Жанр: Драма
Рассказы
...скрежещущий грохот, и
словно впопыхах, боясь опоздать, загалдели зенитки.
Сколько времени это продолжалось? Ох, долго. Много часов. Уже давно
прошло два часа, и три, и четыре, а отбоя все не давали. Снаружи
свирепствовали разрушительные силы. Падали, падали бомбы. А в убежище было
зловеще светло. От каждого удара лампочка на потолке начинала
раскачиваться, и тени на стенах пошатывались взад и вперед. Сикстинская
мадонна тоже казалась испуганной и прижимала к себе своего мальчика,
совсем как бледные матери вокруг нее прижимали к себе своих. Время от
времени поблизости падала бомба, и дом сразу же откликался: сверху донизу,
тоненькими перезвонами, начинали дилинькать и сыпаться стекла - с шестого
этажа до самого низа. Это повторялось каждый раз, как будто в доме было
бесконечно много окон. Каждый раз был как будто последним и все-таки
повторялся. Это было особенно страшно.
А Лизины дети были совсем спокойны. Оля стояла, прямая, как свечка, под
качающейся лампочкой и читала. На ней почему-то была соломенная шляпа с
резинкой, а из-под шляпы до середины спины лились сияющие, почти белые
кудри. В честь "свободы воли" она перестала заплетать косы. С белыми
кудрями, в соломенной шляпе, она была похожа на фарфоровую пастушку,
только в очках. Колюней чуть-чуть похныкал и уснул в углу дивана, на брюхе
огромного плюшевого мишки. Мишка тоже был ничей, бомбоубежищный,
неизвестно кем и когда внесенный в общий котел. Колюней спал на Мишке, и,
видно, ему снились хорошие сны.
А вот Грудной - тот почему-то не спал. Он лежал на столе, в самой
середине своей пружинной сетки, пялил немыслимо чистые блестящие глаза на
качающуюся лампочку, не спал и не плакал. После каждого сильного удара он
как-то невозмутимо вздрагивал. Не заплакал он, даже когда внезапно погас
свет. Настала полная, черная темнота, какая бывает только под землей, и в
темноте еще жалобней зазвенели льющиеся сверху стекла. Кто-то ахнул,
заплакал, но через несколько минут свет мигнул и снова загорелся. Грудной
лежал как ни в чем не бывало, смотрел на лампочку...
Лиза сидела, уцепившись одной рукой за ножку спящего Колюнея,
полумертвая, оцепенев от тоски. Это был даже не страх, нет. Она просто
погибала. Ей все казалось, что она не так рассадила, расставила, разложила
детей. Наверно, лучше было бы собрать всех вместе, а самой закрыть их
сверху: убьет, так сразу всех. Ей казалось, что нет уже дома над головой,
нет ничего, все разрушено, и только чудом держатся в рамах (и то сыплются
с каждым ударом) заклеенные бумажными крестами стекла.
Василий Васильевич недаром пел так бравурно, заклеивая стекла. Сегодня
его вызвали. Он сначала не понял - для чего? Его принял немолодой,
невыспавшийся майор.
- Кашперов Василий Васильевич? Очень приятно познакомиться. Страна
должна знать своих ученых. Дело вот в чем. Мы хотим попросить вас
возглавить населенческие группы противовоздушной обороны в районном
масштабе.
- Я не совсем понимаю: почему именно меня?
- А как же? Вы же крупный специалист по зенитной стрельбе. Мы ваш метод
даже в училище сдавали. Метод Кашперова.
И Василий Васильевич вспомнил. Когда-то, еще в ту войну, он - тогда
поручик из вольноопределяющихся - написал коротенькую заметку, мемуар: "К
вопросу о вероятности попадания в быстро движущуюся цель". Как он был
молод тогда, как влюблен. Вот и сейчас перед ним до иллюзии ярко возникли
сияющие Марусины глаза под белой косынкой с красным крестом. Сестра
милосердия... Потом Маруся на фронте умерла от тифа. А он так и не
женился, ни на ком, никогда.
А мемуар "о вероятности" он и в самом деле тогда написал. Написал - и
забыл. И вот, подите же, пригодился людям мемуарчик! Читают, учат, сдают.
Метод Кашперова.
Он протер толстые стекла очков и сказал:
- А я и не знал, что моя статейка кому-то пригодилась. Польщен.
- Что вы, товарищ профессор, кто же из зенитчиков вашего метода не
знает? Мне даже на экзамене он попался. Пять получил...
И хмурое, невыспавшееся лицо майора осветилось воспоминанием о
пятерке... Как давно это было! Как это далеко от того, что приходится
делать ночью...
- Поэтому мы и решили попросить вас - возглавить.
- Это все немного неожиданно, а, впрочем, почему бы и нет? Что ж... Мы
возглавим.
Так и сказал: мы возглавим. Взялся за не совсем понятное, может быть,
непосильное, но наверняка важное, серьезное дело.
На прощанье майор сказал ему, пожимая руку:
- Завтра мы дадим вам подробные инструкции. А пока сколачивайте
коллектив. Советую вам больше на школьников опираться.
Он шел домой. Перед домом рабочие, невесело посмеиваясь, достраивали
деревню. Василий Васильевич вежливо снял шляпу:
- Позвольте узнать, что это за потемкинские деревни?
- Его не Потемкин фамилия, а Тимохин, - хмуро ответил немолодой
рабочий. - А что? Ему тоже приказали. Он себе не хозяин. Ишь чудят. По
всей Москве нынче такую карусель строят. Думают, поможет от бомбы. Черта с
два.
- Нет, дядя Саша, поможет, - откликнулся другой, молодой и вихрастый,
лет семнадцати. - Я думаю, будет так. Летят они, летят. Все у них заранее
пристреляно, подсчитано, в таблицу записано - только бросить бомбу, всего
и делов. Подлетают они сюда... и вдруг один толк другого в бок! Посмотри,
говорит, Фриц (или там Ганц), что у них, у сволочей, рядом с номерным
заводом понастроено? А Ганц зазевается и не сбросит бомбу. Вот мы и целы.
Рабочие посмеялись и снова начали тюкать молоточками.
...Василий Васильевич в отменном настроении духа поднимался по лестнице
и пел. Он шел браво, как будто не было у него за спиной двух инфарктов,
тысяч страниц научных трудов. Это шел и пел молодой автор знаменитого
мемуара "О вероятности попадания в быстро движущуюся цель".
Придя домой, он прежде всего в порядке самодисциплины заклеил все
стекла. Приказано - значит, надо. Налепил даже не по две полоски на
каждое, а по четыре: как на британском флаге. А потом поехал на дачу к
сестре - взять кое-какие книжки по артиллерии. Подзабыл, надо освежить.
Сестра была замужем за командиром, артиллеристом-зенитчиком. Тот - на
фронте, а книги наверняка оставил, не таскать же с собой. Сестра была
спокойна, мужественна - друг друга они поддержали.
Он возвращался домой поздно, во время налета, держа под мышкой
скользкие, расползающиеся книги. Электричка ходила, а троллейбусы и
трамваи - нет. Он шел от вокзала с книгами под мышкой и пел через нос.
Грохали зенитки, грохали бомбы, но где-то не рядом, далеко, пожалуй, в
районе его дома. Вот и зарево светится - зажгли... Один раз прямо над его
головой, рыча, промчался какой-то большой темный предмет. Он задрал голову
и посмотрел ему вслед. Ага. Быстро движущаяся цель. Ничего. Мы возглавим.
Когда он открыл дверь своим ключом и вошел в квартиру, была передышка,
почти тишина. Он прошел в свою комнату по хрустящему полу, сообразил:
стекла выбиты, нащупал дверь и вышел на балкон. С высоты шестого этажа
открылось перед ним грозное великолепное зрелище. Сколько охватывал глаз -
повсюду над горизонтом дышало зарево. Горели пожары. Горела Москва.
Не грохало. Зенитки притихли, словно переводя дыхание. Только откуда-то
один пустомеля пулемет все время сверкал в небо трассирующими очередями, и
светящаяся трасса пересекала небо, как золотой шов. Василий Васильевич
стоял и шептал старческими губами: "Москва горит. Москва".
Сгорбившись, вернулся он в комнату, тщательно закрыв за собой дверь с
выбитыми стеклами. Должно быть, окно тоже выбито. Вот и затемнение
наполовину сорвано. Он сорвал его совсем. Действительно, стекол не было, и
только по краям оконного проема висели на полосках бумаги остроконечные,
крупные и мелкие, осколки. В этой причудливой раме горящий город казался
еще прекраснее. Вот напротив небывалым оранжевым цветком расцвел вставший
на дыбы, пылающий лист фанеры. И вдруг Василий Васильевич сообразил: ба,
да это же не Москва горит, как же он сразу не понял! Это же горят
потемкинские деревни, рогожные дороги. Весь этот маскарадный хлам. "Вся
эта ветошь маскарада", как сказал бы Пушкин. Завтра ничего этого не будет.
Завтра начнется серьезная жизнь.
А пока надо спуститься вниз, в подвал, посмотреть, как там чувствуют
себя "населенческие группы". Бедные женщины. Одни с ребятами. Может быть,
надо помочь. Возглавить.
В подвале при мертвенно-ярком свете неподвижной лампочки, сгрудившись,
сидели мертвенно-бледные люди - женщины, дети, старушки. Ни одного
старика. Он - единственный мужчина. Взрывы затихли, люди ждали отбоя.
Когда он вошел, все на него посмотрели, как будто от него все зависело - и
налет, и отбой. И сразу же грохнул новый, особенно громкий на фоне тишины
удар. Жалобно дзинькнуло какое-то одинокое стекло, и вдруг в голос
зарыдала и запричитала одна из женщин, и мальчик у нее на руках проснулся
и тоже заплакал.
"Ничего, ничего, - громко сказал Василий Васильевич, - сейчас будет все
в порядке". Он взял какой-то ящик, повертел в руках, поставил на пол вверх
дном. Все внимательно на него смотрели, с доверием. Женщина и мальчик
перестали плакать и тоже смотрели...
Он работал как актер на сцене. Прежде всего снял очки, протер их и
бережно положил на ящик вверх стеклами. Затем полез в карман, вынул
записную книжку, вырвал из нее листок, закрыл книжку, снова сунул в
карман. Все смотрели как завороженные, ничего не понимая. Дальше он
вытащил перочинный нож и нарезал листок бумаги на тонкие полоски - все это
не торопясь, серьезно, молча. Потом снял очки, послюнил бумажные ленточки
и аккуратно заклеил стекла очков крест-накрест. Надел очки и спокойно сел
на ящик.
И тут в подвале грохнул хохот. Смеялись все. Некоторые - сразу поняв
шутку, другие - потому, что смеялись рядом. Но смеялись все решительно - и
синевато-бледные матери, и заспанные ребята, и робкие старушки. Лиза
тряслась от смеха и вытирала глаза. И Оля тоже смеялась, опустив свою
книжку и смешно подпрыгивая. И Колюней тоже проснулся и засмеялся.
Но вдруг раздался совсем особый смех - тоненький, захлебывающийся,
словно лопались пузырьки, наполненные визгом. Это смеялся Грудной. Он
лежал на своей сетке и ликовал. Сегодня он научился смеяться. Он смеялся в
первый раз в своей жизни.
А на другой день вечером, когда женщины с детьми уже погрузились в
эшелон, кое-как разместились по нарам, разобрались с мешками, бутылками,
одеялами снова был налет. Но Лиза уже не боялась. Пусть впереди еще много
неясного, пусть много тяжелого, но главное, главное - она не боялась!
Неопытная душа, поборовшая свой страх, метнулась теперь в другую сторону,
и все казалось ей прекрасным. Одна зенитка кричала: "Я здесь!" А другая в
ответ ей: "И я здесь, и я!" "И мы здесь, и мы!!" - целым хором
подхватывали остальные.
Под азартную перекличку зениток эшелон тронулся в путь и быстро набрал
скорость. Теплушка просто подскакивала на стыках рельсов. А по крыше
барабанил дружелюбный град осколков. Осколки были свои, наши. Как хорошо
было мчаться под их музыку, ничего не боясь на свете! Как ликующе
подпрыгивала теплушка - вперед вперед! - и приплясывала от нетерпения.
Лиза лежала на нарах, в темноте. Рядом с ней на подушке спал Грудной и
дышал ей в лицо теплым сопом. Ничего не было страшно. Как все, так и я.
Она знала, что мчится вместе с другими, под дружные оклики зениток куда-то
вперед, где будет трудно, но интересно. Она пойдет работать - в школу или
на завод, лучше даже - на завод.
А потом кончится война, они вернутся в Москву, и Сережа-непременно,
непременно-тоже вернется. Она лежала и видела в темноте будущее - конец
войны! А потом заснула, представляя себе уже даже и не конец воины, а
совсем невообразимый, далекий-далекий впереди день, когда Грудной пойдет в
школу.
1960
И.Грекова.
Знакомые люди
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "На испытаниях". М., "Советский писатель", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 12 February 2001
-----------------------------------------------------------------------
История эта - невыдуманная. Все это именно так и было. Автор позволил
себе только изменить некоторые собственные имена и додумать кое-какие
мысли, вложенные им в сознание одного из персонажей. Нельзя поручиться,
что персонаж в точности так думал, но что-то похожее думал наверное.
Итак - подлинное происшествие.
Несколько лет назад мой знакомый, инженер Юрий Сергеевич М., проводил
свой отпуск на Черноморском побережье Кавказа. С ним вместе путешествовал
его сын Сережа, кудрявый романтический мальчик, вылитый "маленький принц"
из сказки Сент-Экзюпери.
Сережа жаждал приключений. Путешествие проходило не без них. Нередко
оказывалось, что в гостиницах не было мест, и отец с сыном ночевали где
придется - один раз даже в чьем-то курятнике, по соседству с горластым
петухом ("Он ничего, только слишком рано встает", - сказал про него
Сережа). Но в целом судьба им благоприятствовала - чаще всего место в
гостинице вскоре находилось (на женскую администрацию помоложе, вероятно,
действовала неотразимая улыбка Юрия, а постарше - кудри и неземной облик
Сережи).
Впервые предоставленные самим себе, без материнской опеки, мужчины
"ударились в разгул". Сколько было съедено чебуреков, персиков,
мороженого! Сколько раз было схожено в кино, езжено на катере!
Естественно, они порастратились.
Впрочем, отпуск все равно подходил к концу, пора было уезжать домой, в
Москву. В Сухуми (последнем пункте маршрута) Юрий купил два билета на
самолет (один взрослый и один детский), и еще у него осталась скромная
сумма, достаточная для того, чтобы прожить оставшиеся дни - без особых
излишеств.
Но случилось так, что накануне отъезда у Юрия (видимо, в автобусе)
вытащили из кармана бумажник, в котором были почти все деньги, а главное -
билеты на самолет. Он оказался в сложном положении: в чужом городе, с
ребенком, без денег, без билетов, без единой знакомой души. По карманам он
нашарил какую-то мелочь, сущие пустяки.
Сережа был в восторге: "Это настоящее приключение?" Отец промычал
что-то невнятное - бывает, мол, хуже. Решил ехать на аэродром, чтобы
восстановить хотя бы билеты, номера которых он знал. Сережа настоял, чтобы
ехать в такси, - по его представлениям, ехать на аэродром можно было
только так. Отец пытался его образумить, ссылаясь на то, что денег мало,
что на такси обратно им все равно не хватит. "Обратно - автобусом", -
великодушно согласился Сережа.
Взяли такси, поехали. По дороге Юрий разговорился с шофером, глядя ему
в спину; рассказал о своей неприятности. Тот выслушал его с сочувствием,
качая головой, пожелал ему успеха в деле с билетами и предложил: "Если
негде будет ночевать - езжай ко мне". Юрий поблагодарил, но отказался:
номер в гостинице был оплачен вперед, ночевать где было. Шофер все-таки
назвал себя и дал адрес. Юрий записал его на папиросной коробке и забыл о
нем. Шофер уехал с другим пассажиром.
А с билетами ничего не получилось. Девушка в окошке была непреклонна.
Очень строго, очень официально она потребовала, чтобы Юрий внес полную
стоимость билетов (может быть, так и полагалось по правилам, но не об этом
сейчас речь). Улыбка, мастером которой был Юрий, на этот раз не
подействовала, а на Сережины кудри даже не было брошено взгляда.
Обескураженный, за руку с мальчиком, вернулся он на площадь перед
аэровокзалом. До ближайшего автобуса в город ждать было еще порядочно.
- Папа, ну а это - настоящее приключение? - ликуя, спросил Сережа.
Отец довольно кисло признал, что настоящее. Сережины глаза сияли, от
избытка впечатлений он засыпал. "Совсем немножечко посплю и скоро
проснусь", - сказал он. Юрий сел на скамью, посадил рядом с собой Сережу,
положил его голову к себе на плечо; тот мгновенно уснул. Кругом стояла
бархатная, теплая, звеневшая цикадами южная ночь; непривычные конфигурации
созвездий ярко выделялись на черном небе. Сережа спал, а Юрий тем временем
размышлял. Под стрекот цикад было удобно думать. Он вообще был склонен к
философствованию, любил вдумываться в смысл обыкновенных слов, понятных
каждому без объяснений. На этот раз, жалея о том, что у него нет в Сухуми
знакомых, он спрашивал себя: что такое "знакомые" и чем они отличаются от
"незнакомых"?
...Он представлял себе: вот идет по улице маленький человек, тот же
Сережа. Как ему хорошо! Сколько кругом интересного! Он присаживается на
корточки, чтобы лучше разглядеть лужу. Лужа - красивая, перламутровая, с
бархатной грязью по краям. Большой дядя сверху, почти от уровня крыш,
смотрит на него с улыбкой:
- Ты что тут делаешь, кудрявый?
- Лужу смотрю.
- Смотри-смотри, да не засматривайся. Штаны замарал. Мать небось не
похвалит.
- Не похвалит.
- Ну, давай руку.
Большая рука спускается откуда-то сверху, тоже от уровня крыш, и
бережно берет маленькую руку в мокрой красной варежке. И вот уже ребенок
идет от лужи, идет с чужим дядей, по-нашему - с "незнакомым". Но детское
сознание не знает разграничения людей на "знакомых" и "незнакомых".
Ребенок изначально "знаком" со всеми. Все люди - его знакомые. И дети. И
собаки. И кошки.
Естественное, блаженное, привольное состояние!
...А вот идет по улице взрослый человек. Кругом поспешают, обгоняют его
другие взрослые. У каждого - своя авоська, свой портфель, свои знакомые.
...Едут люди в автобусе, в трамвае, в метро. До чего ж они сухи,
замкнуты, чужды друг другу! До чего ж они незнакомы!
Человек в метро сидит и читает. Сосед по скамье с любопытством
заглядывает в книгу. Читающий недоволен. Он старается плечом загородить от
соседа страницу. Тот больше вытягивает шею, прямо затылком чувствуешь, как
он напрягся. Вот нахал! Читающий возмущен: он чувствует, как в нем растет,
раздувается чувство оскорбленной "приватности" ("privacy" - английское
слово, не имеющее русского эквивалента).
А вот взрослый человек в силу необходимости проталкивается сквозь
толпу. И снова в нем бушует оскорбленная "privacy". Он почти ненавидит
окружающие его плечи, локти, головы. Все эти люди ему мучительно
посторонни, крайне незнакомы. От их близости он неподдельно страдает.
Но когда же, в какой момент совершается в человеке переход от светлого
детского "все знакомы" к взрослому, отчужденному "я их не знаю и знать не
хочу"?
Это - как у кого. У некоторых детей такое "посвящение во взрослые"
наступает рано, слишком рано.
Например (вспоминает Юрий), у семилетней Тани, дочери соседей по дому,
этот переход уже совершился. Девочка худенькая, отвлеченная, ходячая
запятая (Юрий не раз, встречая ее на лестнице, пытался заговорить, но
всегда натыкался на стену вежливо-оскорбленной "privacy" в зеленых
глазах). До чего же она полна уважения к обычаям, разъединяющим людей!
Вместо простого, естественного мира, где все знакомы, ее окружает
искусственный мир церемоний...
Юрий улыбнулся, вспомнив рассказ Таниной матери о "случае с ногой".
Мать-то как раз была смешливая, общительная, и они с Юрием нередко
беседовали у лестничного мусоропровода.
Дело было так: Таня играла на балконе со своим двухлетним братом Сашей,
оставленным взрослыми на ее попечение. Мальчик забавлялся ногой,
оторванной от деревянного паяца-дергунчика. В ноге еще сохранилась тугая
резинка; Саша вытягивал ее, отпускал и с удовольствием слушал звонкий
щелчок. Но вдруг как-то ненароком он выронил ногу, и она упала вниз на
другой балкон.
Саша залился отчаянным ревом. "Ногу! Ногу!" - кричал он и никак не
хотел успокоиться. Таня была в квартире одна с братом и должна была
принять решение. Она знала, что там, внизу, живут Солнцевы (недаром папа,
запрещая им с Сашей прыгать и стучать, всегда говорил: "Не стучите по
потолку Солнцевых!"). Таня - человек долга, а долг повелевал зайти к
Солнцевым и попросить, чтобы они вернули ногу.
Но... беда в том, что Солнцевы были Тане незнакомы! Маленькая девочка в
свои семь лет уже была законченным образцом взрослого, отчужденного от
всех городского жителя. Она знала, что к незнакомым людям обращаться
нельзя, не полагается...
Тем временем Саша не унимался. Он так отчаянно вопил: "Ногу! Ногу!" -
словно решил тут же, на месте, лопнуть и умереть.
Надо было принять решение, и Таня его приняла. Она спустилась по
лестнице на один этаж. Дверь Солнцевых ее пугала - за ней жили незнакомые
люди, и как поступать в таких случаях, было неясно. Таня решила с
кем-нибудь посоветоваться.
Напротив Солнцевых, на той же площадке, жили люди, совсем Тане
незнакомые, даже фамилии их она не знала. Но спросить совета все же не то,
что потребовать ногу, с этим, на худой конец, можно обратиться к
незнакомым. Она нажала кнопку звонка и спросила женщину, отворившую ей
дверь, удобно ли будет, если она, Таня, обратится к Солнцевым по поводу
ноги?
- Отчего же нет, - ответила женщина, - спроси, только вежливо.
- Спасибо, - сказала Таня и позвонила в дверь Солнцевых.
Отворила ей сама хозяйка квартиры, солидная дама с усами.
- Простите, пожалуйста, что я вас беспокою, - очень вежливо сказала
Таня, - но дело в том, что мой брат потерял ногу и очень плачет.
Солнцеву чуть удар не хватил при таком известии... Она метнулась уже
вызывать неотложку, но тут выяснилось, о какой ноге идет речь...
Смешно? - подумал Юрий. Да, смешно, но чем-то и страшно. Эта затейливая
отчужденность. Спросить незнакомых, удобно ли будет обратиться к другим
незнакомым... Удивительно, пугающе рано переселяются наши дети из мира,
где все со всеми знакомы, в мир разделительных условностей. Сережа, слава
богу, еще не переселился.
Эта резкая черта, думал дальше Юрий, отделяющая "знакомых" от
"незнакомых", особенно типична для больших городов с их густыми потоками
чужих, безликих, ничем друг от друга не отличимых людей. Идут потоки
людей, потоки джинсов, потоки "дипломатов"... В деревнях и малых
поселениях сохранились еще кое-где остатки традиции, по которой все со
всеми знакомы, все со всеми здороваются... Попробуй соблюди ее в большом
городе, где за день каждый сталкивается с тысячами людей! Здороваться со
всеми? Отмечать каждого? Утопия. Прозрачная стена, отделяющая нас от
незнакомых людей, - единственное спасение от информационной и
эмоциональной перегрузки (Юрий любил говорить по-ученому). Спасительное
равнодушие к чужим, незнакомым - только оно делает возможной жизнь в
большом городе...
Значит, оправдать деление на "знакомых" и "незнакомых"? Выходит,
оправдать, но с ограничениями. Не слишком ли часто переходит спасительное
равнодушие к чужим людям в равнодушие к чужой беде?
Вот, например, лежит на обочине тротуара, головой к мусорному баку,
человек в неопрятной одежде; по-видимому, спит. Кто его знает, скорее
всего - просто пьян, а может быть, и болен? Мимо - люди, сплошным потоком,
каждый торопится, каждому некогда, никто не остановится, не нагнется
посмотреть, в чем дело. Сам не раз проходил мимо такой картины. Спросишь
кого-нибудь: "Чего это он лежит?" - "Известно, пьян". И усмешка. И тут
появляется какая-то старушка (на наших улицах почему-то именно старушкам
до всего есть дело!); нагнулась, потрогала лежащего за плечо, отошла,
вернулась с милиционером... Тут уж мое дело - сторона, я со спокойной
совестью иду дальше. Но почему все-таки старушка, а не я?
А вот плачет на скамейке женщина в платочке, плачет горько, вытирая
слезы по-странному - осенним кленовым листом... Кто ее знает, почему
плачет, может быть, ей надо помочь? Но неудобно обратиться, а вдруг
встретишь враждебный взгляд: "Тебе-то какое дело?" Этот страх враждебного
взгляда словно бы оправдывает мое равнодушие. А люди все идут, идут мимо.
Шаркают подошвы, стучат каблуки. А незнакомая женщина все плачет, утирая
слезы кленовым листом...
А что, собственно, это значит - знакомый, продолжал рассуждать Юрий
(специалист в области точных наук, он любил четкие определения). Если быть
честным, надо признать, что "мои знакомые" - это те люди, с которыми, по
чистой случайности, мне пришлось познакомиться, хотя бы поверхностно
пообщаться.
Встретил я, например, кого-то в доме моего приятеля. Нас познакомили, я
запомнил его лицо; столкнувшись с ним на улице, я, скорее всего,
поздороваюсь. Чем он отличается от других, "незнакомых"? А ничем.
Или, допустим, отдыхали мы с кем-то в санатории, пансионате. Сидели за
одним столом, передавали друг другу соль и горчицу. Вот мы уже и
"знакомы". А что я о нем знаю? Ничего.
Друзья - другое дело. Друзей мы выбираем сами. Знакомых - фактически не
выбираем. Они выпадают в наше поле зрения из окружающей среды.
А что, если вообще упразднить деление на "знакомых" и "незнакомых"?
Заранее считать, что все люди знакомы? А прекращать знакомство только
тогда, когда убедишься, что человек - негодяй, жулик?
Мысль показалась Юрию свежей и интересной, он даже стал набрасывать в
уме статейку на эту тему для заводской многотиражки (он иногда туда
пописывал, под псевдонимом Юрий Доверчивый).
...Начать можно с маленького мальчика на улице, фантазировал Юрий,
продолжить моим
...Закладка в соц.сетях
