Жанр: Драма
Ритуалы плавания
...начальное предложение. Он разрешил прийти в
салон и присутствовать вместе с нами на богослужении некоторым более
респектабельным переселенцам: Гранту - коновалу, Филтону и Витлоку - клеркам,
если не ошибаюсь, и старику Грейнгеру с женой. Мистер Грейнгер - нотариус. Что и
говорить, любая деревенская церковь являет собою такое же смешение чинов и
званий; но здесь общество пассажирского салона само по себе - фальшивка, фантом.
Лишь дурной пример для них! Не успел я прийти в себя от вида этого вторжения,
как к нам - внимавшим ему с почтением - обратился наш пятифутовый недомерок
пастырь в стихаре, в пасторской шапочке, водруженной на круглый паричок, в
длинном одеянии, в башмаках, подбитых железными подковками, - и все это в
сочетании с выражением, в котором смешивались застенчивость, благочестие, триумф
и самодовольство. Ваша светлость сейчас возразит, что эти качества в одном лице
несовместимы. Согласен: в обыкновенном лице редко когда найдется место для всех
их вместе и, как правило, преобладает какое-то одно. Да, по большей части это
так. Когда мы улыбаемся, то и рот, и щеки, и глаза - все лицо от подбородка до
линии волос расплывается в улыбке. Но преподобного Колли природа соорудила с
величайшей экономией. Природа пожадничала... нет, это чересчур сильный глагол!
Попробую иначе: в каком-то уголке прибрежной полосы Времени или на илистом
грунте, окаймляющем одну из его речушек, были, случайно и безучастно, выплеснуты
кучей несколько черт, которые Природа, создавая другие существа, отбросила как
ненужные. Завершила эту коллекцию живая искра, которую, возможно, внесли в нее
ради одухотворения овцы. А в результате - сей неоперившийся птенец в качестве
служителя церкви.
Ваша светлость, полагаю, уличит меня в стремлении писать красиво: льщу себя
надеждой, что попытка моя не так уж неудачна. Впрочем, пока я наблюдал эту
сцену, главной моей мыслью было, что Колли - живое доказательство Аристотелева
афоризма. В конце концов, человек от природы принадлежит к определенному званию,
даже когда поднимается над ним по оплошному капризу чьего-то покровительства.
Этот порядок вы обнаружите в бесхитростных картинках, украшающих средневековые
манускрипты, где цвет не имеет оттенков, а рисунок - перспективы. Осень там
всегда будет представлена крестьянами, крепостными, жнущими на полях, и их лица
под головными уборами изображены такими же скупыми и ломаными линиями, как
физиономия Колли. Глаза у него были потуплены от застенчивости и, возможно,
воспоминаний. Уголки губ приподняты - тут явно действует чувство триумфа и
гордость собой. В остальной части лица обильно проступает кость. Что и говорить,
его школой скорее всего было открытое поле, где мальчишкой он собирал камни и
распугивал птиц, а университетом - плуг. А потом тропическое солнце изрезало его
черты неровными линиями, покрыло загаром, и они обрели цельность и то единое,
смиренное выражение, которое их все одушевило.
Ох, кажется, я опять пошел писать красиво? Но я все еще дико взволнован и
возмущен. Он знает, что я человек с весом. И иногда было трудно различить, к
кому он адресуется: к Эдмунду Тальботу или к Всемогущему. И в своей
театральности он не уступал мисс Брокльбанк. Только привычка с почтением
относиться к священническому сану удерживала во мне приступ возмущенного смеха.
Среди респектабельных переселенцев была и та бедняжка с землистым лицом; крепкие
руки принесли ее в салон и усадили позади нас. У нее, как мне сказали, во время
первого нашего шторма произошли преждевременные роды, и сейчас ее ужасная
бледность по контрасту оттеняла накрашенные щеки красотки Брокльбанк. Глумлением
над благопристойным и уважительным вниманием ее спутников были эти два существа,
считающиеся людьми более высокого разбора, - одна вся размалеванная,
изображающая благочестие, другой с молитвенником в руках, изображающий святость!
Как только началось богослужение, начались и курьезнейшие фортели этого
курьезного вечера. Я уже не говорю о звуке размеренных шагов над нашими головами
на шканцах, где мистер Преттимен как можно громче демонстрировал свой
антиклерикализм. Не стану останавливаться и на топоте и криках при смене вахты -
все это, бесспорно, происходило по указанию капитана, или с его одобрения, или с
его молчаливого согласия, со всей лихостью, на какую способна резвящаяся
матросня. Нет, мне запомнился чуть покачивающийся салон, бедная больная и тот
фарс, который разыгрывался у нее на глазах! Ибо едва мистер Колли узрел мисс
Брокльбанк, как уже не мог отвести от нее глаз. Она, со своей стороны, войдя в
роль - именно "роль", иначе не назовешь, - угощала нас сценой благочестия из
заштатного спектакля в провинциальном турне. Глаза ее ни на секунду не
отрывались от лица мистера Колли - разве только когда она вздымала их к небесам.
Ее рот оставался все время полуоткрытым в молитвенном экстазе - разве только
открывался и мгновенно закрывался для страстного "Аминь!". Был даже такой
момент, когда фальшивые слова, произносимые в ходе проповеди мистером Колли, с
последующим "Аминь!" мисс Брокльбанк обратили на себя особое внимание, так как
их сопроводил разнесшийся по всему салону утробный звук, который исходил из
нутра мистера Брокльбанка, и вся паства, словно школьники в классе, дружно
захихикала.
Как ни пытался я мысленно отрешиться от этого спектакля, стыд и досада на себя
за этот стыд не покидали меня. Правда, позднее я рассудил, что у меня была
достаточно разумная причина для недовольства и что мои чувства оказались мудрее
моего разума. Ибо, повторяю, с нами была группа простых людей. Возможно, они
пришли в кормовую часть судна в том же расположении духа, в каком к Вам
заявляются иные посетители, провозглашающие, что желают полюбоваться на Ваши
полотна Каналетто[15 - Каналетто (Антонио Канале, 1697-1768) - итальянский
художник венецианской школы.], а на самом деле любопытствуют подглядеть, если
удастся, как живет высшая знать. Однако, сдается мне, наши гости пришли,
вероятнее всего, из простого желания помолиться. Не сомневаюсь, что у бедняжки с
болезненно-бледным лицом не было иной цели, как найти в религии утоления печали.
И кто посмеет, при всей иллюзорности сего утешения, отказать в нем беспомощной
страдалице? Право же, вполне возможно, что дешевый спектакль, разыгранный
проповедником и его накрашенной Магдалиной, не встанет между страждущей душой и
воображаемым предметом ее молитв. А как насчет тех честных малых, которые ей
помогали? Их все это могло ранить в самые чувствительные области - внушенные с
детства верность долгу и подчинение старшим по возрасту и званию.
А капитан Андерсон и впрямь не выносит религии. И его отношение к ней сказалось
на экипаже. Он, говорят, не давал никаких распоряжений, но знал, как "почтить"
тех офицеров, которые не разделяют его маниакального каприза. Только двое -
мистер Саммерс да долговязый армейский офицер - присутствовали в салоне. Ну, а
почему я там был, Вам известно. Не желаю потакать деспотизму!
Наш духовный отец благополучно отслужил уже большую часть, прежде чем я сделал
главное открытие в моем, так сказать, диагнозе создавшегося положения. Поначалу,
когда я впервые увидел, насколько накрашенная физиономия разудалой актерки
привлекла глаз преподобного джентльмена, я решил, что он испытывает отвращение,
смешанное, возможно, с тем невольным возбуждением, тем ощущением жара - вернее,
похоти, - которое вид явной распутницы вызывает в теле - не в душе - мужчины
самим фактом афиширования доступности. Но вскоре я убедился, что дело не в этом.
Просто мистер Колли ни разу в жизни не бывал в театре. До чего же он в своем
развитии еще дойдет в той, вероятно, отдаленной епархии - от театра до maison
d'occasion[16 - Здесь: дом свиданий (фр.).]? Библия поведала ему о накрашенных
женщинах и о том, что они прямиком шагают в ад, но не дала ему совета, как
опознать такую особу при свечном свете. Он принимал ее за то, чем ее игра
представлялась ему! Их связывала единая цепь - дешевых ужимок! В какой-то момент
своей проповеди, употребив слово "джентльмены", он вдруг обернулся к ней и с
кокетливой живостью воскликнул: "Или дамы, мадам, пусть даже самые красивые!" -
и лишь затем вернулся к своей теме. Я положительно услышал шиканье из-под шляпки
мисс Грэнхем, а Саммерс, дернувшись, положил ногу на ногу, но тут же ее снял.
Наконец действо закончилось, и я вернулся в свою конуру, где сделал эту запись,
чувствуя себя, должен с сожалением признаться, как-то не в себе, хотя качки
почти нет. И то, что я написал, звучит кисло, и сам я кислый. Вот так обстоят
дела.
(17)
По-моему, сегодня - семнадцатый. Не имеет значения. Я снова болен - колики. Ох,
Нельсон, Нельсон, поведай, как ты ухитрился прожить такую долгую жизнь и умереть
не в конвульсиях от тошнотворных приступов, а от куда менее болезненной пули
врага?
(?)
Я на ногах и немного похаживаю; бледный, ветром шатает, но дело идет на
поправку. Кажется, я все же доберусь живым до места нашего назначения!
Это я написал вчера. Мои записи становятся краткими, как иные главки Стерна!
Однако с одним забавным казусом я должен Вашу светлость ознакомить. В разгар
моих мучений, как раз перед тем, как изрядная порция Виллерова зелья начала
оказывать на меня свое действие, в дверь моей клетушки робко постучали.
- Кто там? - крикнул я.
- Это я, мистер Тальбот, сэр, - пропищал слабый голос. - Колли, сэр. Помните?
Преподобный мистер Колли. Чем могу служить, сэр?
По какому-то счастливому взлету вдохновения, а отнюдь не ума, я нашелся с
ответом, который уберег меня от его посещения.
- Не надо, мистер Колли, прошу вас, не надо... - жестокий спазм в кишечнике
заставил меня прерваться. - Я творю молитву, - закончил я мгновенье спустя.
То ли должное уважение к желанию беседовать с Богом один на один, то ли
появление Виллера с его благословенной настойкой в руках, но от непрошеного
гостя я был избавлен. Маковая настойка... На этот раз я принял крепкую, хотя и
оправданную дозу, которая сразу меня нокаутировала. Все же мне смутно помнится,
будто, приоткрыв в полузабытьи глаза, я увидел склонившееся надо мной то нелепое
сочетание черт, то посмешище, созданное природой, которое звалось Колли. Бог его
знает, когда это было - и было ли на самом деле. Но теперь я на ногах и даже
похаживаю и уверен, этот тип не посмеет мне навязываться.
Сны от маковой настойки не иначе как внушены входящим в ее состав опиумом.
Столько лиц, по правде говоря, проплыло в них, что лицо Колли, возможно, было
лишь фикцией, рожденной затуманенными мозгами. Бедняжка с землистым лицом тоже
меня преследовала... надеюсь, здоровье полностью к ней вернется. Под скулой у нее
зияла прямоугольная впадина, и я не упомню, чтобы что-либо произвело на меня
такое тягостное впечатление. Эта впадина и тьма, которая в ней жила и двигалась,
стоило моей страдалице повернуть голову, трогали меня несказанно. Право, во мне
подымалась тихая ярость, когда я мысленно возвращался к тому злосчастному
богослужению и вспоминал, что ее муж сам сделал ее зрительницей этого пошлого
фарса! Но сегодня я уже почти совсем пришел в себя. И уже не предаюсь таким
болезненным мыслям. Наше продвижение к Антиподии идет столь же успешно, как и
мое выздоровление. Хотя воздух стал влажным и жарким, меня уже не лихорадит от
шагов мистера Преттимена над моей головой. Он разгуливает по шканцам с оружием,
которым его снабдил - как Вы думаете кто? - этот пьянчуга Брокльбанк; он готов
выпустить целый заряд из древнего мушкетона и застрелить альбатроса назло
мистеру Брокльбанку, и мистеру Кольриджу, и Предрассудкам вместе взятым! Вот
наглядный пример для вдумчивого ума, каким иррациональным на самом деле может
быть философ-рационалист!
(23)
Двадцать третий день - по-моему. Саммерс берется рассказать мне все о главных
частях такелажа. Я намереваюсь удивить его, показав, что и "сухопутная крыса"
кое-что знает - главным образом из книг, о которых он и слыхом не слыхал! Я
также намереваюсь доставить удовольствие Вашей светлости, представив кое-какие
словечки из флотского жаргона: я на нем - правда, не без запинки - уже говорю.
Какая жалость, что сие отменное средство выражения так мало используется в
литературе!
(27)
Может ли человек всегда исчислять и расчислять? При такой жаре и влажности...
Все дело было в Зенобии. Замечали ли Ваша светлость... конечно же замечали! О чем
я сейчас думаю? Всем известно: существует несомненная, испытанная и проверенная
связь между восприятием женских прелестей и крепкими напитками! После трех рюмок
двадцать лет, на мой взгляд, стаяло, как снег летом, с ее лица. Морское
путешествие еще усиливает действие крепкого вина, этого незаменимого средства, с
которым медленно, но верно мы одолеваем даже тропики, - спиртного, оказывающего
определенное влияние на мужской организм, что, может быть, отмечено в
малоизвестных фолиантах, используемых людьми некой профессии - я имею в виду
медицинскую профессию, - но они мне по ходу моего общепринятого классического
обучения не попадались. Возможно, что-то есть об этом у Марциала - я его с собой
не захватил - или у того же Феокрита... помните? полуденная летняя жара ??? ????
??????????[17 - Боящаяся Пана (греч.).] О да! Здесь вполне можно бояться Пана
или его океанического двойника! Но морские боги, морские нимфы - существа
холодноватые. Должен признать, что эта женщина дьявольски, совершенно неотразимо
притягательна, с ее румянами, белилами и всем прочим! Мы с ней без конца, снова
и снова встречаемся. Да и как же иначе? Все это чистое умопомрачение,
тропическое помрачение, бредовое состояние, если не распадение чувственности! И
вот теперь, стоя у фальшборта тропической ночью, когда звезды блуждают среди
парусов, тихо колыхаясь вместе с ними, я горлом ощущаю, как у меня напрягается
голос и с какой дрожью я произношу ее имя... я знаю, это безумие... а меж тем она... у
нее вздымается и опускается едва прикрытая грудь... туда-сюда, туда-сюда - не в
пример энергичнее, чем блестящая поверхность бездонной пучины. Конечно, безумие,
но как - как описать...
Достопочтенный мой крестный, если я поступаю дурно, побраните, одерните меня. На
берегу я верну себе разум, я буду мудрым и бесстрастным советником, правителем,
чью ногу Вы поставили на первую ступень... Но разве сами Вы не сказали мне:
"Рассказывай обо всем"? Вы сказали: "Дай мне прожить вторую жизнь через твою".
В конце концов, я же молодой мужчина. Молодой!
Ну да ладно. Главная задача, черт бы ее побрал, - найти место для свиданий.
Встречаться с этой дамой для меня не проблема: встречаемся мы каждодневно и
неизбежно. Но среди всех! Мистер Преттимен постоянно прогуливается по палубе.
Семейство Пайк, папаша, мамаша и доченьки, снуют по шкафуту и шканцам, поводя
глазами то в одну сторону, то в другую - как бы с ними, не дай Бог, не
заговорили, не унизили их, не втянули в какое-нибудь неприличие. Колли выходит
на шкафут и теперь жалует меня поклоном и сверх того улыбкой, выражающей
всепонимание и святую терпимость, - словом, являет собой эдакое ходячее
приглашение к mal de mer[18 - Морская болезнь {фр.).]. Что же мне делать? Самое
большее - я могу проводить прекрасную даму до фор-марса! Вы спросите, чем плоха
моя клетушка или ее? Отвечаю: "Всем!" Стоит мистеру Колли выдохнуть "Гм" в одном
конце коридора, как в соседней каюте просыпается мисс Грэнхем. Стоит пердуну
Брокльбанку выпустить газы - а он каждое утро, как только пробьет семь склянок,
это делает, - как начинает подрагивать деревянная переборка, разделяющая мою
каюту с каютой Преттимена, что сразу за моей. Мне необходимо провести глубокую
разведку, чтобы найти место для занятия amours[19 - Любовь (фр.).]. Я подумывал
разыскать баталера и представиться ему... но, к моему удивлению, оказалось, что
все офицеры как один неохотно упоминают его имя, как если бы речь шла о человеке
святой или неприличной жизни - право, не могу сказать какой, - а на палубе сам
он не бывает никогда. Мне надо все это прояснить в уме - когда я снова буду в
уме, а это... это умопомрачение конечно же...
(30)
В полнейшем отчаянии я предложил мистеру Томми Тейлору спуститься со мной в
шкиперскую, где обитают только трое унтер-офицеров вместо обыкновенно более
многочисленного контингента. К тому же свободного места в ней предостаточно,
почему ее используют для еды, отдыха и прочих нужд всех унтер-офицеров,
поскольку их кают-компания - не мне входить в тонкую корабельную политику -
расположена слишком далеко в носовой части и ее передали для столования более
респектабельной группе переселенцев. Эти трое - артиллерист, плотник и парусник
- сидели в ряд за столом; они уставили на меня три пары таких проницательных
глаз, какими, казалось, не обладал на судне никто, если мы, конечно, исключим
мисс Грэнхем. Тем не менее поначалу я уделил сей троице мало внимания, причиной
чему явился крайне странный предмет, целиком поглотивший мой интерес благодаря
мистеру Виллису, нырнувшему всем своим длинным, тощим телом к трапу. Предметом
этим было - как ни удивительно - растение, ползучее растение, корни которого
покоились в кадке, а стебель, подымаясь на несколько футов, вился вокруг
шпангоута. На нем не было ни единого листика, а там, где его усики и ветви не
имели опоры, они свисали вниз, словно водоросли, которые, право, были бы здесь
уместнее и полезнее. Я от удивления ахнул. Мистер Тейлор по обыкновению прыснул
и ткнул пальцем в сторону Виллиса - вот, мол, он, не слишком гордый владелец
сего чудища. Мистер Виллис сиганул вверх по трапу и исчез. Я повернулся от
растения к мистеру Тейлору:
- Зачем оно здесь, черт возьми?
- А, - сказал артиллерист. - Наш брат, джентльмен Джек[20 - Моряк.].
- Это все мистер Деверель - большой затейник, - добавил плотник. - Он и поставил
паренька за ним ухаживать.
Парусник улыбался мне через стол загадочной сострадательной улыбкой:
- Мистер Деверель ему сказал, это путь наверх.
Томми Тейлор захлебывался от смеха, буквально захлебывался, слезы капали у него
из глаз. Он поперхнулся, и я стукнул его по спине куда сильнее, чем это его
устраивало. Но беспредметное веселье всегда меня раздражает. Томми перестал
смеяться.
- Ползучее, понимаете? Ползет вверх.
- Джентльмен Джек, - повторил плотник. - Меня и самого смех разбирает. Одному
Богу известно, что мистер Деверель еще учудит на Нептуновом торжестве.
- Каком? Каком?
Артиллерист опустил руку под стол и достал бутылку.
- Пропустите-ка стаканчик, мистер Тальбот. После стаканчика сразу в толк
возьмете.
- В такую жару...
Это был ром, огненный, обволакивающий. От него жар в крови еще усилился и,
казалось, усилилась гнетущая тяжесть в воздухе. К сожалению, я не мог скинуть с
себя сюртук, как сия троица свои бушлаты. Конечно, это выглядело бы неприлично.
- Адская духота, джентльмены. Поражаюсь, как вы выдерживаете в такой тяжелой
атмосфере день за днем!
- Ах, - вздохнул артиллерист. - Тяжелая жизнь, мистер Тальбот, сэр. Сегодня
здесь, а завтра - тю-тю. Нету.
- Сегодня здесь, и сегодня нету, - сказал плотник. - Помнишь того салагу -
Готорн, кажись, - что появился на борту в начале нынешнего рейса? Так вот:
ставит его боцман с другими-прочими к концу троса и говорит, значит: "Конец не
отпускать, - говорит, - держать, что бы там ни стряслось". Судно начинает брать
груз, в трюм, значит, вниз кипы сбрасывают. Все другие прочие, ясное дело, в
сторону. А этот малец, Готорн, - он же в блоке верх от зада не отличает, и
ничего удивительного: малый прямо с фермы - ни с места, как ему велено.
Артиллерист кивнул и осушил стакан.
- Выполнял приказ.
На этом история, видимо, закончилась.
- Что же было не так? Что там случилось?
- Как что, сэр... - удивился плотник, - конец троса, он же к блоку тянется -
фьюить - вот так вот. Готорн этот стоял на конце. Так его, верно, целую милю
протащило.
- И больше мы его не видели.
- Господи Боже мой!
- Вот я и говорю: сегодня здесь, сегодня и нету!
- А коли про пушки, - сказал артиллерист, - так я вам тоже одну-две истории
расскажу. Очень они, пушки, скверные штуки, когда безобразят, а это они,
пожалуйста, - на тысячи ладов. Так что коли надумаете податься в артиллеристы,
сэр, тут голова нужна.
Мистер Гиббс, плотник, подтолкнул локтем парусника.
- Даже комендору голова нужна, сэр, - подтвердил он. - Вы не слыхали историю про
комендора, потерявшего голову? Вроде, у Аликанте это было...
- Выкладывай, черт возьми!
- Этот комендор, видите ли, расхаживал взад-вперед за батареей с пистолетом в
руке. Обменивались с фортом салютами; никчемное дело, по-моему. И вот влетает
через орудийный порт раскаленный снаряд и начисто срезает комендору голову - как
та галантина, что у французишков в ходу. Только снаряд, значит, докрасна
раскаленный и припек комендору шею, вот он и знай себе вышагивает взад-вперед, и
никто ничего не замечает, пока команды не вышли. Смех! Ну а потом замерли, пока
старший не пожелал узнать, почему, скажите на милость, пушки на корме по правому
борту вдруг замолчали, и ребята обратились к комендору, что им дальше делать, а
ему ответить вовсе и нечем!
- Право, джентльмены! Подумать только!
- Еще стаканчик, мистер Тальбот.
- Здесь становится невыносимо душно...
Плотник кивнул и костяшками пальцев постучал по тимберсу.
- И не поймешь, то ли от воздуха дух спирает, то ли от дерева жар идет.
Артиллерист тяжело вздохнул раз-другой, подавляя смех, - словно волна, так и не
разбившаяся о берег.
- Надо бы окошко открыть, - предложил он. - Помнишь тех девчонок, мистер Гиббс?
"Открой окошко, папашка! Мне чего-то не того".
Мистер Гиббс тоже вздохнул, подавляя смех:
- Ага, не того. И тебе "не того"? Прими, дорогуша. Тоже способ дохнуть свежего
воздуха.
- "Ой, что это там, мистер Гиббс? Крыса? Я этих крыс хуже огня боюсь. Крыса, как
пить дать..."
- "Угу, мой песик, чуткий носик. Здесь она. Фас, песик, фас".
Я глотнул огненной жидкости:
- Так можно кое о чем договориться даже на таком судне, как это? И никто вас
тогда не видел?
- Я их видел, - улыбнулся своей восхитительной улыбкой парусник.
- Видел? Болтай, Фонарь. Тебя тогда и на судне-то не было. Мы еще на приколе
стояли.
- На приколе, - подтвердил мистер Гиббс. - Вот где житуха. Не то что на
треклятых морях да океанах. Стоишь в уютном заливчике, кейфуешь, службу несешь в
адмиральских каютах, а для черной работы на камбузе зачисляют в команду бабу.
Лучшая койка, какая есть на флоте, мистер Тальбот, сэр. Семь лет я на этом борту
таким манером отгрохал. А потом явилось начальство и решило ее, посудину нашу,
из тины вытаскивать. Только много вокруг нее хлопотать - ведь надо и то, и се, и
это спроворить - они и не подумали, а отдраили от днища водоросли, сколько
смогли, и все. Потому-то и ход у нее такой тихий. В морской воде. Надеюсь, в
этой Сиднеевой бухте - или как там она прозывается - найдутся свободные койки -
в пресной воде.
- Коли они водоросли с нее отодрали, - вставил артиллерист, - так могли вместе с
ними и днище отодрать.
Нет, я ни на шаг не продвинулся к моей первоначальной цели. И, видимо, у меня
оставалась лишь одна возможность.
- А что баталер не делит с вами это просторное помещение?
Снова то же странное неловкое молчание. Наконец мистер Гиббс его прервал:
- У него свое местечко - там наверху на настиле, что над систернами, там, где
кучи груза и личные пожитки.
- То бишь?
- Тюки и ящики, - принялся перечислять артиллерист. - Ядра, порох, запальные
фитили, взрыватели, ядерная картечь, и якорная цепь, и тридцать двадцатифунтовых
пушек, все с дульными пробками, смазанные, закупоренные, в трюм спущенные.
- Кадки, - дополнил плотник, - инструмент всякий: топоры да тесла, молотки да
зубила, пилы да колотушки, кувалды, штыри, нагели и лист медный, затычки,
рангоут и такелаж, кандалы, еще кованые перила для губернаторского нового
балкона, бочонки, бочки, бутыли и клети к ним, семена, фураж, масло ламповое,
бумага, холст.
- И тысяча других вещей, - вставил парусник. - Десять тысяч раз десять тысяч.
- Почему бы вам не показать все это джентльмену, мистер Тейлор? - предложил
плотник. - Возьмите фонарь. Вообразите себя капитаном, делающим очередной обход.
Мистер Тейлор так и поступил, и мы пошли, вернее, поползли вглубь.
- Может, и баталера там углядите, - раздалось нам в спину.
Странное и неприятное это было паломничество - поход по местам, где крысы
прыскали из-под ног. Мистер Тейлор, привычный, полагаю, к подобного рода
прогулкам, постарался провернуть ее побыстрее. Пока я не повелел ему идти рядом,
он успел уйти далеко вперед, оставив меня в кромешной и, вынужден сказать,
вонючей тьме. Когда же он все-таки сделал несколько шагов назад, его фонарь
осветил узкую извилистую тропинку, проторенную между безымянными массами и
формами, которые, казалось, без всякого порядка и смысла громоздились вокруг нас
и под нами. Я упал, мои башмаки увязли в песке и гравии - том самом балласте, о
котором поведал мне Виллер в первый мой день; и вот в тот момент, когда, возясь
между двумя огромными тимберсами, я силился подняться, передо мной мелькнул - в
первый и последний раз - наш баталер, или, по крайней мере, тот, кого я счел за
баталера. Он мелькнул в щели между тюками или Бог его знает чем, что там было
навалено; и поскольку ему, как никому другому, не было нужды урезать себя в
свете, его ниша ослепляла, словно залитое солнцем окно, хотя и была глубоко под
палубой. Я увидел маленькие очки на огромной голове, склоненной над
бухгалтерской книгой, - и больше ничего. Тем не менее передо мной было то
существо, одно упоминание о котором вызывало глухое молчание у людей, беспечно
обращающихся с жизнью и смертью!
Я выкарабкался из балласта на доски над майнованной в трюм пушкой и пополз за
мистером Тейлором. Вскоре крутой зигзаг в нашей узкой тропе скрыл внезапное
видение, и мы снова остались одни с нашим фонарем. Так мы дошли до носовой
части. И мистер Тейлор новел меня по трапу наверх, в
...Закладка в соц.сетях
