Жанр: Драма
Ритуалы плавания
...ся, толпились зрители! Разглядеть их как следует я не
мог, ибо на мостике фонарей было мало, да и где мне было отыскать среди них
друга, когда в распоряжении у меня был всего один миг, а сам я находился в
безраздельной власти моих похитителей! Теперь, по прошествии некоторого времени,
я уже лучше понимал, в какое попал положение и какую жестокую шутку со мной
сыграли, и потому мой страх был отчасти вытеснен стыдом, оттого что я предстал
перед благородными дамами и джентльменами в таком - не вдаваясь в подробности -
полуобнаженном виде. Я, который положил себе появляться на людях не иначе как в
полном облачении духовного пастыря! Я попытался с улыбкой попросить дать мне
что-нибудь прикрыть наготу, как если бы я ничуть не был против их забавы и сам,
пожалуй, принял бы в ней участие, не случись все это так неожиданно. Толчками и
тычками, от которых у меня вновь перехватило с трудом обретенное дыхание, меня
принудили стать перед престолом на колени. И прежде чем я обрел голос, чтобы
наконец быть услышанным, мне велели ответить на вопрос по своей непристойности
столь вопиющий, что я не стану вспоминать его здесь, тем паче записывать на
бумаге. И когда я открыл рот, дабы возмутиться, его тотчас залепили какой-то
тошнотворной дрянью, от которой меня чуть не вывернуло наизнанку, и даже одно
воспоминание о ней вызывает рвотные позывы. Еще некоторое время, затрудняюсь
сказать, как именно долго, это повторялось снова и снова; а когда я крепко
сжимал губы, мерзкую дрянь размазывали мне по лицу. Все вопросы, сыпавшиеся один
за другим, были такого свойства, что я не могу их здесь воспроизвести. Никакая
душа, кроме самой что ни на есть порочной, не могла бы измыслить ничего
подобного. Тем не менее каждая новая непристойность встречалась шквалом
одобрения и еще грозным боевым кличем, каким испокон веку британцы устрашали
врага на поле брани; и тут внезапно я понял, страшная истина проникла вдруг в
мою душу: враг тот - я.
Этого конечно же быть не могло. Возможно, их излишне разгорячило дьявольское
зелье, сбив с пути истинного. Этого просто не может быть! Но в моем тогдашнем
смятении и в тех ужасных - для меня - обстоятельствах у меня кровь стыла в жилах
от одной навязчивой мысли: враг тот - я!
Вот до какой пагубной крайности могут своим примером довести простой люд те,
кому полагалось бы внушать им лучшие помыслы! Наконец главарь буянов обратился
ко мне с речью:
- Ты подлый, гадкий человечишка, надобно устроить тебе хорошую головомойку.
И вновь началось: боль, отвратительная тошнота, невозможность дышать, - словом,
я был уже в отчаянии от страха, что мне не вынести их жестокой забавы, что я
вот-вот отдам Богу душу. И вот когда я думал, что настал мой конец, меня
подхватили сзади и с безумной силой зашвырнули в пузырь с нечистотами. Было во
всем этом нечто особенно для меня странное и страшное. Я ведь не причинил им
никакого зла. И они уже позабавились вволю, сотворили со мной все, что хотели.
Но каждый раз, когда я, теряя опору и оскальзываясь в мерзком хлюпающем пузыре,
подбирался к краю, я слышал то, что, должно быть, слышали в свой смертный час
несчастные жертвы якобинского террора, и... О, сама смерть не столь жестока,
должно быть, - должно быть, ничто, ничто из того, что люди способны творить с
себе подобными, не может сравниться с этой звериной, неуемной жаждой...
К тому времени я окончательно распростился с жизнью и только цеплялся за остатки
рассудка, чтобы приготовиться встретить мой конец - встретить, как говорится,
меж небом и седлом[49 - Неточная цитата из известной английской эпитафии XVI
в.], - как вдруг до моего сознания дошли несколько раз повторившиеся крики со
стороны мостика и вслед за тем звук мощного залпа. Сделалось сравнительно тихо,
и в этой тишине явственно раздалась какая-то команда. Те же руки, которые только
что сталкивали меня вниз и топили, теперь подняли меня наверх и вытащили на
палубу. Я рухнул на дощатый настил, не в силах подняться. Потом,
воспользовавшись каким-то замешательством, пополз прочь, оставляя за собой
мерзкую жижу. Но тут же раздался еще один окрик - еще одна команда. Меня
подхватили и отнесли в каюту. Кто-то закрыл дверь. Позже - насколько позже, не
знаю, - дверь снова отворилась и какая-то добрая душа поставила возле меня ведро
с горячей водой. Возможно, это был Филлипс, наверное не скажу. Не стану
описывать все те ухищрения, с помощью коих мне удалось более или менее сносно
себя отмыть. Издалека до меня доносились возгласы, судя по которым эти исчадия
ада - нет, нет, я не должен их так называть! - матросы в носовой части судна
снова принялись забавляться уже с другими жертвами. Однако теперь звуки,
сопровождавшие их веселье, носили скорее добродушный, нежели злобно-звериный
характер. Это была для меня горькая пилюля! Не думаю, что где-то еще, на другом
корабле, матросы для своих игрищ заполучили бы "пастора", но нет, нет, я не
стану держать на них зла, я прощу. Они мои братья, даже если они так не
чувствуют - даже если я так не чувствую! Что же до благородных господ - нет, и
на них я не стану держать зла. И следует признать, что среди них нашелся один,
вероятно мистер Саммерс, а может быть мистер Тальбот, кто все-таки вмешался и
положил конец бесчеловечной забаве, пусть и с опозданием!
Я был так изнурен, что, как в омут, провалился в глубокий сон, в котором меня
преследовали кошмары, видения Страшного суда и преисподней. От ужаса я
проснулся, хвала Всевышнему! Ибо, продлись эти кошмары чуть дольше, я мог бы
повредиться рассудком.
Очнувшись, я предался молитве и молился долго. И вот теперь, вновь обретя
крепость духа, я вновь углубился в раздумья.
Полагаю, что я проделал немалый путь, дабы снова стать самим собой. Я вижу ясно
и без прикрас, что произошло. Сколько целительной силы в этих словах - что
произошло. Расчистив подлесок - назовем это так - моих собственных переживаний,
моего страха, моей брезгливости, моего негодования, я проложил тропу, по которой
я пришел к способности выносить верное суждение. Я стал жертвой неприязни со
стороны капитана Андерсона, которую он выказал мне при первом же нашем свидании
и которая имела для меня серьезные последствия. Вчерашний фарс не мог быть
разыгран без его одобрения или, по крайней мере, его молчаливого согласия.
Деверель и Камбершам - его подручные. Понятно, что весь мой стыд - кроме разве
чувства поруганной скромности - не имеет под собой реальных оснований и не
делает чести моему умению постигать суть вещей. Что бы я ни говорил - и за то я
уже просил прощения у Господа, - это не совсем то, что я чувствовал, ибо сильнее
всего прочего меня беспокоило мнение обо мне здешних дам и джентльменов. Но если
как следует во всем разобраться, против меня согрешили больше, чем согрешил я
сам; я должен в первую очередь навести порядок в собственном доме и вновь и
вновь прилежно учиться - ох, урок этот можно учить бесконечно! - учиться
прощать! Разве что-нибудь, напоминаю я себе, обещано слугам Господним в сем
бренном мире? И если так суждено, пусть гонения станут отныне моим уделом. Не
мне одному выпал такой удел.
Я вновь отдался молитве, на сей раз со всею страстью, и с колен я поднялся - в
этом у меня сомнений нет - уже иным, куда более смиренным и праведным. Разве не
воспитывали меня в убеждении, что обиду, нанесенную мне, я должен принимать как
знак подставить другую щеку, и никак иначе.
Но остается еще обида, нанесенная не мне самому, а через меня тому, чье имя
часто бывает на устах, но редко, боюсь я, в помыслах! Настоящее оскорбление
нанесено моему сану и через него - великому воинству, в коем я последний и
недостойный солдат. Оскорбили не кого-нибудь, а самого моего Господина, и, хотя
Он в милости своей, возможно, и даже наверное, по моему глубокому убеждению,
простит обидчиков, мой долг повелевает дать им отповедь, поскольку молчаливо
сносить такое недопустимо!
Не о нас, грешных, радею, Господи, - о Тебе!
Написав эти слова, я вновь уснул, на сей раз мирным сном, и когда проснулся,
корабль наш легко скользил по волнам, подгоняемый несильным ветерком. Воздух,
как мне показалось, стал немного прохладнее. Невольно содрогнувшись от ужаса, с
которым мне не сразу удалось совладать, я вспомнил события минувшего вечера. Но
затем в памяти моей с небывалой силой всплыли внутренние события, происходившие
во мне, пока я с самозабвением отдавался молитве, и я встал с койки, да что там
- вскочил, с радостным чувством от сознания как бы вновь открытых для себя
незыблемых Великих Истин Христианской Веры! Моя утренняя молитва, как ты, должно
быть, догадываешься, продолжалась дольше, много дольше обычного!
Поднявшись с колен, я подкрепился глотком живительной влаги и затем принялся еще
раз тщательно бриться. Да, волосам моим сейчас так бы пригодилась твоя
заботливая рука! (Впрочем, тебе не суждено прочесть эти записки! Обстоятельства
складываются все более и более парадоксальным образом - не исключаю, что в
какой-то момент мне придется подвергнуть цензуре все мною написанное!) Оделся я
с неменьшей тщательностью - ленты, парик, шляпа. Я приказал слуге отвести меня в
трюм, куда был спущен мой сундук, и после некоторых препирательств он
препроводил меня в довольно мрачное и неприятное помещение где-то в чреве
корабля. Там я вынул мой капюшон и ризу и, порывшись, достал лицензию,
выписанную его преосвященством епископом, которую я сразу переложил в задний
карман сюртука. Теперь я был во всеоружии, чтобы отстаивать - не мое, но моего
Господина правое дело, я был готов без страха встретиться с кем угодно на этом
корабле - как ты знаешь, однажды мне довелось повстречаться с разбойником на
дороге! Коротко говоря, я решительным и твердым шагом взобрался на самый верх
мостика и, пройдя в конец, поднялся еще на небольшое возвышение, или площадку, в
самой задней части, то бишь на корме, где обычно маячит капитан Андерсон. Я стал
и огляделся вокруг. Ветер дул в правый борт, довольно свежий ветер. Капитан
Андерсон расхаживал взад и вперед. Мистер Тальбот с кем-то из джентльменов стоял
у поручня - прикоснувшись к краю шляпы, он двинулся мне навстречу. Я был весьма
тронут его очевидным желанием выказать мне дружеское расположение, но сейчас
было не время, и я с поклоном прошел мимо него. Я пересек всю палубу и встал
прямо на пути капитана Андерсона, - и только тогда снял шляпу. На сей раз он не
прошел сквозь меня, по моему же собственному выражению. Он остановился, вперил в
меня взгляд, открыл рот, снова закрыл его.
Ниже привожу обмен репликами, который между нами последовал.
- Капитан Андерсон, я хотел бы переговорить с вами. Секунду-другую он медлил.
Затем сказал:
- Извольте, сэр. Говорите.
Тогда я продолжал тоном спокойным и размеренным:
- Капитан Андерсон, ваши люди оскорбили мой сан. И вы тоже вместе с ними.
Гневный румянец вспыхнул на его щеках, но тут же сошел. Он вздернул подбородок,
мотнув головой в мою сторону, и вновь опустил его. И, отвечая на мои слова,
сказал, вернее, пробормотал себе под нос:
- Мне это известно, мистер Колли.
- Так вы признаете мое обвинение справедливым, сэр? Он снова забормотал
вполголоса:
- Все вышло случайно... недосмотрели. С вами обошлись дурно, сэр.
На это я отвечал со сдержанным спокойствием:
- Капитан Андерсон, после услышанного от вас признания вашей вины я от души
прощаю вас. Однако среди участников были те, кто действовал пусть не по вашему
прямому указанию, допускаю, но следуя вашему примеру, - иными словами, среди
соучастников были офицеры, а не только простые матросы. И то оскорбление,
которое нанесли моему сану они, самое возмутительное! Я уверен, что знаю, кто
они, сэр, сколько бы они ни рядились в шутовские одежды. Не ради меня, но ради
них самих они должны повиниться.
Капитан Андерсон быстро прошелся вперед и назад по палубе. Вернувшись, он
остановился, сомкнув за спиной руки. Он смотрел на меня в упор сверху вниз, и я
онемел от изумления: не только лицо его горело огнем, но и взгляд пылал гневом!
Не странно ли? Он сам признал свою вину, но одно упоминание о подчиненных ему
офицерах - и он снова впал в то состояние, которое, боюсь, вошло у него в
привычку.
- Так и быть, вы получите все, что требуете, - сказал он со злобой.
- Я отстаиваю честь моего Господина, как вы отстаивали бы честь короля.
После этого мы оба некоторое время молчали. Ударил колокол, и на смену одной
вахте заступила другая. Мистер Саммерс и мистер Виллис сменили мистера Смайлса и
юного мистера Тейлора. Смена вахты, как всегда, была обставлена весьма
церемонно.
Затем капитан Андерсон снова обратил взор на меня.
- Я поговорю с офицерами, о которых идет речь. Вы удовлетворены?
- Распорядитесь, чтобы они пришли ко мне, сэр, и я прощу их с той же
готовностью, с какой простил вас. Но осталось еще кое-что...
Здесь я вынужден поведать тебе, что капитан выругался, и в богохульственном
характере этого ругательства сомневаться не приходится. Однако я призвал на
помощь змеиную мудрость, а заодно и голубиную кротость и на сей раз сделал вид,
что ничего не слышал. То был неподходящий момент, чтобы пенять морскому офицеру
за сквернословие. Всему свой черед. Но у себя в памяти я сделал зарубку!
- Я не упомянул еще о... В передней части судна множество бедных и невежественных
людей, матросов, - продолжал я свою прерванную речь. - Я должен посетить их и
побудить покаяться.
- Да вы с ума сошли, не иначе!
- Отнюдь нет, сэр.
- Вам что же, безразлично, каким новым издевательствам могут вас подвергнуть?
- У вас свой мундир, капитан Андерсон, у меня свой. Я приду к ним вот в этом
самом облачении с регалиями духовного пастыря!
- Мундир!
- Неужели вы не понимаете, сэр? Я предстану перед ними в одеждах, которые
определены мне как символ моих богословских занятий и моего посвящения в сан.
Здесь я их не ношу, сэр. И вы знаете меня таким, каков я есть сам по себе.
- Вот именно, сэр!
- Благодарю вас, сэр. Могу ли я считать, что располагаю вашим разрешением пойти
в носовую часть судна и обратиться к людям с проповедью?
Капитан Андерсон перешел к противоположному борту и, прокашлявшись, сплюнул в
море.
- Поступайте, как вам угодно, - ответил он мне, не оборачиваясь.
Я поклонился его спине и повернулся, чтобы идти прочь. Когда я занес ногу на
первую ступень лестницы, лейтенант Саммерс тронул меня за рукав.
- Мистер Колли!
- Да, друг мой?
- Мистер Колли, умоляю, поразмыслите над тем, что вы затеваете! - Тут голос его
упал до шепота. - Да ежели бы я не разрядил мушкетон мистера Преттимена и тем не
привел их в чувство, еще неизвестно, чем бы все это закончилось. Прошу вас, сэр...
Позвольте мне хотя бы собрать их под присмотром офицеров! Среди них есть такие
отчаянные... Один из переселенцев...
- Полноте, мистер Саммерс. Я предстану перед ними в том одеянии, в котором
отправляю службу в церкви. Такое облачение они непременно узнают, сэр, и
отнесутся к нему с почтением.
- По крайней мере дождитесь, пока им выкатят ром, и уж после идите к ним. Верьте
мне, сэр, я знаю, о чем говорю! Они тогда будут добродушнее и покладистее и
скорее воспримут, сэр, все, что вы им скажете. Заклинаю вас, сэр! В противном же
случае - пренебрежение, равнодушие и... кто знает, что еще?..
- И тогда урок пройдет впустую, полагаете вы, и шанс будет упущен?
- Именно, сэр.
Я на миг задумался.
- Так и быть, мистер Саммерс. Я обожду немного, утро только началось. Мне,
кстати, надобно сделать кое-какие записи, этим и займусь покуда.
Я поклонился ему и хотел идти дальше, но тут мистер Тальбот шагнул мне
навстречу. Он в наиприятнейших выражениях попросил моего дозволения перейти со
мной на короткую дружескую ногу. Вот поистине молодой человек, который делает
честь своему сословию! О, если бы привилегии всегда выпадали на долю таких, как
он... А что, в самом деле, нельзя исключить, что, может, когда-нибудь в будущем...
Но я слишком увлекся.
Не успел я усесться, чтобы все по свежим следам записать, как в дверь мою
постучали. Это явились лейтенанты, мистер Деверель и мистер Камбершам, мои
вчерашние исчадия ада! Я принял самый суровый вид, ибо они и впрямь заслуживали,
чтобы сперва я им дал нагоняй, а уж потом даровал прощение. Мистер Камбершам
говорил мало, зато мистер Деверель - за двоих. Он откровенно признался, что
давеча они допустили ошибку и что он, как и его товарищ, были малость навеселе.
Он не думал, что я приму их шутку так близко к сердцу - у матросов, видите ли,
давно уже повелось устраивать подобные забавы, когда судно пересекает экватор, и
ему остается только сожалеть, что люди слишком вольно истолковали разрешение
капитана устроить праздник. Словом, он просит меня отнестись к случившемуся как
к шутке, которая зашла слишком далеко. Да если бы на мне была такая одежда, как
вот сейчас, никому бы и в голову не пришло... да ч-т побери, никто и не думал меня
обижать, и все они очень надеются, что я скоро забуду об этом печальном
недоразумении.
Я выдержал паузу, словно размышляя над его словами, хотя уже все решил заранее.
Сейчас было не время каяться в допущенной мною оплошности - в том, что я
предстал перед матросами в одежде, мало сказать, неподходящей. Ведь людям этого
сорта непременно подавай мундир - без него у них ни к себе самим нет уважения,
ни к вышестоящим!
Наконец я заговорил:
- Я не держу на вас зла, джентльмены, и прощаю вас, следуя завету моего
Господина. Идите и впредь не грешите!
Сказав это, я закрыл дверь каюты. Уже из-за двери я услышал, как один из них,
полагаю мистер Деверель, негромко, но протяжно свистнул. Затем, когда шаги их
стали удаляться, до меня донесся голос мистера Камбершама, который в течение
всего нашего объяснения не проронил ни слова:
- Хотел бы я знать, кто этот ч-тов Господин, на которого он кивает? Как думаешь,
может, он знается с главным капелланом флота, чтоб ему пусто было?
С тем они и отбыли. Должен сказать, что впервые за много, много дней на душе у
меня сделалось покойно. Теперь все пойдет на лад. Я понял, что мало-помалу я
начну делать свое дело - и не только среди матросов, но со временем и среди
офицеров и людей благородного звания, которые теперь не могут, не должны быть
глухи к слову Божьему, как это было вначале! Ну как же - сам капитан и тот
выказал слабые признаки... А всесильной милости Божьей нет предела! Прежде чем
надеть церковное облачение, я вышел на шкафут и немного постоял там, наконец
ощутив себя свободным. Какие могут быть сомнения, уж конечно капитан отменит
теперь свой бесчеловечный приказ, запретивший мне появляться на мостике! Я
поглядел вниз на воду - на синюю, зеленую, пурпурную, белоснежную ускользающую
пену. С каким-то новым бестрепетным спокойствием я смотрел, как, высовываясь изпод
нашего деревянного бока, колышутся под водой длинные зеленые пряди
водорослей. И какая-то особенная вдохновенная мощь чудилась мне в могучих
колоннах наших наполненных ветром парусов. Настал мой час. И после должных
приготовлений я пойду в носовую часть судна и преподам суровый урок этим буйным,
но оттого не менее достойным любви чадам Всевышнего Творца. И мне показалось
тогда - кажется и сейчас, - что я весь охвачен великой любовью ко всему сущему,
к морю, кораблю, небу, благородным джентльменам и простым матросам и, в первую
очередь, само собой разумеется, к нашему Спасителю! Наконец, наконец так
счастливо разрешились все мои мытарства! Все сущее на земле да восславит имя
Божие!
-
Как уже известно Вашей светлости, более Колли ничего не писал. После смерти -
ничего[50 - Post mortem nihil est {лат.) - строка из трагедии Сенеки
"Троянки".]. И не должно быть ничего! Единственное, чем я утешаю себя, думая о
случившемся, это что в моих силах сделать так, чтобы его несчастная сестра не
узнала правды. Пьяница Брокльбанк может сколько угодно орать в своей каюте "Кто
угробил Кок-Колли?" - но она никогда не узнает ни того, какая слабость сгубила
ее брата, ни того, кто приложил руку - я сам среди прочих - к его роковому
падению.
Когда Виллер разбудил меня, прервав мой чересчур короткий и беспокойный сон, то
оказалось, что всю первую половину утра предполагается посвятить расследованию
обстоятельств дела и снятию показаний. Я был назначен в комиссию вместе с
Саммерсом и капитаном. На мои возражения, что прежде - учитывая жаркий климат
здешних широт - следовало бы похоронить тело, Виллер промолчал. Совершенно ясно,
что капитан вознамерился скрыть развязанную им и всеми нами травлю несчастного
под покровом официального, строго по букве закона, расследования! И вот мы трое
уселись в ряд за столом в капитанской каюте, и начался парад свидетелей. Матрос,
услужавший Колли, сообщил нам только то, что мы и без него знали. Юный мистер
Тейлор, вряд ли подавленный смертью священника, но трепетавший, как положено, в
присутствии капитана, повторил, что сам видел, как мистер Колли согласился
отведать рому в знак чего-то, чего именно он уже не припомнит... На мою подсказку,
что, возможно, забытое им слово было "примирение", он подтвердил, дескать, да,
оно. А как, собственно, занесло мистера Тейлора на бак? (Вопрос был задан
Саммерсом.) Мистер Томми Тейлор проверял укладку цепей и швартовых, прежде чем
отдать команду выходить якор-цепь до жвака-галса. Этот чудный жаргон вполне
удовлетворил господ морских офицеров, которые согласно кивнули, будто услышали
речь на простом и понятном английском языке. Но что, в таком случае, мистер
Тейлор делал за пределами цепной кладовой? Мистер Тейлор, закончив проверку,
поднимался наверх отдать рапорт и чуток задержался поглядеть на пастора, потому
как раньше видеть священников за таким занятием ему не доводилось. А потом? (Это
уже капитан задал вопрос.) Мистер Тейлор "пошел на корму, сэр, доложить мистеру
Саммерсу", но не успел, "так как раньше мистер Камбершам вставил мне фитиль".
Капитан кивнул, и мистер Тейлор вышел с таким выражением на лице, как будто у
него гора с плеч свалилась. Я обратился к Саммерсу:
- Фитиль, Саммерс? Что за черт, какой фитиль?
Капитан недовольно буркнул:
- Это значит порицание, сэр. Давайте продолжим.
Следующим свидетелем был некто Ист, респектабельный переселенец, муж той
бедняжки, чье изможденное лицо так меня поразило. Он разумел в грамоте. Да, он
прежде уже видел мистера Колли и знал преподобного в лицо. Нет, во время
"Нептунова торжества" он его не видел, но по рассказам знает, что там было. Нам,
верно, доложили, как занедужила его жена, и он ни на шаг от нее не отходит, он
да еще миссис Крутобокль, хотя она сама того и гляди разродится, так по очереди
и дежурят. Он только краем глаза видел мистера Колли с матросами, и тот,
кажется, не особенно что говорил, пока не выпил с ними по чарочке. А как же
аплодисменты и смех, которые мы все слышали? Так это когда преподобный
джентльмен сказал что-то, всего несколько слов, пока матросы его привечали.
Недовольство, угрозы? Ничего такого он не слышал. Знает только, что матросы
увели джентльмена вниз, туда, где молоденький джентльмен что-то колдовал с
канатами. Ему-то ведь за женой надо было глядеть, так что больше он ничего не
знает. И пусть джентльмены на него не обижаются, он со всем к ним почтением
говорит, но остальное ведомо только матросам, они ведь забрали джентльмена с
собой.
На том его и отпустили. Я высказал мнение, что единственный, кто может пролить
какой-то свет, это тот матрос, который вывел или, вернее, выволок Колли на наше
обозрение, когда тот уже напился до бесчувствия. Возможно, предположил я, этот
молодчик знает, как много Колли выпил, и кто его напоил, и еще пил ли он по
своей воле или его напоили насильно. Капитан Андерсон согласился с моим
предложением и сообщил, что уже приказал матросу явиться.
- Мой осведомитель считает, - добавил он почти шепотом, - что на этого свидетеля
стоит поднажать.
И тут уж я взял слово.
- Откровенно говоря, - начал я, призвав на помощь все свое мужество, - мы, на
мой взгляд, занимаемся сейчас тем, что у вас, джентльмены, называется
"раскачивать лодку"! Покойного напоили. Ни для кого не секрет, что встречается
порода людей, которых злое слово ранит едва ли не до смерти, а терзаясь муками
больной совести, они натурально могут умереть, хотя другой, скажем мистер
Брокльбанк, на такие вещи и внимания обращать не станет. Право, джентльмены! Не
пора ли нам признать, что хотя Колли и погубила его же собственная
невоздержанность, виною тому было наше общее небрежение к его участи!
Смелая речь, Вы не находите? Я, глядя в глаза деспоту, обвинил его в том, что мы
с ним сообща... Но во взгляде его, обращенном на меня, читалось неподдельное
изумление.
- Небрежение, сэр?
- Невоздержанность, сэр, - поспешил уточнить Саммерс, - давайте на этом и
порешим.
- Минуту, Саммерс. Мистер Тальбот, я не хочу покуда разбираться, что значит ваша
загадочная фраза "наше общее небрежение". Но вы, кажется, и впрямь не понимаете?
Вы всерьез допускаете, что одна-единственная пьяная выходка...
- Но вы же сами призывали, сэр, все списать на пресловутую нервическую горячку!
- То было вчера! Послушайте, сэр. Нельзя исключать, что в отношении мертвецки
пьяного и неспособного к сопротивлению Колли кем-то из матросов - одним, двумя,
десятью, Бог весть! - было совершено оскорбительное деяние, и этот несмываемый
позор и доконал его!
- Боже правый!
У меня ум за разум зашел. Кажется, на несколько минут я вовсе потерял
способность мыслить и понимать. И вновь, так сказать, придя в себя, я услышал
голос капитана:
- Нет, мистер Саммерс. Покрывательством я заниматься не намерен. И я не потерплю
безответственных обвинений, которые ставят под сомнение мою компетентность в
управлении вверенным мне судном и мое радение о пассажирах.
Лицо у Саммерса полыхало.
- Я только позволил себе высказать предположение, сэр. Если я преступил границы
моих полномочий, прошу покорно меня простить.
- Хорошо, мистер Саммерс. Продолжим.
- Но, капитан, - сказал я, - в этом сроду никто не сознается!
- Молоды вы еще, ми
...Закладка в соц.сетях
