Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...нием он онемел и замер в неподвижности, между тем как ее живой и ясный
взгляд овладевал его сердцем. Потом он сделал несколько шагов
навстречу ей, остановился у стола, сказал:
- Как хорошо, что ты приехала! - и увидел, что она зажмурилась, как
если бы он швырнул в нее камнем.
- Я спросила, дома ли ты, - сказала она, - и мне предложили пройти
сюда наверх. Но я могу и уйти.
Джон схватился за край измазанного красками стола, Ее лицо и фигура в
платье с оборками запечатлевались на его зрачках с такой фотографической
четкостью, что, провались он сквозь пол, он продолжал бы видеть ее.
- Я знаю, я тебе солгала, Джон; но я сделала это из любви.
- Да, да! Это ничего!
- Я не ответила на твое письмо. К чему? Ответить было нечего. Я решила
вместо того повидаться с тобой.
Она протянула ему обе руки, и Джон схватил их через стол. Он пробовал
что-нибудь сказать, но все его внимание ушло на то, чтобы не сделать
больно ее рукам. Такими жесткими казались собственные руки, а ее - такими
мягкими. Она сказала почти вызывающе:
- Эта старая история - она действительно так ужасна?
- Да.
В его голосе тоже прозвучал вызов.
Флер отняла у него руки.
- Не думала я, что в наши дни молодые люди цепляются за мамашины юбки.
Джон вздернул подбородок, словно его ударили хлыстом.
- О! Я нечаянно! Я этого не думаю! Я сказала что-то ужасное! - она
быстро подбежала к нему. - Джон, дорогой, я этого совсем не думаю.
- Неважно.
Она положила обе руки на его плечо и лбом припала к ним, поля ее шляпы
касались его щей, и он чувствовал, как они подрагивают. Но какое-то
оцепенение сковало его. Она оторвалась от его плеча и отодвинулась.
- Хорошо, если я тебе не нужна, я уйду. Но я никогда не думала, что
ты от меня отступишься.
- Нет, я не отступился от тебя! - воскликнул Джон, внезапно возвращенный
к жизни. - Я не могу. Я попробую еще раз.
Глаза у нее засверкали, она рванулась к нему.
- Джон, я люблю тебя! Не отвергай меня! Если ты меня отвергнешь, я не
знаю, что я сделаю! Я в таком отчаянии. Что все это значит - все прошлое
- перед этим?
Она прильнула к нему. Он целовал ее глаза, щеки, губы. Но, целуя, видел
исписанные листы, рассыпавшиеся по полу его спальни, белое мертвое
лицо отца, мать на коленях перед креслом. Шепот Флер: "Заставь ее! Обещай
мне! О, Джон, попробуй!" - детским лепетом звучал в его ушах. Он
чувствовал себя до странности старым.
- Обещаю! - проговорил он. - Только ты... ты не понимаешь.
- Она хочет испортить нам жизнь, а все потому, что...
- Да, почему?
Опять в его голосе прозвучал вызов, и Флер не ответила. Ее руки крепче
обвились вокруг него, и он отвечал на ее поцелуи. Но даже в тот миг,
когда он сдавался, в нем работал яд - яд отцовского письма. Флер не знает,
не понимает, она неверно судит о его матери; она явилась из враждебного
лагеря! Такая прелестная, и он ее так любит, но даже в ее объятиях
вспоминались ему слова Холли: "Она из породы стяжателей" и слова матери:
"Дорогой мой мальчик, не думай обо мне, думай о себе!"
Когда она исчезла, как страстный сон, оставив свой образ в его глазах,
свои поцелуи на его губах и острую боль в его сердце, Джон склонился
в открытое окно, прислушиваясь к шуму уносившего ее автомобиля. Все
еще чувствовался теплый запах клубники, доносились легкие звуки лета, из
которых должна была сложиться его песня; все еще дышало обещание юности
и счастья в широких трепетных крыльях июля - и сердце его разрывалось.
Желание в нем не умерло, и надежда не сдалась, но стоит пристыженная,
потупив глаза. Горькая предстоит ему задача! Флер а отчаянии, а он? В
отчаянии глядит он, как качаются тополя, как плывут мимо облака, как
солнечный свет играет на траве.
Он ждал. Наступил вечер, отобедали почти что молча, мать играла ему
на рояле, а он все ждал, чувствуя, что она знает, каких он ждет от нее
слов. Она его поцеловала и пошла наверх, а он все медлил, наблюдая лунный
свет, и ночных бабочек, и эту нереальность тонов, что, подкравшись,
по-своему расцвечивают летнюю ночь. Он отдал бы все, чтобы вернуться назад
в прошлое - всего лишь на три месяца назад; или перенестись в будущее,
на много лет вперед. Настоящее с темной жестокостью выбора казалось
немыслимым. Насколько острее, чем раньше, понял он теперь, что чувствовала
его мать; как будто рассказанная в письме отца повесть была ядовитым
зародышем, развившимся в лихорадку вражды, так что он действительно
чувствовал, что есть два лагеря: лагерь его и его матери, лагерь Флер и
ее отца. Пусть мертва та старая трагедия собственничества и распри, но
мертвые вещи хранят в себе яд, пока время их не разрушит. Даже любви его
как будто коснулась порча: в ней стало меньше иллюзий, больше земного и
затаилось предательское подозрение, что и Флер, как ее отец, хочет, может
быть, владеть; то не была четкая мысль, нет, только трусливый призрак,
отвратительный и недостойный; он подползал к пламени его воспоминаний,
и от его дыхания тускнела живая прелесть этого зачарованного лица и
стана; только подозрение, недостаточно реальное, чтобы убедить его в
своем присутствии, но достаточно реальное, чтобы подорвать абсолютную
веру, а для Джона, которому еще не исполнилось двадцати лет, абсолютная
вера была важна. Он еще горел присущей молодости жаждой давать обеими
руками и не брать ничего взамен, давать с любовью подруге, полной, как и
он, непосредственной щедрости. Она, конечно, благородна и щедра! Джон
встал с подоконника и зашагал по большой и серой, призрачной комнате,
стены которой обиты были серебристой тканью.
Этот дом, сказал отец в своем предсмертном письме, построен был для
его матери, чтобы она жила в нем с отцом Флер! Он протянул руку в полумрак,
словно затем, чтобы схватить призрачную руку умершего. Стискивал
пальцы, стараясь ощутить в них тонкие исчезнувшие пальцы своего отца;
пожать их и заверить его, что сын... что сын на его стороне. Слезы, не
получая выхода, жгли и сушили глаза. Он вернулся к окну. За окном было
теплее, не так жутко, не так неприютно, и висел золотой месяц, три дня
как на ущербе; ночь в своей свободе давала чувство покоя. Если б только
они с Флер встретились на необитаемом острове, без прошлого, и домом
стала бы для них природа! Джон еще питал глубокое уважение к необитаемым
островам, где растет хлебное дерево и вода синеет над кораллами. Ночь
была глубока, свободна, она манила; в ней были чары, и обещание, и прибежище
от всякой путаницы, и любовь! Молокосос, цепляющийся за юбку матери!
Щеки его горели. Он притворил окно, задвинул шторы, выключил свет
в канделябре и пошел наверх.
Дверь его комнаты была раскрыта, свет включен; мать его, все еще в
вечернем платье, стояла у окна. Она обернулась и сказала:
- Садись, Джон, поговорим.
Она села на стул у окна, Джон - на кровать. Ее профиль был обращен к
нему, и красота и грация ее фигуры, изящная линия лба, носа, шеи, странная
и как бы далекая утонченность ее тронули Джона. Никогда его мать не
принадлежала к окружающей ее среде. Она входила в эту среду откуда-то
извне. Что скажет она ему, у которого так много на сердце невысказанного?
- Я знаю, что Флер приезжала сегодня. Я не удивлена.
Это прозвучало так, как если бы она добавила: "Она дочь своего отца!"
- и сердце Джона ожесточилось. Ирэн продолжала спокойно:
- Папино письмо у меня. Я его тогда собрала и спрятала. Вернуть его
тебе, милый?
Джон покачал головой.
- Я, конечно, прочла его перед тем, как он дал его тебе. Он сильно
преуменьшил мою вину.
- Мама! - сорвалось с губ Джона.
- Он излагает это очень мягко, но я знаю, что, выходя за отца Флер
без любви, я совершила страшный поступок. Несчастный брак может исковеркать
и чужие жизни, не только нашу. Ты очень молод, мой мальчик, и ты
слишком привязчив. Как ты думаешь, мог бы ты быть счастлив с этой девушкой?
Глядя в темные глаза, теперь еще больше потемневшие от боли, Джон ответил:
- Да, о да! Если б ты могла.
Ирэн улыбнулась.
- Восхищение красотой и жажда обладания не есть еще любовь. Что, если
с тобой повторится то же, что было со мною, Джон: когда задушено все самое
сокровенное; телом вместе, а душою врозь!
- Но почему же, мама? Ты думаешь, что она такая же, как ее отец, но
она на него непохожа. Я его видел.
Опять появилась улыбка на губах Ирэн, и у Джона дрогнуло что-то в
груди; столько чувствовалось иронии и опыта за этой улыбкой.
- Ты даешь, Джон; она берет.
Опять это недостойное подозрение, эта неуверенность, крадущаяся за
тобой по пятам! Он горячо сказал:
- Нет, она не такая. Не такая. Я... я только не могу причинить тебе
горе, мама, теперь, когда отец...
Он прижал кулаки к вискам.
Ирэн встала.
- Я сказала тебе в ту ночь, дорогой: не думай обо мне.
Я сказала это искренно. Думай о себе и о своем счастье!
Дотерплю, что осталось дотерпеть, я сама навлекла это на себя.
- Мама! - опять сорвалось с губ Джона.
Она подошла к нему, положила руки на его ладони.
- Голова не болит, дорогой?
Джон покачал головой: нет. То, что он чувствовал, происходило в груди,
точно там две любви раздирали надвое какую-то ткань.
- Я буду всегда любить тебя по-прежнему, Джон, как бы ты ни поступил.
Ты ничего не утратишь.
Она мягко провела рукой по его волосам и вышла.
Он слышал, как хлопнула дверь; упав ничком на кровать, он лежал, затаив
дыхание, переполненный страшным, напряженным до предела чувством.
VII
МИССИЯ
Спросив за чаем о Флер, Сомс узнал, что ее с двух часов нет дома -
уехала куда-то на машине. Целых три часа! Куда она поехала? В Лондон, не
сказав ни слова отцу? Никогда не мог он до конца примириться с автомобилями.
Он принимал их в принципе, как прирожденный эмпирик или как Форсайт,
встречая каждый новый признак прогресса неизменным: "Что же! Без
этого теперь не обойтись", - но на деле он считал их слишком быстрыми,
большими и вонючими. Вынужденный, по настоянию Аннет, завести машину,
комфортабельный ролхард, с жемчужносерой обивкой, с электрическими лампочками,
с небольшими зеркалами, пепельницами, вазами для цветов (все
это отдавало бензином и духами), он, однако, смотрел на нее так, так
смотрел, бывало, на своего зятя Монтегью Дарти. Машина воплощала для него
все, что было в современной жизни быстрого, ненадежного и скрыто-маслянистого.
В то время как современная жизнь делалась быстрей, распущенней
и моложе, Сомс делался старте, медлительней и собраннее, туже думал,
меньше говорил, как раньше его отец Джемс. Он почти сознавал это сам.
Темпы и прогресс все меньше и меньше нравились ему. И потом, ездить в
автомобиле - значит выставлять напоказ свое богатство, а это Сомс считал
небезопасным при нынешнем настроении рабочих. Был у него однажды случай,
когда его шофер Симз переехал единственное достояние какого-то рабочего.
Сомс не забыл, как вел себя хозяин, - хоть очень немногие на его месте
стали бы задерживаться по таким пустякам. Ему было жаль собаку, и он был
готов принять ее сторону против автомобиля, если бы грубиян хозяин не
держался так нагло. Пятый час быстро истекал, а Флер не возвращалась, и
все чувства в отношении автомобиля, которые Сомс когда-либо пережил прямо
или косвенно, смешались у него в груди, под ложечкой сосало. В семь
он позвонил через междугородную сестре. Нет! На Грин-стрит Флер не заезжала.
Так где же она? Сомса начали преследовать видения страшных катастроф:
его любимая дочь лежит под колесами, ее красивое платье с оборками
все в крови и дорожной пыли. Он прошел в ее комнату, тайком осмотрел ее
вещи. Она ничего не взяла - ни чемодана, ни драгоценностей. Это успокоило
некоторые его подозрения, но усилило страх перед несчастным случаем.
Как ужасно вот такое беспомощное ожидание, когда пропадает у тебя любимое
существо, в особенности если ты при этом не выносишь суеты и огласки!
Что делать, если она не вернется к ночи?
В четверть восьмого он услышал шум автомобиля. Точно большая тяжесть
свалилась с сердца, он поспешил вниз, Флер вышла из машины - бледная,
усталая на вид, но целая и невредимая. Он ее встретил в холле.
- Ты заставила меня тревожиться. Где ты была?
- В Робин-Хилле. Извини, дорогой. Пришлось поехать. Я расскажу потом.
И, наградив его мимолетным поцелуем, она убежала к себе.
Сомс ждал в гостиной. Ездила в Робин-Хилл! Что это предвещает?
За обедом нельзя было поднять эту тему - приходилось считаться с щепетильностью
лакея. Нервное волнение, пережитое Сомсом, и радость, что
дочь жива и здорова, отнимали у него силы осудить ее за то, что она сделала,
или воспротивиться тому, что она собиралась делать дальше; в расслабленном
онемении ждал он ее признаний. Страшная штука жизнь! Вот он
дожил до шестидесяти пяти лет, сорок лет провел в том, что строил здание
своей обеспеченности, а все так же не властен управлять ходом вещей -
всегда вынырнет что-нибудь, с чем нельзя мириться! В кармане его смокинга
лежит письмо от Аннет. Собирается через две недели домой. Он совершенно
не знает, что она там делала. И рад, что не знает. Ее отсутствие
было для него облегчением. С глаз долой - из мыслей вон! А теперь она
возвращается. Не было хлопот! И Кром старший упущен - попал в лапы к Думетриусу,
а ведь только потому, что он из-за анонимного письма забыл о
Болдерби и о картине. Украдкой подметил он напряженное выражение на лице
дочери, точно и она воззрилась на картину, которую не может купить. Сомс
почти жалел, что кончилась война. Во время войны волнения как-то не так
волновали. По ласковому голосу, по выражению ее лица Сомс знал, что дочь
чего-то хочет от него, но не знал наверное, умно ли будет дать. Он отодвинул
от себя нетронутую тарелку с сыром и даже закурил за компанию с
Флер папироску.
После обеда Флер завела электрическую пианолу. Самые мрачные предчувствия
обступили Сомса, когда дочь села на мягкую скамеечку у его ног
и взяла его за руку.
- Дорогой, не сердись на меня. Я должна была повидаться с Джоном - он
мне писал. Он попытается воздействовать на свою мать. Но я все обдумала.
Это, в сущности, в твоих руках, папа. Если бы ты мог убедить ее, что наш
брак ни в каком смысле не означал бы возобновления прошлого! Что я останусь
твоею дочкой, а Джон ее сыном; что ты не стремишься встречаться ни
с ним, ни с нею, и ей не нужно будет встречаться ни с тобой, ни со мной!
Ты один можешь ее убедить, дорогой, потому что обещать это можешь только
ты. Нельзя же обещать за другого. Ведь тебе не будет слишком уж неловко
увидеться с нею один только раз - теперь, когда отец Джона умер?
- Слишком неловко? - повторил Сомс. - Это просто немыслимо!
- Знаешь, - сказала Флер, не подымая глаз, - на самом деле ты непрочь
увидеться с нею!
Сомс молчал. Ее слова выразили чересчур глубокую правду, которую он
не допускал до своего сознания. Флер переплела его пальцы своими; горячие,
тонкие, страстные, вцепились они в его руку. Она его дочь, она процарапает
себе дорогу сквозь кирпичную стену.
- Что же мне делать, если ты не согласишься, папа? - сказала она
очень мягко.
- Для твоего счастья я сделал бы все, - сказал Сомс, - но это не даст
тебе счастья.
- О, ты не знаешь! Даст!
- Только все разбередить! - сказал он угрюмо.
- Все и так разбередили. Теперь надо все уладить. Заставить ее понять,
что дело идет только о наших жизнях, что это не касается ни ее
жизни, ни твоей. Ты можешь, папа, я знаю, что можешь.
- Ты в таком случае знаешь очень много, - последовал угрюмый ответ.
- Если ты нам поможешь, мы с Джоном подождем год, два года, если хочешь.
- Мне кажется, - тихо сказал Сомс, - с моими чувствами ты не считаешься
нисколько.
Флер прижала его руку к своей щеке.
- Считаюсь, дорогой. Но ведь ты не захочешь, чтобы я была до крайности
несчастна.
Как она ластится, чтобы достичь своей цели! Сомс всеми силами старался
поверить до конца, что она в самом деле думает о нем, и не мог, не
мог. Все ее помыслы лишь о том мальчике! Зачем же должен он помогать ей
добиться этого мальчика, который убивает ее любовь к отцу? Зачем? По законам
Форсайтов это нелепость! На этом ничего не выиграешь, ничего! Уступить
ее этому мальчику! Передать во враждебный лагерь, под влияние
женщины, которая так глубоко оскорбила его! Постепенно и неизбежно он
лишится цветка своей жизни! И вдруг он почувствовал влагу на руке. Сердце
его болезненно дрогнуло. Флер плачет - этого он не может перенести.
Он быстро положил вторую руку на руку дочери, но и по второй руке потекла
слеза. Так дальше нельзя!
- Хорошо, хорошо, - сказал он. - Я подумаю и сделаю, что смогу. Успокойся.
Если это нужно для ее счастья, значит нужно. Он не может отказать ей
в помощи. И чтобы она не начала благодарить, он встал с кресла и направился
к пианоле - слишком шумно играет! Пока он подходил, пластинка кончилась
и остановилась с тихим шипением. Вспомнился музыкальный ящик дней
его детства: "Мелодия кузницы", "Заздравный кубок", - Сомс всегда
чувствовал себя несчастным, когда мать по воскресеньям заводила среди
дня музыку. И вот опять то же самое, та же штука, только больше, дороже,
и теперь она играет: "Дикие, дикие женщины!" и "Праздник полисмена", а
на Сомсе уже нет черного бархатного костюмчика с небесно-голубым воротником.
"Профон прав, - промелькнула мысль, - ничего во всем этом нет. Мы
идем к могиле!" Изрекши мысленно это поразительное замечание, он вышел.
В этот вечер он больше не видел Флер. Но наутро за завтраком ее глаза
неотступно следили за ним с призывом, от которого он не мог укрыться, да
и не старался. Да! Он решился на эту пытку для нервов. Он поедет в РобинХилл
- дом, с которым, связано столько воспоминаний. Приятное воспоминание
- последнее! Когда он приехал, чтобы угрозой развода разлучить
Ирэн с отцом этого мальчика! Часто потом приходило ему на ум, что своим
вмешательством он только скрепил их союз. А теперь он собирается скрепить
союз своей дочери с их сыном. "Не знаю, - думал он, - за какие
прегрешения навалились на меня такие напасти!" В Лондон и из Лондона он
ехал поездом, а от станции пошел в гору пешком по длинной проселочной
дороге, почти не изменившейся, насколько он помнил, за эти тридцать лет.
Странно - в такой близости от города! Повидимому, не все торопятся сбыть
свою землю с рук! Это рассуждение успокаивало Сомса, когда он шел между
высокими изгородями, медленно, чтобы не вспотеть, хотя день был прохладный.
Что ни говори, а все-таки в земле есть что-то реальное, ее не сдвинешь
с места. Земля и хорошие картины! Цены могут немного колебаться, но
в общем всегда идут вверх - такой собственности стоит держаться в мире,
где так много нереального, дешевой стройки, изменчивых мод, где все заражено
настроением: "Сегодня живы, завтра нас не станет". Французы, пожалуй,
правы с их крестьянским землевладением, хоть он и невысоко ставит
все французское. Свой кусок земли! В этом есть что-то здоровое. Часто
приходится слышать, как собственниковкрестьян называют "тупой и косной
массой"; а молодой Монт назвал как-то своего отца "косным читателем
"Морнинг пост" - непочтительный юнец! Не так уж это плохо - быть косным
и читать "Морнинг пост"; бывает и похуже. Взять хотя бы Профона и всю
его породу; или этих новоявленных лейбористов, этих политиканствующих
горлодеров и "диких, диких женщин!" Много есть очень скверного! И вдруг
Сомс почувствовал слабость, озноб и дрожь в коленях. Просто нервное волнение
перед встречей! Как сказала бы тетя Джули, цитируя "Гордого Доссета",
нервы куролесят. В просветы между деревьями был уже виден дом; за
его постройкой он сам когда-то наблюдал, располагая жить в нем вдвоем с
этой женщиной, которая странной прихотью судьбы в конце концов стала
жить в нем с другим. Сомс начал думать о Думетриусе, о внутреннем займе
и о других возможностях помещения капитала. Не может же он встретиться с
Ирэн, когда его нервы совсем расстроены, он, который представляет для
нее день страшного суда на земле, как и в небесах; он, олицетворение законной
собственности, и она, воплощение преступной красоты! Его достоинство
требует от него бесстрастия в исполнении своей миссии - соединить
нерушимыми узами их детей, которые, если б эта женщина вела себя как подобает,
были бы братом и сестрой. Ах, опять эта злосчастная мелодия.
"Дикие, дикие женщины!" вертится в голове точно назло, потому что мелодии,
как правило, в голове у него не вертятся. Пройдя мимо тополей перед
фасадом дома, он подумал: "Как они выросли; ведь это я посадил их!"
Горничная открыла дверь на звонок.
- Доложите - мистер Форсайт, по очень важному делу.
Если Ирэн поймет, кто пришел, весьма возможно, что она откажется его
принять. "Черт возьми, - подумал он, ожесточаясь по мере приближения часа
борьбы. - Нелепая затея! Все шиворот-навыворот!"
Горничная вернулась.
- Не изложит ли джентльмен свое дело?
- Скажите, что оно касается мистера Джона, - ответил Сомс.
Снова остался он один в холле перед бассейном белосерого мрамора, задуманным
ее первым любовником. Ох!
Она дурная: она любила двух мужчин, а его не любила!
Он не должен этого забывать, когда встретится с ней еще раз лицом к
лицу. И вдруг он увидел ее в просвет между тяжелыми лиловыми портьерами,
застывшую, словно в раздумье: та же величественная осанка, то же совершенство
линий, та же удивленная серьезность в темных глазах, та же спокойная
самозащита в голосе:
- Войдите, пожалуйста!
Он вошел. Как тогда на выставке, как в той кондитерской, она показалась
ему все еще красивой. И в первый раз, самый первый со дня их
свадьбы, состоявшейся тридцать шесть лет назад, он заговорил с Ирэн, не
имея законного права назвать ее своею. Она не была в трауре - все, верно,
радикальные выдумки его двоюродного братца.
- Извините, что осмелился к вам прийти, - сказал он угрюмо, - но это
дело надо так или иначе решить.
- Вы, может быть, присядете?
- Нет, благодарю вас.
Досада на свое ложное положение, на невыносимую церемонность между
ними овладела Сомсом, и слова посыпались сбивчиво:
- Какая-то адская, злая судьба! Я не поощрял, я всеми силами старался
пресечь. Моя дочь, я считаю, сошла с ума, но я привык ей потакать, вот
почему я здесь. Вы, я уверен, любите вашего сына.
- Безгранично.
- И что же?
- Решение зависит от Джона.
У Сомса было чувство, точно его осадили и поставили перед ним барьер.
Всегда, всегда она умела поставить барьер перед ним - даже тогда, в первые
дни после свадьбы.
- Прямо какое-то сумасбродство, - сказал он.
- Да.
- Если бы вы... Ну, словом... Они могли бы быть...
Он не договорил своей фразы: "братом и сестрою, и мы были бы избавлены
от этого несчастья", но увидел, что она содрогнулась, как если бы он
договорил, и, уязвленный, отошел через всю комнату к окну. С этой стороны
деревья ничуть не выросли - не могли, были слишком стары!
- В отношении меня, - продолжал он, - вы можете быть спокойны. Я не
стремлюсь видеться ни с вами, ни с вашим сыном в случае, если этот брак
осуществится. В наши дни молодые люди - их не поймешь. Но я не могу видеть
мою дочь несчастной. Что мне сказать ей, когда я вернусь домой?
- Передайте ей, пожалуйста, то, что я сказала вам: все зависит от
Джона.
- Вы не противитесь?
- Всем сердцем, но молча.
Сомс стоял, кусая палец.
- Я помню один вечер... - сказал он вдруг. И замолчал. Что было...
что было в этой женщине такого, что не могло уложиться в четырех стенах
его ненависти и осуждения? - Где он, ваш сын?
- Вероятно, наверху, в студии отца.
- Вы, может быть, вызовете его сюда?
Он следил, как она нажала кнопку звонка, как вошла горничная.
- Скажите, пожалуйста, мистеру Джону, что я его зову.
- Если решение зависит от него, - заторопился Сомс, когда горничная
удалилась, - можно, вероятно, считать, что этот противоестественный брак
состоится; в таком случае будут неизбежны кое-какие формальности. С кем
прикажете мне вести переговоры - с конторой Хэринга?
Ирэн кивнула.
- Вы не собираетесь жить с ними вместе?
Ирэн покачала головой.
- Что будет с этим домом?
- Как решит Джон.
- Этот дом... - сказал неожиданно Сомс. - Я связывал с ним надежды,
когда задумал построить его. Если в нем будут жить они, их дети! Говорят,
есть такое божество - Немеэида. Вы верите в него?
- Да.
- О! Верите?
Он отошел от окна и встал близ нее, у ее большого рояля, в изгибе которого
она стояла, как в бухте.
- Я навряд ли увижу вас еще раз, - медленно заговорил он. - Пожмем
друг другу руки... - губы его дрожали, слова вырывались толчками. - И
пусть прошлое умрет.
Он протянул руку. Бледное лицо Ирэн стало еще бледнее, темные глаза
недвижно остановились на его глазах, руки, сложенные на груди, не шевельнулись.
Сомс услышал шаги и обернулся. У полураздвинутой портьеры
стоял Джон. Странен был его вид. В нем едва можно было узнать того
мальчика, которого Сомс видел на выставке в галерее на Корк-стрит; он
очень повзрослел, ничего юного в нем не осталось: изнуренное, застывшее
лицо, взъерошенные волосы, глубоко ввалившиеся глаза. Сомс сделал над
собою усилие и сказал, скривив губы не то в улыбку, не то в гримасу:
- Ну, молодой человек! Я здесь ради моей дочери; дело, как видно, зависит
от вас. Ваша мать передает все в ваши руки.
Джон пристально глядел матери в лицо и не давал ответа.
- Ради моей дочери я заставил себя прийти сюда, - сказал Сомс. - Что
мне сказать ей, когда я к ней вернусь?
По-прежнему глядя на мать, Джон сказал спокойно:
- Скажите, пожалуйста. Флер, что ничего не выйдет; я должен исполнить
предсмертную волю моего отца.
- Джон!
- Ничего, мама!
В недоумении Симе переводил взгляд с одного на другую; потом взял с
кресла шляпу и зонтик, направился к, выходу. Мальчик посторонился, давая
ему дорогу. Сомс вышел. Было слышно, как скрип
...Поділитися у соцмережах
