Жанр: Драма
Рассказы
... говорила: "бэби", "дарлинг"...
- Володя, конечно, в восторге?
- Володя не знает.
- Как так?
- Жанна, ты все равно узнаешь, так лучше сразу. Володи никакого нет. Мы
разошлись.
...Слезы в темных Жанниных глазах. Что слова? Слезы важны.
- Валечка, можно только одно слово спросить? Ну, самое маленькое слово?
- Нельзя.
- Я не о Володе. Нельзя так нельзя. Я об "этом". Ты "это" оставишь или
будешь ликвидировать?
А "это" была Лялька...
- Не знаю, Жанна, ничего не знаю.
А потом началась странная какая-то жизнь - вроде бреда. Я лежала и
думала. С работы уходила минута в минуту - торопилась домой, чтобы лечь.
Ложилась на диван лицом к спинке, думала. Звонил телефон - не подходила.
Только при каждом звонке начинало стучать сердце. Прямо бухало в уши.
Соседка стучала в дверь:
- К телефону!
Я не подавала голоса. Соседка кричала в коридоре:
- Нет дома! А может, спит!
Сердце все стучало, постепенно успокаивалось. Через полчаса - опять
звонок, и опять сердце. Я ни разу не подходила. Я только твердила про себя
одну и ту же странную фразу:
- Будь проклят ты, если это ты.
И опять начинала думать. Все о том же: где провести черту? По ту
сторону - прежний Володя. Его я люблю. По эту сторону - новый. Его
следовало ненавидеть. А черта все смещалась туда и сюда. Иной раз новый
прорастал в прежнего... Минутами даже казалось, что никакого прежнего
вообще не было. И тогда я кричала этому новому, как живому: "Ты что же,
совсем хочешь все у меня отнять?" А иногда, наоборот, прежний начинал
прорастать в нового... Вот это было хуже всего. Тогда я почти готова была
простить, вернуть... Живут же другие после таких происшествий? Какая-то
шерстинка запомнилась на спинке дивана... Она все ходила от дыхания взад и
вперед, колебалась...
Убирать в комнате я почти перестала, есть - тоже. Никого не могла
видеть, кроме Жанны. Одну только Жанну могла видеть. Очень важно, когда
человек не раздражает. Вот Жанна меня никогда не раздражала. Ходит по
комнате, чего-то напевает... Подметет пол, смахнет пыль... К зеркалу
подойдет - локоны, ресницы, то-се. Себе подмигнет по-потешному. Переимчива
была как обезьяна: одну бровь поднимет, и человек готов. Или о тряпках
говорит этаким грудным, таинственным шепотом, на манер голливудской
звезды:
- Фасончик вери найс... Рукава буфиками, плечики подложены, но не
очень, а так, в самый раз. Получается мягкий квадрат, понимаешь?
Юбочка-шестиклинка, до полноги, внизу чуть расклешена. По вороту бейка...
Слушаешь ее, и словно бы даже легче становится. Как будто смотришь мимо
своего горя на пеструю, красивую, беззаботную птицу. Поглядишь на нее -
вся из кусочков, каждый где-то заимствован и в общем так себе. А все
вместе - Жанна. Сентиментальная, щедрая, шалая, дорогая Жанна.
О Володе мы не говорили. Так было условлено. Жанна держала слово. Как
ей иногда было трудно - надо знать Жанну! Молчать о чем-нибудь - ведь это
для нее пытка! Но как-то раз она приготовилась, даже губы накрасила
лиловым, и заговорила:
- Валюнчик, ну позволь мне сказать... У меня же будет разрыв сердца. Я
же тебя люблю. Я же не уговариваю тебя вернуться к Володе...
- Нет.
- Но надо же посмотреть в будущее, верно? Я ведь хочу тебе только
добра. В этом ты можешь быть уверена, это как сталь. Послушай, если ты
решила ликвидировать, то надо сейчас, а то будет поздно, понимаешь?
...Ничего я в этом не понимала, ничего не хотела знать. Никогда не
приходилось с этим иметь дело. Какая-то уголовщина... Читала в газетах
случай: и врача, и женщину - под суд. Стать преступницей, подсудимой. И
все-таки без этого нельзя. Куда было девать еще и этого Володю? Хватало
хлопот с теми, двумя...
И Жанна все устроила. Свезла меня к врачу. Владимир Казимирович. Этакий
в заграничном костюме, с булавкой в галстуке... Голос у него был жирный,
будто шкварки жарились. Лицо - смуглое, холеное, умное... Жанна уверяла,
что у Владимира Казимировича - легкая рука: "Ты увидишь, он так это
делает, просто одно удовольствие". А я покорилась, ничего у меня не было:
ни воли своей, ни желаний...
- Сомнения исключены, - сказал он. - Беременность налицо. Что касается
оперативного вмешательства, то оно может не понадобиться, если вовремя
принять необходимые меры...
Так он замысловато говорил, Владимир Казимирович. Фразы длинные,
витиеватые. Ходит-ходит кругом смысла... Восьмерками...
Легкий, безболезненный курс уколов. По двадцать пять рублей за укол.
Препарат - прямо из-за границы. Ни к чему не обязывает, но может помочь...
Я стала ездить на уколы. Он жил на даче, в Карповке. Дача - дворец.
Двухэтажная, каменная, все удобства: газ, ванная, телефон. И сад с
каким-то дурацким амуром. Птицы наделали ему на голову, и амур плакал...
Проклятая дача! К ней вела небольшая улица - заросшая липами, тенистая.
Ветки нагибались низко над заборами и густо цвели. Тогда я поняла, как
подло могут пахнуть липы.
...А уколы не помогали. Он каждый раз говорил: "Не сегодня - завтра,
подождите". А я уже не верила. Мне казалось, он, как опытный рыболов,
поддел меня на крючок и водит, берет по двадцать пять рублей, чтобы потом
вернее взять свою тысячу. Тысячи у меня не было, я заняла у Жанны. А он
был ласков, Владимир Казимирович, каждый раз, прощаясь, задерживал мою
руку. А мне казалось, что я взяла жабу. И вот...
- Ну-с, молодая дама, наш курс окончен, но не дал, к сожалению,
положительных результатов. Я, со своей стороны, честно предупреждал, что
не гарантирую успеха на все сто процентов. И если вы по-прежнему не горите
желанием... э... сохранить плод, нам придется встретиться еще раз, чтобы
применить метод менее приятный, но зато более надежный.
Так он сложно говорил, Владимир Казимирович.
А я уже себе не принадлежала. Я согласилась. Он потребовал деньги
вперед: "А то некоторые дамочки сбегали у меня, можно сказать, со
стола..."
Уговорились: тут же, на даче, в пятницу вечером, после десяти, когда
стемнеет. Никто не должен ни провожать, ни встречать. Полнейшая
конспирация ("Вы знаете, чем я рискую"). С собой иметь смену постельного
белья. Документов не брать. После операции разрешено оставаться на даче не
больше десяти минут.
...И вот - пятница, вечер, уже темнеет, уже стемнело, и снова я в
электричке - еду. Предстоящее меня почти не занимало. Всю дорогу меня
мучили два Володи. Хуже того: казалось, что я и сама раздвоилась, не вижу,
где я и где не я, и вообще все окончательно спуталось. Меня окружала
подлость, и я чувствовала себя подвластной подлости...
Я подошла к той даче. Было уже темно. Я узнала ее по амуру. Просунула
руку в щель калитки, откинула крючок... Кто-то вырос рядом, словно из-под
земли. Лучик карманного фонаря...
- Гражданочка, ваши документы!
Кто-то пришел. Нет, это не Лялькин звонок. Лялька звонит всегда громко,
настойчиво, весело. А этот звонок был совсем короткий и слабый: пим.
Валентина Степановна все сидела в кресле, положив голову на жесткий
подлокотник. Ничего, Поля откроет.
В комнату вошла Лялька:
- Мышонок, ты здесь? Что ты тут делаешь? Почему в темноте?
- Ничего, просто сижу. Немножко нездоровится.
- Что такое? Давай сюда лоб. Холодный! Мышонок, ты симулянт. Я зажгу
свет, ладно? Так лучше. Есть хочу - умираю. Где салат?
- Я салата не делала, - сказала Валентина Степановна. - А ну-ка
присядь.
Лялька опустилась на диван. Тощая, длинная, ногастая, как кузнечик, да
еще в платьице серо-зеленом, коротком, выше колена. Ну, кузнечик - и все.
Когда она села, колени поднялись выше подбородка. Бледная, синяки под
глазами до половины щек.
- Лялька, послушай...
Лялька вынула заколку из волос, покусала:
- Ты что, беседу хочешь со мной проводить?
- Нет. Я просто хочу кое-что тебе рассказать.
- Ну-ну.
- Ну, и что было дальше?
- Дальше я побежала. Никогда в жизни так не бегала. Они свистят, а я
бегу. Ноги молодые, сильные. Ноги у меня и сейчас еще ничего - носят.
- Ну и как, убежала?
- Вообрази, да. Слышу, свистки стали слабее, а там и вовсе пропали. А я
все бегу. Узелок с бельем я еще в самом начале отбросила, так что бежала
без вещей, без денег, без ничего. И, знаешь, как хорошо было бежать! Я
чувствовала, что ушла от всех: от врача этого, от милиционеров, от суда...
- Тогда за это судили?
- Ну, да. Строгое было время.
- Призадумаешься. Ну, а что дальше?
- Дальше ничего. Прибежала на станцию - у платформы стоит электричка.
Темно, а в электричке окна светлые, широкие... Прекрасная такая электричка
и словно меня специально ждет. Ворвалась я в вагон. Все на меня смотрят:
красная, встрепанная, счастливая... Сразу, как вошла, электричка
двинулась. Прошел контролер - я без билета. Он с меня штрафа не стал
брать, почему - не знаю. Приехали в город. Я - прямо к автомату, звоню
ему, Владимиру Казимировичу, боюсь, что его забрали - из-за меня. Но он -
ничего, даже не очень испугался. Говорит: не беспокойтесь, я привык
выполнять свои обязательства. Пригласил приехать во вторник. Пятница,
говорит, тяжелый день. Тут я его обхамила.
- Ой ли! Не верится. Что же ты ему сказала?
- Я к вам больше не приеду. Вы подонок.
- Так и сказала? Ай да герой! И не скончалась тут же от угрызений
совести?
- Нет. И еще я сказала: назло вам рожу десятерых.
- Явное преувеличение. Ну, а дальше что было?
- Дальше? Родилась ты.
- Веселенькая история...
...В коридоре что-то упало, и плачущий Полин голос сказал:
- Во паразитство! И ночью спокою нет. Тыр да тыр. Днем дрыхнут, а по
ночам вырЯт. Все не как у людей. Нет, сменяю я себе квартиру, сменяю.
1962
И.Грекова.
"Скрипка Ротшильда"
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "На испытаниях". М., "Советский писатель", 1990.
OCR & spellcheck by HarryFan, 12 February 2001
-----------------------------------------------------------------------
Рита и Полина Ивановна были приятельницами. Рита работала в школе
преподавателем русского языка и литературы, а Полина Ивановна - лифтершей
в доме, где жила Рита.
Очень были они разные. Рита - высокая, худая, шарнирная женщина, одни
руки и ноги, помесь Дон Кихота с ветряной мельницей. Полина Ивановна,
напротив, ростом небольшая, вся упакованная, крутопузатенькая, с черными
твердыми антрацитовыми глазами.
Риту всегда одолевали проблемы, роившиеся вокруг нее, как слепни вокруг
лошади. Для Полины Ивановны проблем не существовало - все они были уже
решены. Тем не менее они с Ритой отлично ладили, охотно встречались, когда
позволяло время. Времени у обеих было в обрез.
Рита по уши была занята в школе: уроки, педсоветы, успеваемость,
отчетность, сбор макулатуры да еще куча несправедливостей, с которыми она
почитала долгом бороться. А пуще всего - тетради, от которых не было ни
спасу, ни роздыху. Каждую надо было проверить, и она проверяла на совесть,
до последней буковки, до точки с запятой, обильно посыпая страницы пеплом
своих сигарет, которые курила непрестанно, с утра до ночи. Проверив
работу, Рита в конце не просто ставила отметку, а писала развернутый
отзыв. Русскую литературу она любила страстно и так же не могла прожить
без книги, как без сигареты.
Полина Ивановна тоже была занята сверх меры. Дежурила она, правда, раз
в три дня - сутки на работе, двое свободных, - но свое дежурство считала
отдыхом. Зарабатывала она в другие, нерабочие дни: ходила частным образом
убирать квартиры в том же доме, где жили в большинстве высокооплачиваемые.
Брала она за уборку пятнадцать рублей (за окна отдельно) и говорила, что
по нынешним временам это даром: берут и по двадцать, и по двадцать пять. В
часы уборки сами высокооплачиваемые трудились на своих ответственных
постах, а их жены - изнеженные и раскрашенные, во всем заграничном -
прогуливали собак, послушно пережидая, пока породистый пес, задрав ногу,
справлял естественную нужду. Иногда собаки снюхивались попарно, а их
хозяйки, натянув поводки, как вожжи, вели между собой культурные беседы.
Тем временем Полина Ивановна проводила уборку. Высоко подоткнув и без
того коротенькое платьице над белыми коленками, она мыла полы в местах
общего пользования, по старому обычаю - головой вниз. Потом, уже головой
вверх, вооружившись техникой (пылесосом или полотером) обрабатывала ковры,
паркет и все остальное. К коврам, сервизам, магнитофонам и статуэткам
Полина Ивановна относилась с уважением, а книг, грешным делом, не любила.
Главное, и пылесосом толком до них не добраться - обтирай каждую отдельно.
Сама она книг не читала - некогда. Работа, да и по дому дел невпроворот:
купи, приготовь, выстирай. Семья! Муж, Николай Иванович, инвалид
Отечественной войны, сын Игорь в армии и дочь Люда в неудачном браке. Сын
Игорь отбывал службу исправно, получал поощрения, а с дочерью не повезло:
муж оказался пьяницей и лодырем. Люда с ним помучилась-помучилась и
развелась, и сели они с маленьким Садиком (большое имя Садат) туда же, на
шею Полине Ивановне.
Рита же была женщина одинокая. Был у нее когда-то муж, тоже
высокооплачиваемый, но ушел к другой. Спасибо, оставил Рите квартиру и
книги, а себе взял машину и дачу. Как будто и со второй женой он не ужился
- Рита в точности не знала. Было это давно, она уже и грустить кончила.
Детей у нее не было, но она от этого не очень страдала: ученики - это дети
в квадрате.
Полина Ивановна ходила к Рите не убирать, а так, по дружбе: денег
лишних у Риты не было, да и нелишних до получки редко хватало. Убирала она
сама, неумело воюя с полотером и пылесосом, купленными еще тогда, при
муже. Их устройство она, закоренелый гуманитарий, понять не могла даже в
общих чертах (какую вилку куда). Вообще для нее электрический ток был
враждебной загадкой, и, словно чуя это, приборы у нее все время портились.
Пылесос еще иногда, припадками, начинал работать, а полотер стал на вечный
прикол в углу коридора.
Дружба Полины Ивановны с Ритой началась, когда однажды Рита застряла в
лифте между этажами: монтера на месте не было, и Полина Ивановна сбегала
куда-то и привела своего знакомого, который согласился произвести
спасательную операцию за бутылку. Рита на радостях дала ему шесть рублей
(такие были цены!), а Полину Ивановну пригласила к себе на чашку кофе. Так
оно и пошло - дружба на кофейной почве. Обе любили кофе, но Рита его
покупала, а Полина Ивановна нет - дорого.
Полина Ивановна забегала к Рите между делами, нечасто и нередко, раз в
несколько дней. Рита сразу же хваталась за кофейную мельницу. Мельница
была старая, треснувшая, кругом обмотанная изоляционной лентой; в процессе
работы она стонала и выла, вот-вот грозя развалиться, но все же молола.
За кофейком Рита с Полиной Ивановной по душам разговаривали, как
говорится, "делились". Полина Ивановна, постарше годами, учила свою
приятельницу уму-разуму:
- Смотрю я на вас, Рита Петровна, и, не обижайтесь, совсем жить вы не
умеете. Вот вы кофе пьете, курите, и не какие-нибудь, а "Столичные". Книги
покупаете. Трех дней не прошло - опять книга! Сколько же на это денег
надо! Хоть бы вы у соседок поучились, как жить. У них сервизы, серванты,
от платьев шкафы ломятся. А на вас свитерок один, и тот на локтях
светится. А если бы не курить, и кофе не пить, да книги побоку? Был бы у
вас и свитер мохер, и ковер, и дубленка... А еще лучше - деньги на книжке.
Лежат, есть не просят. Копили бы себе и копили.
- А зачем?
- Как зачем? На черный день.
- Будет ли он, этот черный день, - неизвестно. А может, я раньше умру?
Я лучше сейчас поживу как хочется.
- Дело ваше. А по-моему, не так. Жить надо с обзором, с оглядкой. Мой
Николай Иванович, даром что инвалид войны, раньше курил запоем. Я отучила.
Спрячу деньги в потайное место, он тыр-пыр, а купить не на что. "Паша, -
говорит (он меня Пашей зовет, по паспорту я Парасковья), - сил моих больше
нет, душа просит курева. У нас на фронте и то давали, а в стране какая
бедность была!" А я ему: "Потерпи, здесь не фронт. Там ты кровь проливал,
а здесь не за что". И что же? Отвык. Перековался. Он у меня под
дисциплиной! А ваш-то где сейчас, Рита Петровна?
- Не знаю. Гуляет где-то.
- Котует, значит.
- Ну, зачем так-таки и котует? У него своя жизнь.
- Все-таки, не обижайтесь на меня, Рита Петровна, профукали вы своего
мужика. Много воли ему дали. За мужиком надо в четыре глаза следить: два
при себе, два - за ним. А самое главное - денег ему не давать. Получку
принесет - забери, спрячь. Ему в день на руки пятьдесят копеек. А если без
транспорта, то и меньше. Вы у своего получку забирали?
- Нет.
- Интеллигенция! Вот и дождались.
- Дело не в этом. Может быть, я сама виновата, что он ушел. Не сумела
создать ему домашний уют. Это ведь тоже наука.
- Уют уютом, а глаз само собой. Не порхай!
Вопрос о Ритиных заработках тоже тревожил Полину Ивановну:
- Только-то и всего? А тринадцатая зарплата? Премиальные?
- В школе этого нет.
- А больше ничем не прирабатываете?
- Ну, за проверку тетрадей. Пять рублей в месяц.
- Пять рублей! - возмущалась Полина Ивановна. - Это же два окна помыть,
а если большое, с дверью, так и одно... Я помою за час, за полтора от
силы. А вы на тетрадки сколько времени тратите?
- Не знаю... Много. Не считала.
- А надо считать. Выходит, я неученая, а больше вас зарабатываю. Если
бы на мне бы не семья, у меня сберкнижка была бы во какая!
И показывала пальцами толстенький томик - вроде романа "Дворянское
гнездо".
Однажды Полина Ивановна пришла взволнованная:
- Мой-то, Николай Иваныч, вы только подумайте, на курорты уехал!
- Да что вы? Куда же это? На юг?
- Нет, в средней полосе. Дали ему бесплатную путевку как инвалиду
воины.
- Ой, как хорошо! - обрадовалась Рита.
- Хорошо, да не очень. С одного боку хорошо. Почти месяц - двадцать
четыре дня - не поить его, не кормить: экономия. И свету меньше сгорит. Он
по вечерам читать любит - борюсь с этим. Подождет, пока засну, и обратно
читает. Люда-то с Садиком рано ложатся...
- А что же вас беспокоит?
- Боюсь, загуляет он там с приятелями-инвалидами. Я ему денег в обрез
дала: дорога туда-обратно. На эти деньги не разгуляешься. А все-таки
сердце неспокойно. Боюсь на него дурного влияния. Он у меня слабовольный.
...Недели через две пришла Полина Ивановна чернее ночи, и губы поджаты:
- Телеграмму отбил Николай-то мой Иваныч. Чуяло мое сердце, смотрите.
Рита прочла:
"ПАША ВЫШЛИ ПЯТЬ РУБЛЕЙ НЕ МОГУ УЕХАТЬ КОЛЯ".
- Видали буржуя-капиталиста? - спросила Полина Ивановна. - Как в воду
глядела: растратился там с дружками-приятелями. Вот и пускай такого на
курорты.
- А вы ему выслали деньги?
- Как же, выслала! Держи карман! Я эти деньги горбом зарабатываю,
тру-скребу, а ему на забаву. Нет уж, пускай сам как хочет, так и
выпутывается. Меня тут нет.
У Риты защемило сердце. Вспомнила она Николая Ивановича, скромного,
лысого, с палочкой, со скрюченной правой рукой и полуподвижной левой, как
приходил он к ней чинить пылесос, как говорил вместо "видите ли" -
"винтили"... Как не хотел брать денег за починку, как, сопротивляясь,
все-таки взял, и какие у него были грустные глаза... У Риты даже в носу
защипало.
- Полина Ивановна, возьмите, ради бога, у меня пять рублей, пошлите
ему!
Полина Ивановна обиделась:
- Я не нищая. У меня деньги есть. Я для воспитания не пошлю, из
принципа.
Ушла. И кофе не выпила. И дверью не то что хлопнула - просто громко ее
за собой закрыла. Рита совсем расстроилась, но оказалось, что зря: через
несколько дней пришла Полина Ивановна как ни в чем не бывало, забыла
обиду. Рита обрадовалась и включила мельницу. На этот раз мельница
заржала, но опомнилась и стала молоть. Рита каждый раз чувствовала, что
это - последний раз. Еще один помол - и мельница выйдет из строя
непоправимо...
- Ну, как, вернулся Николай Иванович? - спросила она.
- Как миленький. Куда он денется...
- Вы, значит, ему деньги послали?
- Нашли дуру! Ни копейки. Соседи по палате скинулись, собрали ему на
дорогу. И правильно. Я не миллиардерка какая-нибудь, чтобы зря деньги
кидать. У меня еще своей яхты нет. А он-то оттуда - вообразите! - пачку
привез сигарет. Выйдет на лестницу и там втихаря смалит. Отобрала,
выбросила. Не надо мне курящего мужа, и без него одни нехватки в доме.
Садику вчера пинетки купила, импортные. На одну чайную заварку сколько
идет! Говорю: "Пей пожиже", - а он погуще норовит. А сколько я из-за него
работы пропустила! В дорогу собирала - раз. К Софье Петровне не пошла, из
шестого подъезда. Встречала - целый отгул на него потратила. Это что же?
Тридцати рублей как не было!
Рита принахмурилась. Какое-то навязчивое воспоминание кололо ей душу.
Откуда это? Где это она читала похожее? Ах, да! Вспомнила.
- Какие убытки! - сказала она полувслух.
Но у Полины Ивановны слух был отличный.
- Что за убытки? - спросила она. - И чего это вы, Рита Петровна, про
убытки начали? Это что я у вас кофе пью? Так я не навязывалась, сами
звали. Могу и не приходить.
Рита расхохоталась:
- Да что вы, Полина Ивановна, бог с вами! Это не я про убытки, это
Чехов, "Скрипка Ротшильда", любимый мой рассказ. Читали?
- Чехов? В школе как будто проходили. "Каштанка".
- Не "Каштанка", а "Скрипка Ротшильда". Удивительный рассказ! Вам
непременно надо его прочесть.
- Когда мне читать? - обиделась Полина Ивановна. - При моей-то жизни!
Крутишься-вертишься, как шар голубой, тут и голову расчесать некогда, не
то что рассказы!
Риту осенило:
- Давайте я вам прочту вслух этот рассказ. Он короткий, увидите, вам
будет интересно.
- Не надо мне, Рита Петровна, даром не надо. Я художественное чтение и
по радио всегда выключаю.
- А я не художественно буду читать, а просто как человек человеку.
Пожалуйста, Полина Ивановна! В порядке личного одолжения.
Уговорила. Принесла томик Чехова, начала читать. От странной,
задумчивой мелодики рассказа у нее шли мурашки по коже...
...Рита читала про старого гробовщика Якова, по прозвищу Бронза. Как он
жил, делал гробы, как играл на скрипке по свадьбам ради заработка. Полина
Ивановна слушала безучастно, сразу видно, что в порядке личного одолжения.
Даже разок зевнула, прикрыв рот рукой.
- "...Яков никогда не был в хорошем расположении духа, - читала Рита, -
так как ему постоянно приходилось терпеть страшные убытки. Например, в
воскресенье и праздники грешно было работать, понедельник - тяжелый день,
и таким образом в году набиралось около двухсот дней, когда поневоле
приходилось сидеть сложа руки. А ведь какой убыток!
Мысли об убытках донимали Якова особенно по ночам; он клал рядом с
собой скрипку и, когда всякая чепуха лезла в голову, трогал струны,
скрипка в темноте издавала звук, и ему становилось легче".
Полина Ивановна впервые чуть-чуть оживилась.
- Скрипкой, значит, утешался, - сказала она. - Какой хитрый! На это они
мастера.
- А что, интересно? - с надеждой спросила Рита.
- Вроде поинтересней стало. Сперва скучно.
- А вы послушайте. Дальше еще интереснее: "Марфа, жена Якова, вдруг
занемогла. Старуха тяжело дышала, пила много воды и пошатывалась. К вечеру
же слегла. Яков весь день играл на скрипке, когда же совсем стемнело, взял
книжку, в которую каждый день записывал свои убытки, и от скуки стал
подводить годовой итог. Получилось больше тысячи рублей. Это так потрясло
его, что он хватил счетами о пол и затопал ногами..."
- Надо же! - осудила Полина Ивановна. - Волю себе какую взял.
- "Он думал о том, - продолжала Рита, - что если бы эту пропащую тысячу
положить в банк, то в год проценту накопилось бы самое малое - сорок
рублей..."
- Это верно, - сказала Полина Ивановна. - Вот и я прошлый год получила
отпускные и дома оставила, в шкатулке. А их бы на книжку, процент бы
какой-никакой, а набежал.
Рита рассердилась:
- Это вы не по делу. Читать дальше? Или не надо? Если не нравится, могу
перестать.
- Ша! Молчу. Читайте.
- "- Яков! - позвала Марфа неожиданно. - Я умираю".
Полина Ивановна ахнула.
- "Лицо у нее было розовое от жара, - читала Рита, - необыкновенно
ясное и радостное..."
- А чего радоваться? - удивилась Полина Ивановна. - Что умирает?
- Вот именно. Тут так и сказано: "была рада, что уходит навеки из этой
избы, от гробов, от Якова..."
- Что-то не верится. Всякое живое свою жизнь любит.
- Это смотря какая жизнь.
- Ох, верно! Бывает и жизнь хуже смерти.
Показалось Рите или нет, что в этих словах на миг что-то мелькнуло?
Нет, показалось. Полина Ивановна слушала все так же невозмутимо, разве
чуть повнимательнее, чем вначале.
- "Глядя на старуху, - читала Рита, - Яков почему-то вспомнил, что за
всю жизнь он, кажется, ни разу не приласкал ее, не пожалел, не догадался
купить ей платочек или принести со свадьбы чего-нибудь сладенького, а
только кричал на нее, бранил за убытки, бросался на нее с кулаками;
правда, он никогда не бил ее, но все-таки пугал, и она всякий раз цепенела
от страха. Да, он не велел ей пить чай, потому что и без того расходы
большие, и она пила только горячую воду..."
"Только горячую воду", - со значением повторила Рита, взглянула в глаза
Полине Ивановне и где-то, в их каменноугольной черноте, увидела что-то
влажное, подозрительно похожее на слезу...
- Бывают такие звери, - сказала Полина Ивановна. - Паразиты.
Закладка в соц.сетях
