Жанр: Драма
Сага о Форсайдах. Конец главы.
...ся, есть один, на котором мой нос не слишком
вздернут.
Она подошла к комоду, вытащила один из ящиков и поставила его на
бильярдный стол:
- Семейная фототека. Выбирайте!
Он встал рядом с ней, и они начали пересматривать снимки.
- Я лазила сюда много раз, поэтому моих карточек осталось мало.
- Это ваш брат?
- Да. А вот это он снялся, когда уходил на фронт. Это Клер за неделю
до свадьбы. А вот я - видите, с распущенными волосами. Меня снял отец в
первую послевоенную весну, когда вернулся домой.
- Вам тогда было тринадцать?
- Почти четырнадцать. Предполагается, что я здесь похожа на Жанну
д'Арк, внимающую неземным голосам.
- Очаровательная фотография! Я отдам ее увеличить.
Дорнфорд поднес карточку к свету. Динни была снята на ней в три четверти,
с лицом, повернутым к ветвям цветущего фруктового дерева. Снимок
дышал жизнью: солнечный свет заливал цветы и волосы Динни, распущенные и
доходящие ей до талии.
- Посмотрите, какой у меня восхищенный вид, - сказала девушка. - На
дереве, наверно, сидела кошка.
Дорнфорд положил карточку в карман и опять нагнулся над столом.
- А эту? - осведомился он. - Можно мне взять обе?
На втором снимке Динни была уже постарше, но все еще с косами и круглым
личиком; руки ее были сложены, голова чуть-чуть опущена, а глаза
подняты кверху.
- К сожалению, нельзя. Я не знала, что она здесь.
Это была точно такая же карточка, какую она в свое время послала
Уилфриду.
Дорнфорд кивнул, и девушка почувствовала, что он интуитивно догадался
о причине отказа. Она смутилась и сказала:
- Впрочем, почему бы нет? Берите. Теперь это не имеет значения.
И вложила карточку ему в руку.
Когда во вторник утром Дорнфорд и Клер уехали, Динни посидела над
картой, вывела автомобиль и отправилась в Беблок-хайт. Водить машину она
не любила, но ее тревожила мысль о Тони Круме, которому в прошлую субботу
не удалось, как обычно, взглянуть на Клер. На двадцать пять миль у
нее ушло больше часа. Она оставила машину у гостиницы, где ей сообщили,
что мистер Крум, видимо, у себя в коттедже, и пошла пешком. Тони, в одной
рубашке, красил деревянные стены своей низкой гостиной. Еще с порога
Динни заметила, как заходила у него в зубах трубка.
- Что-нибудь с Клер? - выпалил он.
- Ничего. Просто мне захотелось взглянуть, как вы устроились.
- Очень мило с вашей стороны! А я все тружусь.
- Вижу.
- Клер любит зеленоватый цвет, как у утиных яиц. Эта окраска - ' самая
близкая к нему, какую я смог достать.
- Она как раз в тон потолочинам.
Крум, глядя мимо нее, сказал:
- Не верю, что Клер когда-нибудь поселится здесь со мной, но не могу
не мечтать об этом, иначе жизнь теряет и цель, и смысл.
Динни дотронулась до его рукава:
- От места вам не откажут. Я говорила с Джеком Масхемом.
- Уже? Да вы прямо волшебница. Я сейчас. Вымоюсь, оденусь и все вам
покажу.
Динни подождала его у порога, на который ложилась полоса солнечного
света. Дом Крума представлял собой не один, а два соединенных вместе
коттеджа, сохранивших свои глицинии, вьющиеся розы и соломенные крыши.
Со временем здесь будет очень хорошо.
- Сейчас, - рассказывал Крум, - стойла уже готовы, в загоны подведена
вода. Остановка лишь за лошадьми, но их привезут только в мае. Масхем не
хочет рисковать. Меня это тоже устраивает, - пусть процесс закончится до
их прибытия. Вы прямо из Кондафорда?
- Да. Клер сегодня утром вернулась в город. Она, конечно, велела бы
передать вам привет, но я не сказала ей, что поеду.
- А почему вы приехали? - в упор спросил Крум.
- Из товарищеских чувств.
Он стиснул ей руку.
- Ах да, простите... Вам не кажется, - неожиданно спросил он, - что
когда думаешь о страданиях ближнего, то самому становится легче?
- Не слишком.
- Конечно, вы правы. Сильное желание - все равно что зубная боль или
нарыв в ухе. От этого никуда не уйдешь.
Динни кивнула.
- А тут еще весна! - усмехнулся Крум. - Словом, между "нравился" и
"люблю" - большая разница. Я в отчаянии, Динни. Я не верю, что чувства
Клер ко мне могут измениться. Если бы уж ей было суждено полюбить меня,
то она полюбила бы именно теперь. А раз она меня не любит, я здесь не
останусь. Лучше уеду в Кению или еще куда-нибудь.
Она посмотрела в его доверчивые глаза, устремленные на нее в ожидании
ответа, и ощутила волнение. Клер - ее сестра, но разве она знает чтонибудь
о ней, о глубинах ее души?
- Не стоит загадывать наперед. На вашем месте я не отчаивалась бы.
Крум сжал ей локоть:
- Простите, что без конца болтаю о своей навязчивой идее. Но когда
день и ночь...
- Знаю.
- Мне придется купить двух козлов. Лошади ослов не любят, да и козлов
обычно не жалуют, но я хочу, чтобы у загона был домашний, обжитой вид. Я
раздобыл для конюшни двух кошек. Как вы думаете, это полезно?
- Я разбираюсь только в собаках и - теоретически - в свиньях.
- Пойдемте завтракать. В гостинице недурная ветчина.
Больше Тони речь о Клер не заводил. Угостив Динни "недурною ветчиной",
он усадил девушку в ее машину и проехал миль пять в сторону Кондарфорда,
объявив, что обратно пройдется пешком.
- Бесконечно признателен вам за ваш приезд, - поблагодарил он, безжалостно
стиснув ей руку. - Это очень по-товарищески с вашей стороны. Привет
Клер.
Он повернул и пошел назад тропинкой через поле, на прощанье помахав
Динни рукой.
Остальную часть обратного пути Динни думала о своем. Хотя югозападный
ветер все еще не улегся, солнце то выглядывало, то скрывалось, и тогда
начинала сыпаться колючая, как град, крупа. Загнав машину на место, девушка
позвала спаниеля Фоша и направилась к новому свинарнику. Ее отец
уже был там и осматривал постройку, как настоящий генерал-лейтенант -
подтянутый, зоркий и немного чудаковатый. Отнюдь не уверенная, что здание
когда-нибудь в самом деле наполнится свиньями, Динни взяла отца под
руку:
- Как идет сражение за "свинград"?
- Вчера заболел один из каменщиков, а плотник повредил себе большой
палец. Я говорил со стариком Беллоузом, но ведь нельзя же, черт возьми,
накидываться на него за то, что он хочет занять своих людей подольше. Я
симпатизирую тем, кто держится за своих рабочих, а не путается с разными
там союзами. Он заверяет, что к концу следующего месяца все будет готово,
но едва ли справится.
- Конечно, нет, - поддержала отца Динни. - Он уже дважды давал обещание.
- Где ты была?
- Ездила навестить Тони Крума.
- Что-нибудь новое?
- Нет. Я только сообщила ему, что видела мистера Масхема и что тот не
откажет ему от места.
- Рад за него. Он парень с характером. Досадно, что он не военный.
- Мне очень жаль его, папа: он любит по-настоящему.
- На это все жалуются, - сухо отозвался генерал. - Ты видала, как
ловко сбалансирован новый бюджет? Мы живем в эпоху сплошной истерии:
каждое утро к завтраку тебе подают очередной европейский кризис.
- Все дело в наших газетах. Во французских шрифт мельче, поэтому они
и тревожат человека вдвое меньше. Я, например, читала их совершенно равнодушно.
- Да, виноваты газеты и радио: все становится известно еще до того,
как произойдет. А уж заголовки - те в два раза крупней самих событий.
Как почитаешь речи и передовицы, так тебе и начинает казаться, что мир
впервые попал в такой переплет, хотя он испокон века в какомнибудь переплете,
только раньше из-за этого не поднимали шум.
- Но без шума не удалось бы сбалансировать бюджет, дорогой!
- Да нет, просто сейчас все так делается. Но это не по-английски.
- Откуда нам знать, папа, что по-английски, а что - нет.
Генерал наморщил обветренный лоб, и по его изборожденному лицу поползла
улыбка. Он указал на свинарник:
- Вот это по-английски. В конце концов мы всегда делаем то, что нужно,
хотя и в последнюю минуту.
- Ты это одобряешь?
- Нет. Но еще меньше я одобряю истерику, как лекарство от всех болезней.
Разве стране впервые оставаться без денег? Эдуард III был должен
чуть ли не всей Европе. Стюарты не вылезали из банкротства. А после Наполеона
мы пережили такие годы, с которыми нынешний кризис даже не идет
в сравнение. Но эти неприятности не подавались вам ежедневно к завтраку.
- Значит, неведение - благо?
- Не знаю. Мне просто противна та смесь истерики с блефом, которая
составляет теперь нашу жизнь.
- И ты согласился бы упразднить голос, возвещающий райское блаженство?
- То есть радио? "Отживает порядок ветхий и другим сменяется, а господь
творит свою волю путями многими, чтобы не прельстился мир никаким
новшеством единым", - процитировал генерал. - Я помню, как старик Батлер
в Хэрроу сказал на этот текст одну из лучших своих проповедей. Я - не
рутинер, Динни; по крайней мере, надеюсь на это. Я только думаю, что люди
стали слишком много говорить. Так много, что уже ничего не чувствуют.
- А я верю в нашу эпоху, папа: она сорвала все лишние покровы. Посмотри
на старинные картинки в последних номерах "Тайме". От них пахнет
догмой и фланелевой фуфайкой.
- В наше время фланель уже не носили, - возразил генерал.
- Тебе, конечно, виднее, дорогой.
- Мое поколение, Динни, в сущности, было подлинно революционным. Видела
ты пьесу о Браунинге? Тогда действительно было так, как ты говоришь:
но все это кончилось еще до моего поступления в Сэндхерст. Мы мыслили
так, как считали нужным, и поступали так, как мыслили, но не разговаривали
об этом. Сейчас люди сначала говорят, потом мыслят, а уж если
доходит до дела, действуют так же, как мы, если вообще действуют. Разница
между сегодняшним днем и тем, что было пятьдесят лет назад, сводится
к вольности в речи: теперь говорят так свободно, что это лишает предмет
разговора всякой соли.
- Глубокое замечание, папа.
- Но не новое. Я десятки раз встречал такие же мысли в книгах.
- "Не находите ли вы, сэр, что огромное влияние на людей оказала война?"
- как спрашивают репортеры во всех интервью.
- Война? Во-первых, ее влияние давно уже сошло на нет. Во-вторых, мое
поколение было слишком устойчиво, чтобы поддаться ему, а следующее за
моим - перебито или раздавлено...
- Женщины остались.
- Да, они побунтовали, но не всерьез. А для твоего поколения война -
только слово.
- Благодарю, папа, - прервала Динни отца. - Все это очень поучительно,
но сейчас опять пойдет крупа. Фош, за мной!
Генерал поднял воротник пальто и направился к плотнику, повредившему
себе большой палец. Динни увидела, как он осмотрел повязку пострадавшего.
Плотник улыбнулся, а отец потрепал его по плечу.
"Подчиненные, наверно, любили его, - решила она. - Он, конечно, старый
ворчун, но хороший человек".
XXVIII
Если искусство медлительно, то правосудие еще медлительнее. Слова
"Корвен против Корвен и Крума" по-прежнему не услаждали взоры тех, кто
привык прилежно изучать отдел судебной хроники в "Тайме", и внимание
судьи мистера Ковелла было все еще поглощено бесконечными неопротестованными
исками. По приглашению Дорнфорда Динни с Клер заехали взглянуть
на зал заседаний и минут пять простояли в дверях суда, словно игроки из
крикетной команды, осматривающие поле накануне матча. Судья сидел так
низко, что можно было разглядеть только его лицо; Динни заметила также,
что над свидетельской ложей, где придется сидеть Клер, устроено нечто
вроде балдахина или козырька для защиты от дождя.
- Если вы будете держаться в глубине ложи. Клер, - предупредил Дорнфорд,
когда она выходила, - вашего лица будет почти не видно. Но говорите
громко, чтобы судье все было слышно. Он злится, когда не слышит.
На другой день рассыльный доставил на Саут-сквер записку для
Динни.
"Бэртон-клуб, I3/IV-32.
Дорогая Динни,
Был бы рад встретиться с вами на несколько минут. Время и место выберите
сами, а я явлюсь точно. Излишне говорить, что дело касается Клер.
Искренне ваш
Джералд Корвен".
Майкла не было дома, но Динни посоветовалась с Флер.
- Разумеется, вы должны с ним встретиться, Динни. А вдруг в последнюю
минуту он взял да раскаялся? Позовите его сюда, когда Клер не будет.
- На это я, пожалуй, не рискну: они могут столкнуться. Лучше повидаюсь
с ним вне дома.
- Тогда либо у статуи Ахилла, либо у статуи Ромы.
- У Ромы, - решила Динни. - Оттуда мы куда-нибудь пройдем.
Она назначила встречу на другой день в три часа и долго ломала себе
голову, зачем Джерри понадобилось ее видеть.
Следующий день был теплый - настоящий оазис в этом хмуром апреле.
Подходя к статуе Ромы, девушка еще издали заметила Корвен а, который
стоял у решетки, спиной к изваянию. Он курил сигарету, вставленную в коротенький
красивый пенковый мундштучок, и, хотя ее зять выглядел точно
так же, как в тот день, когда они виделись в последний раз, Динни
вздрогнула, словно почувствовав толчок.
Он не протянул руки.
- Вы очень любезны, Динни, что пришли. Давайте пройдемся и поговорим
на ходу.
Он" направились к Серпентайну.
- Что касается известного дела, - неожиданно начал Корвен, - то я
вовсе не жажду его выиграть.
- Зачем же было начинать? Ведь обвинение не соответствует истине.
- По моим данным - соответствует.
- В части предпосылок - может быть; в части выводов - нет.
- Вернется ли ко мне Клер на любых угодных ей условиях, если я возьму
иск назад?
- Едва ли, хотя, конечно, я могу ее спросить. Я, например, не вернулась
бы.
- Какое безжалостное семейство!
Динни промолчала.
- Она влюблена в этого Крума?
- Если у них даже есть чувство друг к другу, я не вправе его обсуждать.
- Почему бы нам не говорить откровенно, Динни? Ведь нас же никто не
слышит, кроме вон этих уток.
- Вы потребовали возмещения ущерба, и это не подогрело в нас нежные
чувства к вам.
- Ах, вот в чем дело! Но я возьму назад все свои претензии, лишь бы
она вернулась, пусть даже наделав глупостей.
- Иными словами, - спросила Динни, не глядя на него, - дело, затеянное
вами, представляет собой нечто вроде шантажа? Я как будто правильно
выбрала термин?
Он посмотрел на нее прищуренными глазами:
- Остроумная мысль! Мне она в голову не приходила. Нет, я знаю Клер
лучше разных адвокатов и детективов и потому отнюдь не убежден, что улики
на самом деле так вески, как кажутся.
- Благодарю.
- Да, но я уже предупредил вас или Клер, - Что все равно, - что не
могу и не хочу уехать отсюда, пока не приведу все в ясность. Если Клер
вернется, я просто поставлю на случившемся точку. Если нет, дам делу идти
своим ходом. Такая позиция лишена смысла и на шантаж не похожа.
- А если она, предположим, выиграет, вы ее опять будете преследовать?
- Нет, не буду.
- Вы же могли освободить и ее и себя, - стоило только захотеть.
- Да, мог, но такой ценой, которая меня не устраивает. И потом, то,
что вы говорите, сильно смахивает, - извините за резкость, - на предложение
вступить в сделку.
Динни остановилась:
- Что ж, я поняла, чего вы хотите. Спрошу Клер. А сейчас расстанемся.
Дальнейшие разговоры ни к чему хорошему не поведут,
Джерри тоже остановился, глядя на нее, и лицо зятя взволновало девушку.
Из-под маски его жестких смуглых черт проступили боль и растерянность.
- Мне очень жаль, что все так сложилось, - порывисто сказала она.
- Человеческая натура - дьявольская штука, Динни, и вырваться изпод
ее власти невозможно. До свиданья. Желаю счастья!
Она подала ему руку. Он стиснул ее, повернулся и ушел.
Подавленная, Динни постояла под молодой березкой, чьи набухшие почками
ветки, казалось, трепетали и тянулись к солнцу. Странное положение!
Ей жалко всех - и Джерри, и Клер, и Крума, и никому из них она не в силах
помочь.
Она вернулась на Саут-сквер со всей возможной для нее быстротой.
Флер встретил ее вопросом:
- Ну что?
- Мне очень неприятно, но говорить об этом я вправе только с Клер.
- Он, наверно, предложил взять иск обратно при условии, что Клер вернется.
И если у нее голова на плечах, она должна согласиться.
Динни решительно сжала губы.
Она дождалась ночи и лишь тогда зашла в комнату Клер. Сестра только
что легла, и Динни, усевшись в ногах кровати, без предисловий начала:
- Джерри попросил меня о встрече. Мы виделись с ним в Хайд-парке. Он
обещал прекратить дело, если ты вернешься к нему на любых угодных тебе
условиях.
Клер села на постели и обхватила руками колени:
- Так. А что ты ответила?
- Что спрошу тебя.
- Как по-твоему, почему он это предлагает?
- Отчасти потому, что хочет примирения с тобой; отчасти потому, что
не слишком верит в неопровержимость улик.
- Вот как! - сухо отозвалась Клер. - Я в нее тоже не верю. Но к нему
не вернусь.
- Я и сказала ему, что ты едва ли вернешься. А он назвал нас "безжалостным
семейством".
У Клер вырвался короткий смешок.
- Нет, Динни, я уже изведала всю мерзость бракоразводного дела. Я теперь
как каменная, и мне безразлично, выиграем мы или проиграем. Больше
того, мне кажется, что я предпочла бы проиграть.
Динни через одеяло погладила сестру по ноге. Она колебалась. Рассказать
ли Клер о том, что она почувствовала, увидев лицо Джерри?
Клер, словно прочитав ее мысли, продолжала:
- Мне всегда смешно смотреть на людей, которые воображают, будто им
известно, какими должны быть взаимоотношения супругов. Флер рассказывала
мне о своем отце и его первой жене. Ей, видимо, кажется, что та наделала
много шуму из ничего. Скажу одно: судить о чужих отношениях - самоуверенное
идиотство. Пока в спальнях не установили киносъемочные камеры,
всем уликам - грош цена. Можешь поставить его в известность, Динни, что
ничего уже изменить нельзя.
Динни поднялась:
- Хорошо. Скорей бы все кончилось!
- Да, - отозвалась Клер. - Поскорей бы! Не знаю только, что будет с
нами, когда все кончится. Боже, суды храни!
Динни повторяла это горькое восклицание ежедневно в течение двух недель,
посвященных судом разбору неопротестованных исков, под рубрикой
которых могло бы пройти и дело ее сестры, не обратив на себя внимания и
не вызвав никаких откликов. Она послала Корвену короткую записку с сообщением,
что ее сестра не согласна. Ответа не последовало.
По просьбе Дорнфорда она вместе с Клер осмотрела его новый дом на
Кемпден-хилл. Зная, что он выбрал себе этот кров в надежде разделить его
с нею, если она согласится, Динни чувствовала себя неловко, отмалчивалась
и сказала только, что здесь все очень мило и что в саду следует
поставить скворечню. Дом стоял на отшибе, в нем было просторно и много
воздуху, сад располагался на южном склоне холма. Огорченная своим безразличием,
она обрадовалась, когда настало время уезжать, хотя подавленное
и печальное лицо Дорнфорда искренне тронуло ее при расставании. В
автобусе, по дороге домой, Клер сказала:
- Чем ближе я знакомлюсь с Дорнфордом, тем ясней вижу, что вы подходите
друг другу. Он на редкость деликатен и с ним можно молчать. Прямо
ангел, а не человек.
- Не сомневаюсь.
И в голове Динни, приноравливаясь к ритму покачивающегося автобуса и
без конца повторяясь, зазвучала строфа:
Как широка река, как берег крут!
Что ждет за нею - отдых иль скитанья?
Искать ли тучных пастбищ или тут,
На скудной почве, длить существованье?
Но лицо ее хранило то выражение отрешенности, маску которой, как знала
Клер, не стоило и пытаться приподнять.
Ожидание события, даже когда последнее непосредственно вас не заденет,
- занятие не из приятных. Однако для Динни оно заключало в себе то
преимущество, что отвлекало девушку от мыслей о собственной особе и сосредоточивало
их на ее близких. В первый раз на памяти Динни над именем
Черрелов нависла реальная угроза публичного позора, и девушка особенно
остро ощущала, как реагирует на это ее клан. Она радовалась, что Хьюберта
нет в Англии: при его нетерпеливом характере он бы страшно нервничал.
Конечно, четыре года назад его личные неприятности тоже стали достоянием
гласности, но тогда опасности подвергалась его жизнь, а не честь.
Сколько бы люди ни уверяли, что развод в наши дни - сущая безделица, все
равно в стране, гораздо менее современной, чем предполагается, с понятием
развода по традиции связывается представление о клейме позора. Во
всяком случае у кондафордских Черрелов была своя гордость и свои предрассудки,
и они больше всего на свете ненавидели гласность.
Когда в один прекрасный день Динни отправилась завтракать в приход
святого Августина в Лугах, она обнаружила, что и там царит довольно натянутая
атмосфера. Казалось, ее дядя и тетка объявили друг другу: "Мы
примиряемся с тем, что процесс неизбежен, но не можем ни понять его, ни
одобрить". Они не пытались ни высокомерно осуждать Клер, ни разыгрывать
из себя оскорбленных в своей добродетели детей церкви, но всем своим видом
говорили Динни, что Клер могла бы найти себе занятие получше, чем
попадать в такие положения.
Направляясь с Хилери на Юстенский вокзал провожать партию юношей,
уезжавших в Канаду, Динни испытывала неловкость, потому что искренне любила
и уважала своего дядю, задавленного работой и совсем не похожего на
священника. Он наиболее полно олицетворял собой принцип бескорыстного
служения долгу, в рабстве у которого пребывала вся ее семья, и хотя девушка
порой думала, что люди, на чье благо он трудится, вероятно, счастливее,
чем он сам, она безотчетно верила, что он живет подлинно реальной
жизнью в мире, где так мало подлинно реального. Оставшись наедине с племянницей,
Хилери высказался более определенно:
- В истории с Клер, Динни, мне противнее всего то, что в глазах общества
она опустится до уровня молодой бездельницы, у которой одна забота
- копаться в своих семейных дрязгах. Честное слово, я уж предпочел
бы, чтобы она серьезно влюбилась и даже перешла границы дозволенного.
- Не беспокойтесь, дядя, за этим не станет, - вполголоса бросила Динни.
- Дайте ей только время.
Хилери улыбнулся:
- Ладно, ладно! Ты же понимаешь, что я имею в виду. Глаза у общества
холодные, слабые, близорукие: они всегда во всем видят самое худшее. За
настоящую любовь я могу многое простить, но мне претит неразборчивость в
вопросах пола. Это неопрятно.
- По-моему, вы несправедливы к Клер, - со вздохом возразила Динни. -
У нее были веские причины для разрыва. А если за ней ухаживают, то вы же
знаете, дядя, что это неизбежно, если женщина молода и привлекательна.
- Ну, - проницательно заметил Хилери, - я вижу, ты могла бы коечто
порассказать. Вот мы и пришли. Знай ты, с каким трудом я уговорил этих
мальчиков поехать, а власти - дать согласие, ты поняла бы, почему мне
порой хочется превратиться в гриб, чтобы ночью я вырастал, а утром меня
съедали за завтраком.
Сказав это, он вошел с Динни в здание вокзала и проследовал к ливерпульскому
поезду. Здесь они увидели семерых юнцов в кепках: одни из них
уже сидели в вагоне третьего класса, другие стояли возле него и подбадривали
друг друга на истинно английский манер, отпуская шутки по поводу
костюма товарищей и время от времени повторяя:
- Что? Мы приуныли? Ну, нет!
Они приветствовали Хилери возгласами:
- Хэлло, викарий!.. Вот мы и на старте!.. Сигаретку, сэр?
Хилери взял сигарету, и Динни, стоявшая поодаль, восхитилась тем, как
быстро и легко он стал своим человеком в этой маленькой группе.
- Эх, что бы вам с нами поехать!
- Я не прочь бы, Джек.
- Расставайтесь-ка со старой Англией!
- С доброй старой Англией!
- Сэр!..
- Слушаю. Томми.
Динни не разобрала последних фраз: она была слегка смущена явным интересом,
который проявляли к ней уезжающие.
- Динни!
Девушка приблизилась к вагону.
- Поздоровайся с молодыми людьми. Моя племянница.
Разом стало удивительно тихо. Динни семь раз пожала руку семерым юнцам,
сдернувшим кепки, и семь раз пожелала им счастливого пути.
Затем парни гурьбой ринулись в вагон, раздался взрыв грубоватых голосов,
оборванное "ура", и поезд тронулся. Динни стояла рядом с Хилери,
чувствуя, что у нее перехватывает горло, и махая рукой кепкам и лицам,
высовывавшимся из окна.
- Вечером у них уже начнется морская болезнь, - заметил Хилери. - Это
хорошо. Она - лучшее лекарство от мыслей о будущем и прошлом.
Простившись с Хилери, Динни поехала навестить Эдриена и, к своему неудовольствию,
застала у него дядю Лайонела. Когда она вошла, мужчины замолчали.
Затем судья спросил:
- Скажи, Динни, есть ли какая-нибудь надежда примирить Клер с Джерри
до начала этого неприятного дела?
- Никакой, дядя.
- Так. Тогда, насколько я разбираюсь в законах, Клер разумней всего
не являться на суд и от защиты отказаться. Зачем ей оставаться на мертвой
точке в своих отношениях с мужем, если нет надежды на то, что они
опять сойдутся?
- Я сама того же мнения, дядя. Но вы ведь знаете, что обвинение не
соответствует истине.
Судья поморщился:
- Я рассуждаю с мужской точки зрения. Динни. Выиграет Клер или проиграет,
огласка все равно нежелательна. Но если они с этим молодым человеком
не станут защищаться, все пройдет почти незаметно. Эдриен уверяет,
что Клер не примет от мужа никакой материальной поддержки. Следовательно,
эта сторона вопроса тоже отпадает. В чем же тогда дело? Известны
тебе ее мотивы?
- Весьма относительно и притом под секретом.
- Жаль! - вздохнул судья. - Если бы люди знали законы так же, как я,
они не стали бы защищаться в таких обстоятельствах.
- Но Джерри, помимо всего прочего, требует возмещения ущерба.
- Да, Эдриен мне рассказывал. Это уж прямо какой-то средневековый пережиток.
- По-вашему, дядя Лайонел, месть тоже средневековый пережиток?
- Не совсем, - ответил судья с кривой усмешкой. - Но я никогда бы не
предположил, что человек с положением Корвена может позволить себе такое
излишество. Посадить жену на скамью подсудимых - не очень красиво!
Эдриен обнял Динни за плечи:
- Динни переживает это острее нас всех.
- Догадываюсь, - пробормотал судья. - Корвен, конечно, положит эти
деньги на имя Клер.
- Клер их не возьмет. Но почему вы уверены, что она обязательно проиграет?
Мне кажетс
...Закладка в соц.сетях
