата за месяцы простоя пошла бы нам
в карман, за вычетом того, что нам пришлось бы заплатить за строительные
материалы, а комиссионные за эту сделку ублаготворили бы начальство в
министерстве общественных работ, - кажется, он говорил именно о
министерстве общественных работ. Он очень гордился этим планом и даже
сказал, что в конце концов вовсе не исключено, что вегетарианский центр
будет действительно открыт.
- По-моему, в этом проекте много прорех.
- Я не дал ему углубиться в подробности. Думаю, что он прикрыл бы все
прорехи за счет наших доходов.
Миссис Смит сказала с грустной нежностью:
- Мистер Смит приехал сюда с такими большими надеждами.
- Ты тоже, детка.
- Век живи, век учись, - сказала миссис Смит. - Это еще не конец.
- Такая наука легче дается в молодости. Простите мой мрачный тон,
мистер Браун, но нам не хотелось бы, чтобы вы неправильно поняли, почему
мы покидаем вашу гостиницу. Вы были очень гостеприимны. Нам прекрасно у
вас жилось.
- И я был вам очень рад. Вы хотите плыть на "Медее"? Она должна прийти
завтра в порт.
- Нет. Мы не станем ее дожидаться. Я записал для вас наш домашний
адрес. Мы полетим завтра в Санто-Доминго и задержимся там на несколько
дней: миссис Смит хочет посмотреть гробницу Колумба. Мне должны прислать
кое-какую вегетарианскую литературу следующим пароходом. Будьте добры,
перешлите мне ее...
- Жаль, что так получилось с вашим центром. Но знаете, мистер Смит,
здесь из этого все равно ничего бы не вышло.
- Теперь я это понимаю. Боюсь, мистер Браун, что мы выглядим в ваших
глазах смешными чудаками.
- Не смешными, - искренне возразил я, - а героическими.
- Ну, мы совсем не из того теста. А теперь, мистер Браун, извините
меня, но я пожелаю вам спокойной ночи. Сегодня я немножко устал.
- В городе было очень душно и сыро, - объяснила миссис Смит и снова
легонько погладила его по волосам, будто касаясь драгоценной ткани.
3
На следующий день я провожал Смитов на самолет. Пьер Малыш так и не
появился, хотя отъезд кандидата в президенты, несомненно, заслуживал
заметки в светской хронике, даже если и пришлось бы умолчать о мрачной
заключительной сцене у почтамта. Мистер Смит попросил меня остановить
машину посреди площади, и я подумал, что он хочет сделать на память
снимок. Вместо этого он вышел из машины с сумочкой жены в руках, и со всех
сторон к нему потянулись нищие - отрывочные фразы тонули в глухом гомоне,
я заметил, как полицейский кинулся к нам со ступенек почтамта. Мистер Смит
раскрыл сумочку и принялся разбрасывать деньги - гурды и доллары без
разбору.
- Ради бога!.. - закричал я.
Кто-то из нищих пронзительно, истерически завопил; я увидел, как Хамит
в изумлении таращит глаза на пороге своей лавки. Зарево заката окрашивало
лужи и грязь в кирпичный цвет. Но вот последние деньги были разбросаны, и
полицейские стали окружать свою добычу. Люди с двумя ногами опрокидывали
одноногих, люди с двумя руками хватали безруких за туловища и валили на
землю. Я оттащил мистера Смита назад в машину и увидел Джонса. Он сидел в
другой машине, позади своего тонтон-макута, и вид у него был озадаченный,
встревоженный и даже впервые в жизни растерянный. Мистер Смит сказал:
- Ну вот, детка, по-моему, они сумеют растранжирить эти деньги не хуже
меня.
Я посадил Смитов в самолет, пообедал в одиночестве и поехал в Виллу
Креоль - мне не терпелось поговорить с Джонсом.
Шофер развалился на нижних ступеньках лестницы. Он посмотрел на меня с
подозрением, но дал пройти. С верхней площадки кто-то сердито крикнул: "La
volonte du diable" [черт вам помог (фр.)], и мимо меня прошел какой-то
негр, его золотое кольцо сверкнуло в свете лампы.
Джонс поздоровался со мной так, будто мы были однокашниками, которые не
виделись много лет, но и с оттенком некоторого покровительства, словно
наше общественное положение с тех пор изменилось.
- Заходите, старик. Рад вас видеть. Я ждал вас вчера вечером. Извините
за беспорядок. Садитесь в это кресло, оно довольно уютное.
Кресло было действительно теплое: оно еще сохраняло пыл разгневанного
субъекта, сидевшего там до меня. На столе были разбросаны три колоды карт,
воздух посинел от сигарного дыма, одна из пепельниц опрокинулась, и окурки
валялись на полу.
- Кто это был у вас? - спросил я.
- Один тип из министерства финансов. Не любит проигрывать.
- В рамс?
- Ему не следовало поднимать ставки в середине игры, когда он был в
выигрыше, и немалом. Но ведь с министерством финансов лучше не спорить. В
конце концов подвернулся спасительный туз пик, и в мгновение ока все было
кончено. Я
...Закладка в соц.сетях
