Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
... сказал:
- Некрасиво, не правда ли? Да спустите вы эту проклятую собачонку,
Флер, я не вижу вашего лица. Если бы вы по-настоящему любили Майкла -
клянусь, я бы молчал; но вы знаете, что это не так.
Флер холодно ответила:
- Вы очень мало знаете. Я в самом деле люблю Майкла.
Дезерт отрывисто засмеялся.
- Да, конечно; такая любовь не идет в счет.
Флер поглядела на него.
- Нет, идет: с ней я в безопасности.
- Цветок, который мне не сорвать?
Флер кивнула головой.
- Наверное, Флер? Совсем, совсем наверное?
Флер пристально глядела перед собой; ее взгляд слегка смягчился, ее
веки, такой восковой белизны, опустились; она кивнула.
Дезерт медленно произнес:
- Как только я этому поверю, я немедленно уеду на Восток.
- На Восток?
- Не так избито, как "уехать на Запад"? [6] Но в общем одно и то же:
возврата нет.
Флер подумала: "На Восток? Как бы мне хотелось увидеть Восток! Жаль,
что этого нельзя устроить, очень жаль!"
- Меня не удержать в вашем зверинце, дорогая, я не стану попрошайничать
и питаться крохами. Вы знаете, что я испытываю, - настоящее потрясение.
- Но ведь это не моя вина, не так ли?
- Нет, ваша: вы меня включили в свою коллекцию, как включаете всякого,
кто приближается к вам!
- Не понимаю, что вы хотите сказать!
Дезерт наклонился и поднес ее руку к губам.
- Не будьте злюкой, я слишком несчастлив.
Флер не отнимала руки от его горячих губ.
- Мне очень жаль, Уилфрид.
- Ничего, дорогая. Я пойду.
- Но вы ведь придете завтра к обеду?
Дезерт обозлился.
- Завтра? О боги - конечно нет! Из чего я, по-вашему, сделан?
Он отшвырнул ее руку.
- Я не люблю грубости, Уилфрид.
- Ну, прощайте! Мне лучше уйти!
На ее губах трепетали слова: "И лучше больше не приходить", но она
промолчала. Расстаться с Уилфридом? Жизнь утратит частицу тепла. Она
махнула рукой. Он ушел. Слышно было, как закрылась дверь. Бедный Уилфрид!
Приятно думать об огне, у которого можно согреть руки. Приятно - и
немного жутко. И вдруг, спустив Тинга-Линга на пол, она встала и зашагала
по комнате. Завтра! Вторая годовщина ее свадьбы! Все еще больно ей
думать о том, чем могла бы стать эта свадьба. Но думать было некогда - и
она не останавливалась на этой мысли. К чему думать? Живешь только раз,
вокруг: - люди, масса дел, многого нужно добиться, взять от жизни. Не
хватает, правда, одного - ну, да впрочем, если у людей это есть, так тоже
не надолго! Слезы, набежавшие на ее ресницы, высохли, не скатившись.
Сентиментальность! Нет! Самое тяжелое в мире - нестерпимая обида! А кого
с кем посадить завтра? Кого бы позвать вместо Уилфрида, если Уилфрид не
придет - вот глупый мальчик! Один день, один вечер - не все ли равно?
Кто будет сидеть справа от нее, а кто слева? Кто изысканнее: Обри Грин
или Сибли Суон? Может быть, они оба не так изысканны, как Уолтер Нэйзинг
или Чарльз Эпшир? Обед на двенадцать человек, - все из литературно-художественного
мира, кроме Майкла и Элисон Черрел. Ах, не может ли Элисон
привести к ней Гэрдона Минхо - пусть будет один из старых писателей, как
один стакан старого вина, чтобы смягчить шипучий напиток. Он не печатался
у Дэнби и Уинтера, но Элисон вполне его приручила. Флер быстро подошла
к одному из старинных шкафчиков и открыла его. Внутри был телефон.
- Можно попросить леди Элисон?.. Миссис Майкл Монт... да, да. Это вы,
Элисон? Говорит Флер. На завтрашний вечер Уилфрид отпадает... Скажите,
не сможете ли вы привести мистера Гэрдона Минхо?.. Я с ним, конечно, не
знакома, но, может быть, ему будет интересно... Попробуете? Ну, это будет,
просто восхитительно!.. Вы не находите, что собрание в "Клубе шутников"
было страшно интересное?.. Барт говорит, что теперь, после раскола,
они все там перегрызутся... Да, как же быть с мистером Минхо? Не можете
ли вы дать мне ответ сегодня вечером? Спасибо, большое спасибо...
До свидания!
А если Минхо не придет - кого тогда? Она задумалась над своей записной
книжкой. В последнюю минуту удобно пригласить только человека без
светских предрассудков; кроме Элисон, никто из родных Майкла не избежал
бы едких насмешек Несты Горз или Сибли Суона. О Форсайтах и речи быть не
может. Правда, они обладают своим особым кисло-сладким юмором (по крайней
мере некоторые из них), но они несовременны, не вполне современны.
Кроме того, она старалась встречаться с ними как можно реже. Они устарели,
были слишком связаны с грустными воспоминаниями, они не умели воспринимать
жизнь без начала и конца. Нет, если Гэрдон Минхо пролетит, придется
пригласить какого-нибудь композитора, только чтобы его произведения
были сплошной загадкой и напоминали хирургическую операцию; или еще
лучше, пожалуй, позвать психоаналитика. Флер перелистала всю книжку, пока
не дошла до этих двух профессий. Гуго Солстис? Пожалуй; но вдруг он
захочет сыграть что-нибудь из своих последних! вещей? В доме было только
старое пианино Майкла, значит пришлось бы перейти в его кабинет. Лучше
Джералд Хэнкс: они с Нестой Горз погрузятся в толкование снов, но от
этого общее оживление не пострадает. Значит, если не Гэрдон Минхо -
пригласить Джералда Хэнкса, он, наверное, свободен, и посадить его между
Элисон и Нестой. Она закрыла книжку и, вернувшись на свой ярко-зеленый
диван, стала разглядывать Тинг-а-Линга. Выпуклые круглые глаза уставились
на нее. Черные, блестящие, очень старые глаза. Флер подумала: "Я не
хочу, чтобы Уилфрид ушел". Из всей толпы людей, снующих вокруг нее, ей
никто не был нужен. Конечно, надо быть со всеми в прекрасных отношениях,
надо быть в прекрасных отношениях с жизнью вообще. Все это ужасно занятно,
ужасно необходимо! Только, только... что?
Голоса! Майкл и Барт идут сюда. Барт приметил насчет Уилфрида. Ужасно
наблюдательный "Старый Барт". Ей всегда бывало не по себе в его обществе
- он такой живой, непоседливый, но что-то в нем есть установившееся,
старинное, что-то общее с Тинг-а-Лингом, что-то поучительное, вечно напоминающее
ей о том, что она сама слишком суетна, слишком современна. Он
как на привязи: может двигаться только на длину этой старомодной своей
цепи; но он невероятно умеет подмечать все. Однако она чувствует, что он
восхищается ею, - да, да!
Ну, как ему понравились карикатуры? Стоит ли Майклу их печатать, и
давать ли подписи, или не надо? Не правда ли, этот кубистический набросок
"Натюрморт" - карикатура на правительство - немыслимо смешной? Особенно
старикан, изображающий премьер-министра! В ответ затрещала быстрая,
скачущая речь: сэр Лоренс рассказывал ей о коллекции предвыборных
плакатов, собранной его отцом. Лучше бы Барт перестал ей рассказывать о
своем отце: он был до того знатный и, наверно, ужасно скучный - в особенности
когда отдавал визиты верхом, в брюках со штрипками! Он, и лорд
Чарлз Кэрибу, и маркиз Форфар были последними "визитерами" в таком духе.
Если бы не это, их забыли бы совершенно. Ей надо еще примерить новое
платье и сделать двадцать дел, а в восемь Пятнадцать начинается концерт
Гуго. Почему это у людей прошлого поколения всегда столько свободного
времени? Она нечаянно посмотрела вниз. Тинг-а-Линг лизал медный пол. Она
подняла его: "Нельзя, миленький, фу, гадость! ". Ну вот, чары нарушены.
Барт уходит, все еще полный воспоминаний. Она подождала внизу у лестницы,
пока Майкл закрыл за Бартом дверь, и полетела наверх. В своей комнате
она зажгла все лампы. Тут царил ее собственный стиль - кровать, непохожая
на кровать, и всюду зеркала. Ложе Тинг-а-Линга помещалось в углу,
откуда он мог видеть целых три своих отражения. Она посадила его, сказав:
"Ну, теперь сиди тихо!" Он давно уже относился ко всем остальным
собакам в комнате совершенно равнодушно; хотя они были одной с ним породы
и в точности той же масти, но у них не было запаха, их языки не умели
лизать - нечего было делать с ними - поддельные существа, совершенно
бесчувственные.
Сняв платье, Флер прикинула новое, придерживая его подбородком.
- Можно тебя поцеловать? - послышался голос, и двойник Майкла вырос
за ее собственным изображением в зеркале.
- Некогда, милый мой мальчик! Помоги мне лучше, - она натянула платье
через голову. - Застегни три верхние крючка. Тебе нравится? Ах да,
Майкл! Может быть, завтра к обеду придет Гэрдон Минхо - Уилфрид занят.
Ты его читал? Садись, расскажи мне о его вещах. Романы, правда? Какого
рода?
- Ну, ему всегда есть что сказать. Хорошо описывает кошек. Конечно,
он немного романтик.
- О-о! Неужели я промахнулась?
- Ничуть. Наоборот, очень удачно. Беда нашей публики в том, что говорят
они очень неплохо, но сказать им нечего. Они не останутся в литературе.
- А по-моему, они именно потому и останутся. Они не устареют.
- Не устареют? Как бы не так!
- Уилфрид останется...
- Уилфрид? О, у него есть чувства, ненависть, жалость, желания, во
всяком случае, иногда появляются; а когда это бывает, он пишет прекрасно.
Но обычно он просто пишет ни о чем - как и все остальные.
Флер поправила платье у выреза.
- Но, Майкл, если это так, то у себя мы... я встречаюсь совсем не с
теми людьми, с которыми стоит.
Майкл широко улыбнулся.
- Милое мое дитя! С теми, кто в моде, всегда стоит - встречаться,
только надо хорошенько следить и менять их У побыстрее.
- Но, Майкл, ведь ты не считаешь, что Сибли не переживет себя?
- Сиб? Конечно нет.
- Но он так уверен, что все остальные уже отжили свой век или отживают.
Ведь у него настоящий критический талант.
- Если бы я понимал в искусстве не больше Сибли, я бы завтра же ушел
из издательства.
- Ты понимаешь больше, чем Сибли Суон?
- Ну конечно, я больше понимаю. Вся критика Сиба сводится к высокому
мнению о Сибе - и самой обыкновенной нетерпимости ко всем остальным. Он
их даже не читает. Прочтет одну книгу каждого автора и говорит: "Ах,
этот? Он скучноват", или "он - моралист", или "он сентиментален", "устарел",
"плетет чушь", - я сто раз это слышал. Конечно, так он говорит
только о живых. С мертвыми авторами он обходится иначе. Он вечно выкапывает
и канонизирует какого-нибудь покойника - этим он и прославился. В
литературе всегда были такие Сибы. Он яркий пример того, как человек может
внушить о себе какое угодно мнение. Но, конечно, в литературе он не
останется: он никогда ничего не создал своего - даже по ошибке.
Флер упустила нить разговора. Да, платье ей очень к лицу - прелестная
линия. Можно снять - надо еще написать три письма, прежде чем одеваться.
Майкл, снова заговорил:
- Ты послушай меня, Флер. Истинно великие люди не болтают и не толкаются
в толпе - они плывут одни в своих лодочках по тихим протокам. Но из
протоков выходят потоки! Ого, как я сказал! Прямо - mot! Или не совсем
mot?
- Майкл, ты на моем месте сказал бы Фредерику Уилмеру, что он встретит
Губерта Марсленда у меня за завтраком на будущей неделе? Будет это
для него приманкой или отпугнет его?
- Марсленд - милая старая утка, а Уилмер - противный старый гусь;
право, не знаю!
- Ну, будь же серьезен, Майкл, - никогда ты мне не поможешь ничего
устроить. Не щекочи мне, пожалуйста, плечи!
- Дорогая, ей-богу, не знаю. У меня нет, как у тебя, таланта на такие
дела. Марсленд рисует ветряные мельницы, скалы и всякие штуки - я сомневаюсь,
слышал ля он что-нибудь об искусстве будущего. Он просто уникум в
смысле умения держаться далеко от современности. Если ты думаешь, что
ему будет приятно встретиться с вертижинистом... [7]
- Я не спрашиваю тебя, захочется ли ему встретиться с Уилмером; я
спросила тебя, захочет ли Уилмер встретиться с ним.
- Ну, Уилмер только скажет: "Люблю маленькую миссис Монт, уж очень
здорово она кормит", и ты действительно хорошо кормишь, детка. А вертижинисту
нужно хорошо питаться, иначе у него голова не закружится.
Перо Флер снова быстро забегало по бумаге - строчки стали чуть неразборчивее.
Она пробормотала:
- По-моему, Уилфрид выручит - ведь тебя не будет.
Один, два, три, Каких женщин звать?
- Для художников? Хорошеньких и толстеньких; ума не требуется.
Флер рассердилась:
- Где же мне взять толстых? Их теперь и не бывает. - Ее перо бегло
застрочило:
"Милый Уилфрид, в пятницу завтрак: Уилмер, Губерт Марсленд и две женщины.
Выручайте!
Всегда Ваша Флер".
- Майкл, у тебя подбородок - как сапожная щетка!
- Прости, маленькая; у тебя слишком нежные плечи. Барт сегодня дал
Уилфриду замечательный совет, когда мы шли сюда.
Флер перестала писать.
- Да?
- Напомнил ему, что состояние влюбленности здорово вдохновляет поэтов...
- По какому же это поводу?
- Уилфрид жаловался, что у него стихи что-то не выходят.
- Какая чепуха! Его последние вещи лучше всего.
- Да, я тоже так считаю. А может быть, он уже предвосхитил совет? Ты
не знаешь, а?
Флер взглянула через плечо ему в лицо. Нет, такое же, как всегда, -
открытое, добродушное, слегка похожее на лицо фавна: чуть торчащие уши,
подвижные губы и ноздри.
Она медленно проговорила:
- Если ты ничего не знаешь, то никто не знает.
Какое-то сопенье помешало Майклу ответить. Тинг-аЛинг, длинный, низенький,
немного приподнятый с обоих концов, стоял между ними, задрав
свою черную мордочку. "Родословная у меня длинная, - казалось, говорил
он, - да вот ноги короткие; как же быть?"
III
МУЗЫКА
Следуя великому руководящему правилу. Флер и Майкл пошли на концерт
Гуго Солстиса не для того, чтобы испытать удовольствие, а потому, что
были знакомы с композитором. Кроме того, они чувствовали, что Солстис,
англичанин русско-голландского происхождения, - один из тех, кто возрождает
английскую музыку, великодушно освобождая ее от мелодии и ритма и
щедро наделяя литературными и математическими достоинствами. Побывав на
концерте музыкантов этой школы, невозможно было не сказать, уходя:
"Очень занятно!" И спать под такую обновленную английскую музыку было
тоже невозможно. Флер, любившая поспать, даже и не пыталась. Майкл попробовал
и потом жаловался, что это все равно, что спать на Льежском вокзале.
В этот вечер они занимали у прохода в первом ряду амфитеатра те
места, на которые у Флер была своего рода естественная монополия. Видя
ее здесь, Гуго и прочие могли убедиться, что и она принимает участие в
английском возрождении. И отсюда легко было ускользнуть в фойе и обменяться
словом "занятно!" с какими-нибудь знатоками, украшенными бачками;
или, вытянув папироску из маленького золотого портсигара - свадебный подарок
кузины Имоджин Кардиган, - отдохнуть за двумя-тремя затяжками. Говоря
совершенно честно, Флер обладала врожденным чувством ритма, и ей
было очень не по себе во время этих бесконечных "занятных" пассажей, явно
изобличавших все перипетии тернистого пути композитора. Она втайне
любила мелодию, и невозможность сознаться в этом, не выпустив из рук
Солстиса, Баффа, Бэрдигэла, Мак-Льюиса, Клорейна и других обновителей
английской музыки, иногда требовала предельного напряжения всех спартанских
сторон ее натуры. Даже Майклу она не решалась "исповедаться", и
ей становилось труднее, когда он, с присущим ему непочтением к авторитету,
еще усилившимся от жизни в окопах и работы в издательстве, бормотал
вполголоса: "Боже, ну и заверчено!" или: "Эк его разбирает!" А ведь она
знала, что Майкл гораздо лучше ее переносит эту музыку, потому что у него
больше склонности к литературе и меньше танцевального зуда в пальцах
ног.
Первая тема нового произведения Солстиса "Пьемонтская фантасмагория"
- ради него они, собственно, и пришли - началась рядом тягучих аккордов.
- Вот это да! - прошептал Майкл ей на ухо. - Мебель двигают, штуки
три разом, по паркетному полу!
Невольная улыбка Флер выдала тайну, почему брак не стал для нее невыносимым.
В конце концов Майкл все-таки прелесть! Обожание и живость,
остроумие и преданность - такое сочетание трогало и задевало даже сердце,
которое принадлежало другому, прежде чем было отдано ему. "Трогательность"
без "задевания" была бы скучной; "задевание" без "трогательности"
раздражало бы. В эту минуту он был особенно привлекателен.
Положив руки на колени, с остекленелыми от сочувствия к Гуго глазами,
навострив уши и втайне подсмеиваясь, он слушал вступление с таким видом,
что Флер просто восхищалась им. Музыка, очевидно, будет "занятной", и
Флер погрузилась в состояние поверхностной наблюдательности и внутренней
сосредоточенности, ставшее столь обычным для нее в последнее время. Вон
сидит Л. С. Д. - знаменитый драматург; она с ним незнакома - пока еще.
Вид у него довольно страшный, уж очень торчат кверху волосы. Флер представила
себе, как он стоит на медном полу перед одной из ее китайских
картин. А вот - да, конечно! Гэрдон Минхо! Только подумать, что он пришел
слушать эту новую музыку! Профиль у него совершенно римский - аврелианского
периода! Она оторвалась от созерцания этой древности приятным
чувством, что завтра он, быть может, попадет ее коллекцию, и стала рассматривать
по очереди всех присутствующих - ей не хотелось пропустить кого-нибудь
нужного.
"Мебель" внезапно остановилась.
- Занятно! - произнес голос у плеча Флер.
Обри Грин! Весь нереальный, словно пронизанный лунным светом, - шелковистые
светлые волосы, гладко зачесанные назад, и зеленоватые глаза;
когда он улыбался, ей всегда казалось, что он ее "разыгрывает". Но ведь
он в конце концов карикатурист!
- Да, занятно!
Он ускользнул. Мог бы остаться еще минутку - все равно никто не успеет
подойти до исполнения песен Бэрдигэла. Вот уже выходит певец - Чарлз
Паулз. Какой он толстый и решительный и как тащит маленького Бэрдигэла к
роялю!
Прелестный аккомпанемент - журчащий, мелодичный!
Толстый решительный мужчина запел. Как не похоже на аккомпанемент!
Мелодия, казалось, состояла из одних фальшивых нот и с математической
точностью отнимала у Флер всякую возможность испытывать удовольствие.
Бэрдигэл, очевидно, писал, больше всего на свете боясь, что его вещь
кто-нибудь назовет "певучей". Певучей! Флер понимала, насколько это слово
заразительно. Оно обойдет всех, как корь, и Бэрдигэл будет изничтожен.
Бедный Бэрдигэл! Конечно, песни вышли занятные. Только, как говорит
Майкл: "Господи, что же это?"
Три песни! Паулз изумителен - честно работает. Ни единой ноты не взял
так, чтобы было похоже на музыку! Мысли Флер вернулись к Уилфриду.
Только за ним, из всех молодых поэтов, признавалось право о чем-то говорить
всерьез. Это создавало ему особое положение - он как бы исходил от
жизни, а не от литературы. Кроме того, он выдвинулся на войне, был сыном
лорда Мэллиона, вероятно, получит Мерсеровскую премию за "Медяки". Если
Уилфрид бросит ее, то упадет звезда с сияющего над ее медным полом неба.
Он не имеет права так уходить от нее. Он должен научиться сдерживаться -
не думать так физиологически. Нет! Нельзя упускать Уилфрида; но и нельзя
опять вводить в свою жизнь слезы, душераздирающие страсти, безвыходное
положение, раскаяние. Она уже раз испытала все это: заглушенная тоска до
сих пор служила предостережением.
Бэрдигэл раскланивался. Майкл сказал: "Выйдем покурить. Дальше - скучища!"
А, Бетховен! Бедный старик Бетховен! Так устарел - даже приятно
его послушать!
В коридорах и буфете только и было разговоров, что о возрождении.
Юноши и молодые дамы с живыми лицами и растрепанными волосами обменивались
словом "занятно! ". Более солидные мужчины, похожие на отставных
матадоров, загораживали все проходы, флер и Майкл прошли подальше и,
став у стены, закурили. Флер очень осторожно курила свою крохотную папироску
в малюсеньком янтарном мундштуке. Она как будто больше любовалась
синеватым дымком, чем действительно курила; приходилось считаться не
только с этой толпой: никогда не знаешь, с кем встретишься! Например,
круг, где вращалась Элисон Черрел, - политико-литературный, все люди с
широкими взглядами, но, как всегда говорит Майкл, "уверенные, что они -
единственные люди в мире; посмотри только, как они пишут мемуары друг о
друге". Флер чувствовала, что этим людям может не понравиться, если женщины
курят в общественных местах. Осторожно присоединяясь к иконоборца,
Флер никогда не забывала, что принадлежит по крайней мере двум мирам.
Наблюдая все, что происходило вокруг нее, она вдруг заметила у стены человека,
спрятавшего лицо за программой. "Уилфрид, - подумала она, - и
притворяется, что не видит меня!" Обиженная, как ребенок, у которого отняли
игрушку, она сказала:
- Вон Уилфрид, приведи его сюда, Майкл!
Майкл подошел и коснулся рукава своего друга. Показалось нахмуренное
лицо Дезерта. Флер видела, как он пожал плечами, повернулся и смешался с
толпой. Майкл вернулся к ней.
- Уилфрид здорово не в духе, говорит, что сегодня не годен для человеческого
общества. Чудак!
До чего мужчины тупы! Оттого, что Уилфрид - его приятель, Майкл ничего
не замечает; и счастье, что это так. Значит, Уилфрид действительно
решил ее избегать. Ладно, посмотрим! И она сказала:
- Я устала, Майкл, поедем домой.
Он взял ее под руку.
- Бедняжка моя! Ну, пошли!
На минуту они задержались у двери, которую забыли закрыть, и смотрели,
как Вуман, дирижер, изогнулся перед оркестром.
- Посмотри на него - настоящее чучело, вывешенное из окна: руки и ноги
болтаются, точно набиты опилками. А погляди на Фрапку с ее роялем -
мрачный союз!
Послышался странный звук.
- Ей-богу, мелодия! - сказал Майкл.
Капельдинер прошептал ему на ухо: "Позвольте, сэр, я закрываю двери".
Флер мельком заметила знаменитого драматурга Л. С. Д., сидевшего с закрытыми
глазами, так же прямо, как торчали его волосы. Дверь закрылась -
они остались в фойе.
- Подожди здесь, дорогая, я раздобуду рикшу.
Флер спрятала подбородок в мех. С востока дул холодный ветер.
За спиной раздался голос:
- Ну, Флер, ехать мне на Восток?
Уилфрид! Воротник поднят до ушей, папироска во рту, руки в карманах,
пожирает ее глазами.
- Вы глупый мальчик, Уилфрид!
- Думайте, что хотите. Ехать мне на Восток?
- Нет. В воскресенье утром - в одиннадцать часов, в галерее Тэйт. Мы
поговорим.
- Convenu! [8]
И ушел.
Оставшись внезапно одна, Флер вдруг словно впервые досмотрела в лицо
действительности. Неужели ей не справиться с Уилфридом? Подъехал автомобиль.
Майкл кивнул ей. Флер села в машину.
Проезжая мимо заманчиво освещенного оазиса, где молодые дамы демонстрировали
любопытным лондонцам последнее слово парижских дезабилье.
Флер почувствовала, что Майкл наклонился к ней. Если она намерена сохранить
Уилфрида, надо быть поласковей с Майклом. Но только:
- Не надо целовать меня посреди Пикадилли, Майкл.
- Прости, маленькая. Конечно, это преждевременно: я собирался тебя
поцеловать только у Партенеума!
Флер вспомнила, как он спал на диване в испанской гостинице в первые
две недели их медового месяца; как он всегда настаивал, чтобы она не
тратила на него ни пенни, а сам дарил ей все, что хотел, хотя у нее было
три тысячи годового дохода, а у него только тысяча двести фунтов; как он
беспокоился, когда у нее бывал насморк, и как он всегда приходил вовремя
к чаю. Да, Майкл - прелесть. Но разобьется ли ее сердце, если он завтра
уедет на Восток или на Запад?
Прижимаясь к нему, она сама удивлялась своему цинизму.
В передней она нашла телефонограмму: "Пожалуйста, передайте миссис
Монт, что я заполучила мистера Гэрдина Миннер. Леди Элисон".
Как приятно! Подлинная древность! Флер зажгла свет и на минуту остановилась,
любуясь своей комнатой. Действительно мило! Негромкое сопенье
послышалось из угла. Тинг-а-Линг" рыжий на черной подушке, лежал, словно
китайский лев в миниатюре, чистый, далекий от всего, только что вернувшийся
с вечерней прогулки вдоль ограды сквера.
- Я тебя вижу, - сказала Флер.
Тинг-а-Линг не пошевельнулся. Его круглые черные глаза следили, как
раздевалась хозяйка. Когда она вернулась из ванной, он лежал, свернувшись
клубком. "Странно! - подумала Флер, - откуда он знает, что Майкл не
придет?" И, скользнув Б теплую постель, она тоже свернулась клубком и
заснула.
Но среди ночи она почему-то проснулась. Зов - долгий, странный, протяжный
- откуда-то с реки, из трущоб позади сквера, - и воспоминание -
острое, болезненное - медовый месяц, Гренада - крыши внизу, - чернь,
слоновая кость, золото, - оклик сторожа под окном, - строки в письме
Джона:
Голос, в ночи звенящий, в сонном и старом испанском
Городе, потемневшем в свете бледнеющих звезд.
Что говорит голос - долгий, звонко-тоскливый?
Просто ли сторож кличет, верный покой суля?
Просто ли путника песня к лунным лучам летит?
Нет! Влюбленное сердце плачет, лишенное счастья,
Просто зовет: "Когда?"
Голос - а может быть, ей приснилось? Джон, Уилфрид, Майкл! Стоит ли
иметь сердце!
IV
ОБЕД
Леди Элисон Черрел, урожденная Хитфилд, дочь первого графа Кемдена и
жена королевского адвоката Лайонеля Черрела, еще не старого человека,
приходившегося Майклу дядей, была очаровательной женщиной, воспитанной в
той среде, которую принято считать центром общества. Это была группа людей
неглупых, энергичных, с большим вкусом и большими деньгами. "Голубая
кровь" их предков определяла их политические связи, но они держались в
стороне от "Шутников" и прочих скучных мест, посещаемых представителями
привилегированной касты. Эти люди - веселые, обаятельные, непринужденные
- были, по мнению Майкла, "снобы, дружочек, и в эстетическом и в
умственном отношении, только они никогда этого не замечают. Они считают
себя гвоздем мироздания, всегда оживлены, здоровы, современны, хорошо
воспитаны, умны, Они просто не могут вообразить равных себе. Но, понимаешь,
воображение у них не такое уж богатое. Вся их творческая энергия
уместится в пинтовой кружке. Взять хотя бы их книги - всегда они пишут о
чем-то: о философии, спиритизме, поэзии, рыбной ловле, о себе самих; даже
писать сонеты он
...Поділитися у соцмережах
