Жанр: Драма
Пирамида
...ные, детка, - заклинающе вставила мама. - Ты же
знаешь, мы только хотим, как тебе лучше.
Годами вколачиваемая мысль насчет постыдности моей мечты о музыкальной карьере
заставила меня прикусить язык. Будто прочитав мои мысли, папа ласково глянул на меня
через стол. Если бы он хоть сердился, я бы мог за себя постоять. Но голос его звучал
сочувственно, проникновенно, будто мы оба столкнулись с железной необходимостью:
- Оставь это в качестве хобби, вот как я, например. И вообще - граммофон и радио
скоро многих профессиональных музыкантов пустят по миру. Господи Боже, ну как ты сам
не понимаешь, Оливер? С твоими способностями ты мог бы доктором стать!
Нелегко было мне признаться Пружинке, что к диплому готовиться больше не надо. Но
она почти ничего не сказала, только тряхнула головой, будто другого и не ждала. Уроки
наши снова стали пустой тратой времени. Времени впустую тратилось теперь даже больше,
потому что скандалы достигли критической точки. Генри мягко, но решительно ускользал из
прихожей в темном двубортном костюме с двумя самописками в нагрудном кармане,
оставляя за собой разбушевавшийся костер.
- И вы, получается, мне ничего не должны!
- Сколько брали, все отдали!
И все равно они не съезжали.
- Не желаю терпеть его в своем доме! Отвратительный, мерзкий мальчишка! Он же над
ней издевался...
Наступил и окончился последний урок. И вот после нервного лета я наконец, счастливо
замирая, складывал вещи для Оксфорда. Только уже вечером перед самым отъездом я
вспомнил Пружинку, потому что большой фургон стоял на мостовой у ее ограды.
- Мама, а что с Пружинкой?
Мама брезгливо тряхнула головой.
- Они уехали.
- Кто?
- Уильямсы. Кто же еще? Папа Римский? - Мама почти шипела. - Так я и знала -
уехали, как только она стала им не нужна. Сняли пока какую-то одноэтажку. Говорят, Генри
Уильямс собирается строить дом. Я никогда не верила этому типу.
Я не припоминал, чтобы мама имела какие-нибудь сношения с Генри, и подивился ее
категоричности. Я смотрел, как открылись двери напротив, как рабочие выносят мебель,
коврики, посуду, постели. Мама стояла рядом и тоже смотрела.
- Все дешевка, подержанный хлам. Он зря не потратится.
Фургон тронулся, мама вернулась к шитью. Ученик с нотной папкой вошел в
Пружинкину дверь.
- Ты бы попозже, когда она кончит уроки, пошел попрощался, - сказала мама. - Это
твой долг.
- Ой нет. Ну, мама!
- Глупости, - сказала мама спокойно. - Сам знаешь, ты обожаешь ее.
Так что вечером, когда дрожь газовых фонарей вокруг Площади унялась в ядовитой
яркости, я, лоснясь брильянтином и мечтая поскорей отделаться, прошел по газону к старому
дому. В эркере было темно, и мне ужасно хотелось думать, что она ушла или легла, потому
что приманки Оксфорда - огни, концерты, театры и люди, которые будут к моим услугам в
свободное от химии время, - вытеснили все остальное. Но я оглянулся на наш флигель,
увидел, как дрогнула занавеска, сдвинулась, оставила треугольничек, в котором чуялся
мамин глаз. И, глубоко вздохнув, перешагнул цепи и ступил на булыжники. Открыл
входную дверь. Меня уколола холодная мысль, что вот опять коридор и комнаты наверху
стемнели и опустели. Даже в прихожей опять стало страшно. Несмотря на свои восемнадцать
лет, я - для отступления - оставил входную дверь открытой. Газовый фонарь начертил на
полу окно и вертикалью налег на дверь музыкальной комнаты. Со стесненным сердцем - и с
фантомной детской скрипочкой в левой руке - я поднял правую, чтоб постучать. И опустил.
Звуки, доносившиеся из-за темной филенки, были своего рода проверкой слуха. Но что
было делать грачу там, налево, на коврике перед тусклым красным глазком камина? И не мог
он перемежать свое тихое граканье этой странной, задушливой нотой, как струной под
неловкими пальцами. Я окаменел, с опущенной левой рукой, приподнятой правой, и слушал,
как задыханья и граканья множились, длились. Проверка слуха давала картину такую
отчетливую, будто нас не разделяла филенка. Она сидела в темноте, слева, скорчившись
перед тусклым огнем, под хмурым бюстом. Безуспешно пытаясь без учителя научиться, как
избыть сердце в слезах.
Волосы у меня, несмотря на брильянтин, встали дыбом. Я закрыл входную дверь так
осторожно, будто обчистил дом. Поскорей прошел по газону и хотел прокрасться наверх,
пока мама не заметила. Но хотя она еще шила, она слышала все.
- Что-то разговор был короткий, Оливер?
Я хмыкнул, изо всех сил подражая папе.
- Иди сюда и рассказывай.
Тяжело вздыхая и, как ни странно, покраснев, будто меня поймали на подлости, я
вошел в гостиную.
- Ну, так что она тебе сказала, детка?
- ... Ее не было.
- Глупости! Она не выходила из дому.
- Я тебе говорю - не было ее. Может, спать легла.
Мама посмотрела на меня поверх очков и слегка улыбнулась.
- Может, и легла.
Так я избавился от Стилборна и думал, что навсегда. А мне бы знать, что, пока не
порвана пуповина, расстояние не отменяет закона всеобщего нашего тяготения. Первый же
номер "Стилборнского вестника", переправленный мамой, сообщал не только о моем
великолепном возвышении в статус студента, но и кое-что о Пружинке. Я прочел, что мисс
Долиш ("известная жительница нашего города") попала в аварию на пересечении
Королевской тропы и Портовой улицы. Повреждения незначительны, но мисс Долиш
перенесла шок. Новость не показалась мне существенной, но когда я приехал домой на
пасхальные каникулы, кое-что прояснилось. Я долгими часами бродил по округе. Как-то
перешел Старый мост и взобрался на гору в сторону леса, чтоб удрать подальше от Площади.
Глубоко задумался над тем, как бы провести летние каникулы где-нибудь за границей, и
поэтому чуть не налетел на Пружинку. Малолитражка стояла поперек дороги. Передние
колеса, зайдя за травяную обочину, завязли в грязном кювете. Тут же, вяло озирая лес,
стояла Пружинка. Деваться было некуда.
- А-а! Мисс Долиш! Какие-то неполадки?
Сначала она повернула глаза, потом голову. Плотно стиснутый рот в глубоких
бороздах.
- Вы не ушиблись, мисс Долиш?
Вдруг лицо разгладилось и просияло.
- А-а, старина Ктотэм!
- Вам помочь?
- Помочь?
Снова рот сжался, лицо потемнело. Вернулись борозды. Она затрясла головой,
медленно, хмуро.
- Нет. Нет, нет, нет.
- Я могу подтолкнуть...
- Нет, нет.
Молочный фургон, подпрыгивая и грохоча, выехал из лесу.
- Может, я...
- Нет.
И все трясла головой, супилась и говорила" "нет", будто билась над ускользавшей от
решенья задачей.
- Ну, тогда я...
Вдруг тьма рассеялась. Поразительно, жутковато - такая резкость перемены, как в
радио с не исправными лампами: звук - вот он, только что был и - р-раз - щелк -
ущелкивает куда-то. Взгляд сосредоточился на мне, улыбка открыла золотое сверканье.
- А-а, старина Ктотэм! Что? Девочку высматриваешь в лесу?
Я вспомнил всю историю с Эви Бабакумб и почувствовал, что багрово краснею. И
отшатнулся, как мечом обороняясь тростью.
- Ну а как фортепьяно, дитя мое?
- Никак.
- Есть кое-что поинтересней, а?
Я чувствовал, как лоб у меня покрылся испариной...
- Химия, физика. Знаете что? Я сейчас иду в Стилборн. К сожалению, это довольно
долго. Может, меня кто-то подбросит. Может, за вами прислать Генри?
Она запрокинула голову и расхохоталась.
- А знаешь, Ктотэм? Он ведь всегда сам возится с моей машиной, бензин накачивает и
меняет все эти штуки внутри, ну, как их, не знаю. И сам всегда ее чистит, моет. Наденет
спецовку и лезет под нее, как тогда, когда он...
- Так я пришлю его, мисс Долиш. Или мне лучше остаться? Нет? Вы уверены? Вы не
боитесь одна тут?..
- Тут, в лесу?
Она снова расхохоталась. Потом, сразу, лицо потемнело, потухли, застыли глаза.
- Мне ничего не грозит. Кому нужна такая старуха? Мне ничего не грозит.
- Я постараюсь поскорей.
Я зашагал по проселку кратчайшим путем к Стилборну. Не доходя до поворота, я
оглянулся и помахал, чтоб ее подбодрить, но она не видела меня. Стояла возле машины и
смотрела в лес. Добравшись до плавной дуги шоссе, я метров за сто увидел
приближающийся драндулет Генри. Я кричал и махал Пружинке, тщась изобразить семафор.
Я кричал и махал драндулету. Генри проехал мимо, не заметив меня, в темном двубортном
костюме и фетровой шляпе, - проехал мимо, скорбно уставясь вперед сквозь ветровое
стекло. Я постоял, пока не увидел, как он притормозил рядом с Пружинкой.
За ужином, когда меня расспрашивали о прогулке, мама была вся внимание. Когда я
отчитывался о встрече с Пружинкой, кивала и мрачно усмехалась. Папа глянул на нее сквозь
очки.
- Ухудшение.
Я смотрел на него, на нее.
- Ухудшение? О чем ты? В чем дело?
Мама отмахнулась от моего вопроса.
- Я знала, что этим кончится, когда он своего добьется.
- Будет тебе, - сказал папа веско, налегая на пирог с мясом. - Будет. Чем ей плохо?
Десять раз вернула все сполна. Надо отдать должное Генри Уильямсу. У него отлично идут
дела.
- Не то что у некоторых, - сказала мама вредным голосом. - Погодите, он еще
полгорода скупит, за него я как раз не беспокоюсь.
Я принял это за тонкую ссылку на небогатый итог моего первого экзамена по химии и
молчал. Папа молчал тоже. Мама завладела площадкой - но она к этому привыкла.
- Джеки Уильямс в Оксфорд не поедет, даже если окажется, что у него есть мозги, в
чем я очень сомневаюсь. Сразу пойдет в бизнес. Так у них водится. Денег-то у него хватит
его отправить, да зачем ему? А бедная мисс Долиш надрывается...
Тут папу прорвало.
- И вовсе ей это не нужно, - сказал он резко. - Да на одни проценты с того, что она
вложила в его дело, она могла бы жить, как... в Борнмуте могла бы жить, если бы хотела.
Мне стало скучно.
- Зато сегодня ей повезло. И на том спасибо. Правда, непонятно, почему молочник не
остановился...
- Повезло? - сказал папа. - Повезло?
И мама - эхом:
- Повезло?
Они переглянулись, потом посмотрели на меня.
- Но она могла же застрять. У меня час заняла дорога. И если б не подоспел Генри... Да
что такое?
Они снова смотрели друг на друга, мама с хитрой усмешкой.
- Оливер, детка, - сказала мама нежно. - Ты, конечно... Но тебя ведь давно не было.
Все про нее знают - в том числе и молочник. Она была в ста метрах от перекрестка в лесу,
да?
- Там телефон-автомат, - буркнул папа. - Она ему звонила.
Я отпихнул стул.
- Господи! Ну и ну!
- И никакого везения.
- Почему же она мне не могла сказать! То есть я-то, я же...
Мама громко расхохоталась. Потом стихла.
- Бедняжка, - вздохнула она. - Она от него хочет единственного - хоть капли
внимания.
У меня все оборвалось внутри. Поздно, позже, чем у всех по соседству, кусочки -
старые, новые - сложились в картинку у меня в голове. Я так и стоял с открытым ртом. Мне
нечего было сказать. Но что-то они увидели в моем застывшем лице, потому что папа
протянул руку - неловко - и положил на мой рукав.
- Мы совсем забыли, как много она для тебя значит, Оливер. Но понимаешь, сынок, с
этими телефонами - она и раньше это делала.
Папин жест так не вязался с принятой у нас сдержанностью, что я перекосился и встал.
Буркнул:
- Ну, если у нее хватает денег...
- Ах, - сказала мама загадочно. - Не в деньгах счастье. Когда-нибудь ты поймешь,
Оливер.
Я остался в недоумении. При всей запутанности моих чувств, в последних маминых
словах я смутно уловил некоторое противоречие с тем, что она говорила сначала. И впервые
я понял, что она не только моя мама. Но еще и женщина. Это открытие совершенно сбивало
меня с толку. Я стоял посреди прихожей, в перчатках, в шарфе, одним концом заброшенном
на спину, и терзался от униженья, обиды, от какой-то боязни рампы: все мы выставлены на
всеобщее обозрение, все друг на друге паразитируем, все мы ряженые и стесняемся своего
маскарада. Я открыл входную дверь, убегая от маминой проницательности. А когда
закрывал, услышал ее недодушенный смешок:
- Интересно, что она еще сочинит после телефонов-автоматов?
И теперь, когда мама мне присылала "Стилборнский вестник", я прилежно его изучал.
И действительно, я узнал не только, что за органом была мисс К.С. Долиш, но на другой
странице мисс К.С. Долиш облагалась штрафом в размере пяти фунтов, а потом и в размере
десяти. Приезжая домой на каникулы, я видел иногда - но стараясь держаться подальше, -
как она идет от гаража к дому походкой, бледно напоминающей о былой пружинистости. Я
видел мрачность лица, сведенный рот, застывший взгляд.
- Бедняжка, - механически приговаривала мама.
Очевидно потеряв к ней всякий интерес. Как та давно умершая Офелия с полной
шляпой листвы, Пружинка стала стилборнской чудачкой, с которой сжились и смирились. В
конце концов я прочитал, что мисс К.С. Долиш вызвана ответчицей по делу о несоблюдении
правил дорожного движения. Сама она не пострадала, но кто-то пострадал. Я читал речь
судьи: он учитывает то-то и то-то; "но все мы не молодеем, и в собственных же интересах
мисс Долиш" и т. д. и т. п. Он вынужден лишить ее водительских прав сроком на пять лет.
Я читал, сидя на подоконнике, шпиль университетской церкви вытянулся передо мной.
Помню, как цинично я усмехался. Кажется, идея телефона-автомата себя исчерпала?
Пришлось придумать что-то новенькое? Но тут она, пожалуй, перестаралась. В последний
раз привлекла к себе внимание, думал я в своей невинности. Я был химик, не биолог. Только
уже собираясь в Оксфорд перед последним курсом, я наконец понял все.
Осень стояла жаркая, в кои-то веки у нас бабье лето. Догорали штокрозы. Охраняя наш
вход, они свешивали с почти черных стеблей красно тлеющие головки. Газон посреди
Площади тоже весь почернел, и некоторые травинки вскидывались и потрескивали, когда на
них наступали. Мама суетилась на кухне, собирая ужин. А так в доме не раздавалось ни
звука. Папа задерживался в аптеке, и гостиная была в моем полном распоряжении. Я
слышал, как Пружинка наяривает в церкви безупречно скучное соло на органе. Я стоял
посреди наших кресел и чашечек, слушал, смотрел. Вот орган умолк, и почти тотчас
Пружинка прошла по ту сторону Площади, вошла к себе. Я радовался, что она благополучно
исчезла и я не рискую на нее напороться. Площадь свободна. Можно спокойно выйти.
Дверь ее дома открылась. Пружинка вышла, держась особенно прямо. В вельветовой
шляпе набекрень на жидких волосах. Прикрыла за собой дверь, не глядя натянула перчатки.
Лицо спокойное, улыбающееся. Повернула налево, пошла по мостовой к гаражу Генри. Не
глядя ни направо, ни налево. Было так тихо, что я слышал цоканье туфель по камню. Я
смотрел, смотрел, пока она не скрылась за ратушей.
Меня ломало, корежило, подмывало бежать - тем не менее я захлопнул дверь гостиной,
потом прокрался обратно, мимо кухни, в сад, между яблонь - в свой укромный уголок. Я
смотрел, смотрел - я старался на чем-нибудь сосредоточить взгляд, чтоб не видеть того, что
отпечаталось на сетчатке. Во мне бушевал шквал, и казалось, что он снаружи, везде, что
засохшая паутина и пауки среди кирпичей дрожат из-за него, из-за нее, из-за меня. Я слушал
собственный, чужой голос:
- Нет. Нет. Ох нет. Нет. Нет...
А сам уже знал, что это выжжется во мне навсегда, пожизненным невытравимым
тавром: шагающая по мостовой Пружинка, мощные груди, жирный живот, неуклюже
перекатывающиеся ляжки. Пружинка со спокойной улыбкой, в шляпе, перчатках, плоских
туфлях, и больше на ней - ничего.
После этого Пружинка исчезла. Дом стоял себе как всегда, малолитражка стояла у
гаража Генри - мытая, сверкающая. О Пружинке не упоминали. Она стала одной из тех, от
кого дружно отворачивался Стилборн. Так бы мне толком и не узнать, что с ней происходило
все эти годы, если б я не задал прямой - наглый - вопрос. Было это в конце последнего
ежегодного визита родителей ко мне в Оксфорд. После чая, когда мы мучительно добивали
время, медлившее между этой процедурой и отходом поезда. Как всегда - хотя очень им
радовался, - я впал в немоту, и мы все трое не знали, что бы еще сказать. Мы поглядывали
друг на друга через пропасть лет и несхожего опыта. Конечно, только неловкость тягучей
паузы и побудила меня завести этот разговор.
- Да, кстати, мама, а как Пружинка? Я в последний раз ее что-то не видел.
Снова повисло молчание. Папа старательно набивал трубку, вплотную приблизя к ней
толстые очки.
- Она заболела, - мама выразилась деликатно и сдержанно, - ну, знаешь... Ей пришлось
уехать.
Они быстро переглянулись.
- Неприятная история. - Папа сосредоточенно зажигал спичку. - Очень неприятная
история.
Мама прихлопнула рот кружевным платочком.
- Бедняжка, - сказала она.
Молчанье тянулось, сгущалось. Да и что тут скажешь?
И однако мне суждено было еще раз увидеть Пружинку, правда уже через много лет.
Наступила война, потом мир. И вот после долгих мирных лет я поехал с семьей -
уговаривать маму не жить одной во флигеле, а перебраться к нам. Но ни мне, ни жене не
удавалось сладить с ее истериками и слезами. Я чувствовал, как тяжело это детям, и старался
ее успокоить.
- Все эти кошки, - сказала мама, утирая глаза. - Ты же знаешь, я не выношу кошек.
- Ну, не обращай внимания.
- Тебе легко говорить. Нет, надо ей сказать. Столько их развела. Всю ночь торчит на
улице: "Кис-кис-кис, поди сюда, к мамочке! А где молочко?.." Я глаз не смыкаю...
- Кто это развел столько кошек, мама?
- Она. Мисс Долиш, - рассердилась мама. - Просто сил нет терпеть эту женщину.
- Пружинка!
- Поди скажи ей насчет кошек, Оливер! Я просто больше не могу!
- Пружинка! Так она вернулась? Я думал... я думал, она...
- Конечно вернулась. Давно уже. Ты бы сказал ей, Оливер.
- Но мы же уезжаем буквально на днях...
Мама разразилась слезами.
- Нет, ты должен с ней поговорить! Отца не успели похоронить... Все вокруг ими
кишит! А если они сюда повадятся...
Я потрепал ее по плечу - неуклюже и так похоже на папу, что поскорей отдернул руку.
- Ладно, мама. Я пойду с ней поговорю.
- И вообще. Ты же всегда так...
- Знаю, мамочка, милая. Я ее обожаю.
Я вышел и стоял на Площади, собираясь с духом. Марк обстреливал из пулемета Софи,
занятую разбрасыванием маргариток и не обращавшую на него никакого внимания. Но при
виде меня они бегом бросились ко мне. Я обоих взял за руки и прошел к двери рядом с
эркером. Она была открыта, мы вошли и стояли в прихожей. Я постучал в дверь
музыкальной комнаты и не дождался ответа. Но дверь во двор тоже была открыта. Мы
вошли туда, и я жадно глотнул вольного воздуха. Из-за кошек, попугайчиков и канареек и
без того затхлый дом провонял уж совсем невозможно. Злонамеренного вида котяра
скользнул мимо нас в дом, и сразу же я услышал шипенье и шерстистое шмяканье битвы.
Пружинка медленно брела по садовой тропе, она казалась шире, чем эта тропа, - стала
совсем квадратная. Вельветовая шляпа по-прежнему кренилась на жидких волосах, галстук
надвое рассек необозримый простор. Остановилась в двух шагах и разглядывала нас, всех
троих.
- Здравствуйте, мисс Долиш. Вы меня не узнаете?
- Старина Ктотэм. Твои?
- Да, это Марк, это Софи. Ну как вы, мисс Долиш?
- Пойдем в дом.
И пошла в прихожую. Мы двинулись следом, дети жались ко мне. Меня уже точило,
что зря я это затеял. Пружинка уставилась на попугайчика, который не обращал на нее
внимания, занятый собственным обольстительным образом в зеркале. Она причмокнула:
- Тце-тце-тце!
- Марк, Господи Боже, детка! При всех! Беги скорей домой.
Пружинка оглядела его с порога.
- А его этот мальчишка отличился на войне. Кто бы мог подумать, а?
- Да уж.
- Ну а ты, Ктотэм?
Я прикинул в уме.
- Мне, признаться, досталась очень мирная война. Приходилось, конечно, держать газ
наготове. Но в ход пустить не пришлось.
Она вернулась к попугайчику.
- Тце-тце-тце!
- Вы очень полюбили животных, правда?
- А я и всегда любила, когда еще маленькая была, как твоя дочка. Знаешь, Ктотэм? Я
строила из себя мальчишку, чтоб строить из себя ветеринара! Но конечно, куда мне было с
моей музыкой время находить на зверюшек. Да и с этим жутким мальчишкой - как бы я их в
доме стала держать?
Меня кольнула мысль, что время для нее спрессовалось. Но я рта не успел открыть.
Она снова заговорила. В глазах мелькнул вызов.
- Я ведь долго болела. Серьезно болела. Ты знал, да?
Снова я сделался маленьким мальчиком с детской скрипочкой. И молча затряс головой.
Вдруг рыхлые щеки дрогнули, просияло золото, она разразилась хохотом.
- Но сейчас-то мне лучше, гораздо, гораздо лучше!
Дочкина щека вжалась в мою ладонь. Но Пружинка уже перестала смеяться, нагнулась
и погрозила паре свирепых глаз, горевших из темноты под лестницей.
- Гадкий, гадкий!
Кот скользнул мимо нас, за дверь. Пружинка распрямилась.
- Можешь себе представить? С ним хлопот как с ребенком. Всю ночь мне спать не
дает, на улицу просится!
- А вы устройтесь, как Исаак Ньютон со своими кошками. Он им вырезал в двери дыры
с откидной дощечкой - побольше для большой кошки и поменьше для маленькой.
Через несколько секунд до Пружинки дошло. Она колыхалась и завывала.
- И не надо будет вставать, чтоб его впустить.
Пружинка перестала смеяться.
- Генри сделает, - сказала она. - Он прекрасно вырежет дырку. Я попрошу Генри. Он
придет и сам все сделает или кого-то из своих людей пришлет.
Я кивал, продвигаясь к двери.
- Ну ладно...
- А знаешь, он ведь до сих пор сам моет мою машину. В спецовке. Больше никого к ней
не подпускает. - Она кивнула мне со значением. - Такая епитимья, понимаешь? И эта
женщина - тоже епитимья. Генри понимает. Он все понимает, правда?
- Да. Да, конечно.
- Ну а другие... - Она глянула на дверь музыкальной комнаты, потом на Софи. - Дочь
твоя уже начала играть?
- Нет еще пока. Но она очень любит музыку, да, Софи?
Дочь уткнулась в мою брючину, прячась от квадратной тети с рыхлыми щеками. Я
зарылся пальцами в ее волосы, чувствуя хрупкость этой головы, этой шеи, задыхаясь от
любви, твердо решаясь охранить, защитить, не отдать ее этой гиблой надутости, и чтоб была
у меня настоящей женщиной, женой, матерью.
- Я называю твоего отца Ктотэм, потому что есть упражнения такие.
Я потоптался неловко.
- Ладно... Нам, наверно, пора...
- Ну тогда прощай, Ктотэм.
- Спасибо вам за все...
- Не стоит. Подумаешь, дело большое.
Она повернулась к саду. Остановилась, посмотрела на меня.
- А знаешь, Ктотэм? Если бы мне пришлось спасать из огня ребенка или попугайчика, я
бы выбрала попугайчика.
- Я...
- Прощай. Думаю, мы больше никогда не увидимся.
Тяжко спустилась на две ступеньки. Я услышал, как плоские туфли шаркают по саду.
Никогда.
Тонна мрамора, арфа, каменная крошка, иммортели, беломраморный бордюр,
громыхание органа в южном трансепте -
КЛАРА СЕСИЛИЯ ДОЛИШ
1890-1960
- и посреди органного грохота три слова мелкими буквами прямо у меня под ногами:
РАЙ - ЭТО МУЗЫКА
Я ужаснулся, поймав себя на неприличном смехе в таком месте. И, будто гигантский
палец зацепил во мне важный нерв, я каждой жилкой почувствовал, откуда идет эта жуть.
Тут, под землей, совсем рядом, как всегда в двух шагах, - это жалкое, жуткое,
неиспользованное тело, с блеклыми кружевами и китайским лицом. Как проверка слуха
такая, в результате которой все померкло, оставя только омерзение, оторопь ребячества и
атавизма. Тени меня обступали и застили солнце. Я услышал собственный голос - как
чужой, независимый от меня в своей попытке искренности:
- Я никогда тебя не любил! Никогда!
Но я стоял уже за церковной оградой, на газоне посреди Площади. И даже не сразу
сообразил, как я сюда попал. Немолодой господин дал деру, будто опять испугался длинной
пустоты между пустыми комнатами.
Хрустальный девичий хохоток выпорхнул из дома Уилсонов, снабженного теперь
вывеской "Биржа труда". Тележка мороженщика прогрохотала мимо родительского флигеля,
призывая к себе внимание с помощью мегафона. За колоннами ратуши двенадцать белых
телевизионных теннисистов одинаково подавали двенадцать мячей. Оторопь моя прошла
понемногу. И в уютно защищенном нутре проступало:
Я боялся тебя, я тебя ненавидел. Вот и все. Я обрадовался, когда узнал, что ты умерла.
Я прошел вперед, к ее дому. Входная дверь была не просто открыта, но, снятая с
петель, прислонена к стене. Снизу вырезан четкий квадратик, прикрытый откидной
дощечкой. Между входной дверью и ступеньками в сад рабочие густо запутали свои
меловые следы. Я прошел к музыкальной комнате, поднял руку, чтобы постучать,
спохватился. Распахнул дверь, она, громыхнув, прянула назад от стены. На грохот отозвался
резкий бумажный постук на окне, за кисейной занавеской, - верней, где она раньше была. Я
оторопело стоял, подняв руки. В паутине бессмысленно бились потертые крылья. Я кинулся
сражаться с рамой. Но увечное созданье трепеща рухнуло на пол и застыло в
неподвижности. Тень клавиатуры витала в пустой комнате, органные педали приходились
над участком нестертого пола. Мой взгляд вернул восвояси, на высветленные пятна обоев,
две коричневые фотографии. Дальше любоваться музыкальной комнатой мне не хотелось.
Я помешкал в прихожей, воображая длинный коридор наверху. Нет, нет. Хорошенького
понемножку. Я быстро спустился по двум ступенькам и двором прошел в сад, под добрую
защиту солнца. Работники Генри уже начали разбирать длинную стену, отделявшую
лавровые кусты и ракитник от его разрастающегося бизнеса. Складывали ценный старый
кирпич. Но в двух местах стена обвалилась от собственной тяжести, похоронив сорняки под
грудами желтого цемента и красных осколков. Меня потянуло в глубь сада, где я никогда не
был. И я пошел гаревой тропкой, теснимой подорожником и одуванчиками. Протиснулся
между лаврами и очутился у речки. Эта часть сада оказалась прибрежной выгородкой с
каменными ступеньками, незабудками, еще не зацветшей желтофиолью и медленной,
плоской водой. На верхней ступеньке стояло виндзорское кресло. Хоть пауки оплели ножки,
птицы изгадили сиденье, хоть порыжел и потрескался лак, кресло молча, неопровержимо
свидетельствовало, что она тут сидела - может быть, каждый вечер - в последнее свое лето и
осень, среди комаров и стрижей. Возле длинной стены против кресла были сл
Закладка в соц.сетях
