Жанр: Драма
Пирамида
...ак ее отец окончательно
вылетел из нашего круга и был погребен на церковном погосте недалеко от калитки. Помню,
вскоре после этого события пересекши Площадь, я не застал Пружинки, мне сделалось не по
себе в темной прихожей, и я толкнул дверь музыкальной комнаты, навстречу теням, тяжким
формам, оскалу рояля. Красно тлел камин, и я двинулся к нему, ища защиты. От щелчка в
догорающих углях у меня встали дыбом волосы, и, будь в прихожей хоть какой-нибудь свет,
я бы сбежал. Но я остался, где был, и вот уже различал очерки предметов. Особенно
заинтересовал меня предмет на каминной полке, в котором, постепенно яснея, проступило
лицо; и наконец я понял, что это Бетховен в бронзовой гриве, сжав губы, глубоко запавшими
глазами сверлит хвост рояля. Явно похожий на Пружинку и на ее отца, он определенно меня
порицал. Пока я над этим раздумывал, эркер ощупали автомобильные фары. Пружинка
вошла в прихожую, постояла, открыла дверь музыкальной комнаты. Двинулась к газовой
горелке, и я, с облегчением ринувшись ей навстречу, стукнул футляром рояль. Пружинка
вскрикнула, обернулась - и глянула на меня ужасно выпученными, как-то окончательно
облысевшими глазами. Прижала руку к груди, рухнула на органное сиденье.
- Никогда, никогда не смей сюда входить, пока я не позову!
Я смиренно просил прощения. Я до того натерпелся страха в темноте и одиночестве,
что меня даже не очень пронимал ее гнев. И потом у нас был урок. А на той же неделе Генри
Уильямс переехал в Стилборн. Точно не помню, как именно это произошло, просто началась
новая фаза, когда он стал жителем нашего города. Наверху горбатой Главной улицы, там, где
она впадает в нашу Площадь у ратуши, располагалась кузня, маленьким проулком
отрезанная от дома Пружинки. В нескольких метрах дальше по проулку калитка вела во двор
за кузней. В этом дворе стояло нечто вроде хлева с голубятней. Генри, как голубь, жил на
голубятне. Иногда помогал кузнецу, иногда мыл машину доктора Юэна, а то накачивал ей
шины ножным насосом. Когда возле ратуши открывался базар, Генри был тут как тут, сновал
между прилавков, расторопный, всегда готовый к услугам. Пружинка ставила свою машину
на том дворе, верней, Генри для нее ставил, потому что Пружинка не могла развернуться в
узком проулке. Генри и ухаживал за машиной, блестил, как жемчужину короны, и она вся
мерцала и светилась. Я, не вникая, привык считать Генри Пружинкиной собственностью, так
уж она с ним обращалась. Станет во дворе между ржавой грудой железа и зарослями
крапивы и громко говорит о машине, пока он ее моет, - кричит хрипло, с расстояния двух
шагов, но и ласково, весело, будто машина - живая и она ее гладит. Генри знай себе трудится
и кивает, пока Пружинка, вдруг ни с того ни с сего отвернувшись, не запружинит домой.
Я не мог понять маминых жалостливых насмешек. Почему бы мисс Долиш не любить
свою машину? Я бы, например, тоже любил. Но - и уж это было совершенно непостижимо -
маме, кажется, не нравился Генри. Мне он, наоборот, исключительно нравился, и в конце
концов я стал даже думать, что это один из моих недостатков. Он со мной разговаривал
своим текучим голосом, когда я смотрел, как он моет машину, и он обращался ко мне
почтительно-вежливо. Приходя в аптеку за микстурой от кашля, при виде меня неизменно
адресовался ко мне: "мастер Оливер".
Когда буквально за одну неделю двор за кузней преобразился - рассверкавшись
инструментами, цистернами и канистрами - и я с восторгом описывал маме новый триумф
Генри, она меня оборвала:
- Тьфу! Просто слушать противно!
Несмотря на смерть отца, владенье машиной заметно оживило Пружинку. Она теперь
дольше и слаще спала на органном сиденье, по-младенчески распустив губы, и даже
изобрела шутку, которой мы наслаждались из урока в урок. У меня был сборник упражнений
такого Ктотэма. Впервые я принес зеленую папку, опоздав на урок, и с этого совпадения все
и пошло.
- Кто там? А-а, наконец! - крикнула она. - Оливер с Ктотэмом! Ты теперь сам будешь
Ктотэм.
И тряслась и каркала на органном сиденье. С тех пор она меня иначе не называла, и
вместе мы от души хохотали. Как-то, когда у цепей перед эркерным окном на нас наткнулся
священник, она пригласила его разделить нашу радость:
- Я его называю Ктотэм, потому что...
Тогда же она меня удивила, как никогда еще в жизни не удивляла. Мне было десять
лет, я только поступил в местную гимназию. Я таскал теперь скрипку побольше, на которой
играл так же скверно, как и на первой. Входя в парадную дверь, я слышал со двора
треньканье и звяканье Генри, хоть кузнец уже закрылся до утра и отправился в "Гребешки".
Я постучал в дверь музыкальной комнаты, и Пружинка, видно, меня поджидала, потому что
откликнулась сразу, хоть и тихонько:
- Кто там? Ктотэм?
Я вошел и чуть не уперся носом в ее блузку. На уровне моих глаз была одна из
перламутровых пуговиц, сбегавших по оторочке, по планке - или как это называлось - к
поясу. Что само по себе было новостью, ибо я привык видеть здесь бурый галстук. Но это
еще не все. С обеих сторон этой планки пенилось белое кружевное жабо. Руки у нее были
подняты. И те же кисейные кружева торчали из-под каждого рукава. Пройдя по
декорированной планке до шеи, мой взгляд обнаружил, что знакомая брошь покоится в
кисейном гнезде, там, где исконно располагался галстучный узел. Я с изумлением глянул
Пружинке в лицо. Оно как бы чудом размягчилось и просияло - не то что молодое лицо, но с
намеком, с напоминанием о юном, о девичьем. Даже волосы были не такие суровые,
скучные, стали ярче и распушились. Глаза - но очень скоро они прочли изумленье в моих.
Губы сжались в сборках морщин, сразу обтянулись скулы, щеки впали, и в первый и
последний раз на моей памяти круглые красные пятна вспыхнули на обеих. Я смотрел, и
краска разливалась по лицу Пружинки, пока вся она не потемнела от шеи до лба. Резко
шагнула к роялю, чтоб я мог настроить скрипку, оставила меня с моей гаммой и - пряча лицо
- буквально выскочила вон. Когда вернулась, лицо, как всегда, было желтое и в разительном
несоответствии с кружевами. Она была чрезвычайно строга и ко мне придиралась. Больше я
этих кружев не видел.
А вскоре потом переменилась вся наша жизнь. Я возвращался с Главной улицы, купив
конфет, и, как всегда, завернул во двор кузни поглядеть, у себя ли Генри. При этом я, как
всегда, волновался, потому что мама считала, что мне не следует к нему приставать. От
привкуса запретного плода, как водится, мои визиты делались еще слаще. Генри, охорашивая
машину, иногда болтал со мной, пока я смотрел, объяснял, например, что такое свечи
зажигания и зачем на шинах узоры. Но сейчас Генри был не один. Длинная белобрысая
женщина, бледная, одышливая и тупая, стояла под приставной лестницей с грудным
ребенком на руках. Она препиралась с Генри.
- Ну как я полезу? Это не дело, Генри. Мне настоящую лестницу надо.
Я уносил свои конфеты под текучие увещания Генри. Блондинка и младенец оказались
его абсолютно непредвиденными женой и ребенком. Я страшно завидовал им, считая
необыкновенным везеньем не иметь дома и жить по-цыгански на голубятне. Что касается
Пружинки, я не могу описать, в какую пропасть унижения и тоски она была брошена или
бросилась.
- Бедняжка, - смеясь и жалостно покачивая головой, говорила мама. - Кто бы мог
подумать, правда?
- Что подумать, мама?
Но мама только покачивала головой и смеялась. Для всех наступила веселая пора. Я
разделял общее веселье, не очень понимая его источник, очевидно невольно исходя из
предпосылки, что, если все вокруг развлекаются, должно быть весело и мне. Но когда
возбуждение достигло высшей точки, я обнаружил, что радуюсь только я один. Дело в том,
что не прошло и нескольких недель после появления Мэри Уильямс с младенцем, а уж все
трое вселились в большой дом и стали там жить вместе с Пружинкой. Я был просто
счастлив, я наслаждался чувством освобождения и покоя. Мне уже не снился длинный
коридор, пустые комнаты, я знал, что там живет Генри. Теперь, неся пузырек с лекарством
малокровной Мэри, я поворачивал не сразу направо, к музыкальной комнате, а налево, во
двор за кухней с промельком заглохшего длинного сада. Там стояла на плитках коляска с
вопящим Джеки и невидимая Мэри гремела тарелками. Мама, однако, не разделяла моих
чувств. Почему-то она сердилась, когда говорила о Генри, и выходила из себя, говоря о
Пружинке. Я затруднялся выбором собственной линии поведения. За спиной у Пружинки я
подражал маме, и вот не кто-нибудь, а Генри резко меня осадил. Как-то, завезя свой велик к
нему во двор, чтобы он укрепил мне руль, я завел речь о Пружинке так, как если бы он, я, мы
все были по одну сторону баррикад, а она по другую, вместе с чудиками Стилборна. С
перепачканного смазкой лица на меня глянули глаза, как никогда затопленные глицерином.
- Мисс Долиш, - сказал Генри, - вот уж добрая, благородная леди.
Я заткнулся, слегка покраснев.
Папа купил простейший приемничек, а потом граммофон. Я начал догадываться о том,
что такое музыка, что такое исполнение. Крейслер, Падеревский, Корто, Казальс - сквозь
неповоротливое шипенье пластинок, сквозь вечный мучительный треск и взрывы морзянки
прорывалась музыка. Но Пружинка - когда я пытался с ней поделиться своей новой
радостью - с диким негодованием обрушилась на папу, обрушилась на меня.
- И зачем это понадобилось твоему отцу, Оливер? Ведь якобы он любит музыку! Я бы
в жизни, в жизни не стала слушать такую дешевку, гадость, вульгарщину, такое кощунство!
Я стоял, кивал, улыбался - сконфуженно, подхалимски - и мечтал, чтоб она поскорей
умолкла. В дверь музыкальной комнаты постучали. И когда она вышла, я услышал крик:
- Нельзя меня прерывать во время урока, Мэри! Очень хорошо. Разогрейте мне
бифштекс с почками.
Да, действительно, мы менялись, менялись все. Пружинка становилась мужеподобней и
резче, уже не так пружинила при ходьбе и понемногу тучнела. С Генри и Мэри она
обращалась грубо, по-хозяйски. Иногда про них говорила: "моя семья". Генри тоже
переменился. Посолиднел. Выступал иногда уже не в лоснящейся синей сарже, а в пальто и
фетровой шляпе, как прочие бизнесмены нашего города. Ну а я - я стал неискренним,
скрытным, циничным. Только уж через много лет, оглядываясь назад, я понял, откуда было
во мне это чувство лживости и вины. Мэри - та сделалась еще более блеклой, одышливой. И
совсем уж кислой и злой. Однажды, выйдя во двор с лекарством, я застал там Пружинку и
Мэри, подбоченившуюся в кухонных дверях. Обе орали, перебивая друг друга. Но вот голос
Мэри, поднявшись до вопля, отчетливо донес до меня каждое слово:
- А я говорю, тетя Сис, мне нужна моя кухня!
Вдруг они увидели в дверях прихожей меня с пузырьком в руке. Все примолкли, за
исключением Джеки, который выбросил из коляски погремушку, громко заметив:
- Бах! Бах!
Без единого слова я вручил пузырек и ушел.
Как-то я сидел на откидном стульчике - мы ехали в Калне играть и петь "Илию" , - а
спереди сидели Генри с Пружинкой. Верх был опущен, и я смутно слышал, как тихие голоса
бубнили, постепенно нарастая, пока Генри не взорвало:
- Да нет же, тетя Сис! Все не так, не так, не так!
Опять забубнили, опять отчетливо прорвалось:
- Сами же говорите, что у вас есть ваша музыка!
- Тс-с, сзади Ктотэм...
Покрутила шеей, крикнула:
- А ты как считаешь, Ктотэм?
- Что-что, мисс Долиш?
- Тебе не слышно, что мы говорим?
- Что вы сказали, мисс Долиш? Я не слышу! Дикий ветер...
Неискреннее дитя. Но у меня тоже была моя музыка. Звуки поддерживают,
раскрепощают, это была для меня уже не теория, но реальность. И, все еще терпя скрипку, я
влюбился в фортепиано и выколачивал последние силы из нашего звякающего инструмента.
Я уже слышал больше музыки, чем Пружинка, и перешагнул границы ее музыкального мира.
Стоит очертить эти границы. Событиями в ее жизни были нечистые и нудные исполнения
"Святого Павла", "Илии", "Мессии" , кое-что из Станфорда и "Распятие" Штайнера
ежегодно на Пасху. А так - Хеллер, Ктотэм, "Вольные упражнения" Маттея плюс
"Гимны старинные и современные" по воскресеньям. Ну а я, я с трудом выносил - куда
денешься? - противоречие своего подхалимского экстерьера с неартикулируемыми мыслями
и невнятицей чувств, всуе порхающих под его прикрытием дважды в неделю по полчаса.
- Не знаю, что бы Оливер делал без мисс Долиш. Он так ее обожает...
И, прячась на следующем уроке за улыбками и кивками, внимая диатрибе,
посвященной Стравинскому, которого она никогда не слышала, я смутно думал: "Значит, это
называется - обожать".
Она теперь раздалась, волосы, отшпиленные от пучка, мотались под плоской шляпкой.
Она обрела два золотых зуба с одной стороны и сияла ими, разражаясь угрюмым смехом при
наших доверительных шуточках. Коляску Джеки заняла его сестренка.
- Пойдем, ты взглянешь на мою маленькую племянницу. Тю-тю-тю! Пусенька! Это
Ктотэм, Ди. Я его называю Ктотэм, потому что...
Но был страшный случай, когда, дожидаясь урока в темной прихожей, я услышал с
лестницы голос, не грубый, а проникновенный и нелепо молящий:
- Я одного хочу, чтоб я тебе была нужна, нужна!
Да, мои вянущие скрипичные уроки все чаще и чаще срывались. Не из-за скандалов,
которые вспыхивали, кажется, ежедневно, даже не из-за тщательных примирений. Они не
мешали урокам, только задерживали их. Главное бедствие был шум - иногда ритмично
надсадный, иногда сокрушительный, - идущий снаружи. Оттуда, где раньше был двор и
соседняя кузня, теперь по дешевке обернувшаяся мастерской и гаражом Генри. Там были
рекламы "Данлопа" и старые шланги на беленых стенах, как осьминоги, развешанные для
просушки. Были канистры, цилиндры, компрессор, верстак и какие-то таинственные
инструменты, необходимые Генри для хирургического леченья машин. Все лоснилось от
неизбывной маслянистой грязи.
Помнится, я демонстрировал свою спорную способность совладать со второй позицией.
Пружинка сидела на органном сиденье, тупоносые туфли на органных педалях. Твидовая
юбка и пиджак шершавились в газовом свете. Я играл, и вот обширная грудь качнулась,
свесилась голова, закрылись глаза. Я наяривал, с чувством признательности услаждая эти
закрытые глаза и сокращаемый сфинктером рот.
Вдруг грянули пушечные раскаты. Меня накрыл грохот. Пружинка очнулась,
уставилась в мои ноты, будто канонада - часть партитуры.
- Это Генри, - по-дурацки крикнул я. - Генри работает допоздна!
- Я тоже работаю допоздна!
Оторвала ноги от педалей, вскочила, распахнула дверь.
- Мэри! Мэри!
Ответа не было, шум продолжался.
- Мэри! Ну как я могу слушать музыку под этот мерзкий грохот? Пусть немедленно
прекратит!
Мэри что-то проблеяла в ответ, я не разобрал слов. Голос Пружинки, не раз
укрощавший хор, перекрыл канонаду.
- Сейчас же идите и скажите ему! - Затем аппассионата:
- Я этого не потерплю! - Краткий, рваный дуэт в прихожей окончился сдвоенным
хлопаньем дверью, и Мэри, блея, бросилась домывать младенца, а Пружинка протопала на
плитки двора с финальным фортиссимо: "Не потерплю!"
Я стоял, ждал, цифры росли - шестьдесят, сто двадцать, триста, - и наконец тихий
вечер вернулся в Стилборн. Шестьсот секунд. Пружинка вошла запыхавшаяся, лицо
лоснилось, пучок рассыпался космами. Снова началась канонада, и ей пришлось проорать
объяснение:
- Машина Юэна. У него срочный вызов, а свою Генри отдал внаймы. Моя в ремонте.
Ничего не поделаешь. Тебе придется уйти, Ктотэм. Я не могу преподавать при таком
грохоте.
И я ушел, преследуемый пушечными раскатами.
Все чаще и чаще Генри работал допоздна. И не мог не шуметь. А почти все ученики
приходили к Пружинке по вечерам и натыкались на лобовую атаку. Я брал уроки в доме,
раздираемом распрями, переполненном трудовым грохотом, накаленном обидой. Я замечал,
как морщины на лбу у Пружинки становились глубокими бороздами. И хриплую грубость и
сон на органном сиденье оттеняла теперь отчаянная усталость. Потом ни с того ни с сего
шум прекратился, и Мэри стала сахар-медович и сплошное "миленькая тетя Сис".
Причина прояснилась дома за чаем. Мама нарушила наше жвачное молчание, как
всегда, в знак того, что у нее есть для нас новость.
- Вот он своего и добился.
Я поднял взгляд.
- Кто?
- Генри Уильямс. Просто топать и кричать хочется!
Папа глянул Поверх чашки.
- И чего же добился Генри Уильямс?
- Да всего, чего хотел. Берет лавку, которая ей от отца досталась, и флигель рядом и
будет строить гараж!
Я прикинул в уме. Никакой канонады. В результате нерушимые тридцать на
шестьдесят.
- Пружинка-то будет рада.
Мама нервно погремела чашкой.
- Сам не знаешь, что говоришь. За ее же денежки он перестраивает ее же
собственность. Он ее обдерет как липку!
Папа глянул на нее сквозь толстые очки и обтер седые усы обеими руками.
- Уильямс упорно работает. Она сможет вернуть свои деньги.
Мама рассмеялась с горькой иронией, как ни странно относившейся скорее к папе.
- Не очень верится!
- Ну будет тебе, мама. Она не ребенок. Конечно, они все это оформили как полагается.
- Да ну их в Европу! - От мамы, боюсь, ускользала эвфемистическая подоплека ее
заявления. - Надоело! И сам же ты знаешь, старый Уэртуисль вечно подшофе.
- Ну я не знаю, мама...
Мама окончательно рассердилась:
- Зато я знаю!
Мы оба трусливо умолкли, и он-то, возможно, знал, почему она сердится, шаркая под
ее взором обратно в аптеку.
Да, теперь можно было наблюдать кое-что новенькое на полпути по Главной улице от
Старого моста к Площади. Там, где жил и носился старый мистер Долиш, были теперь
бетонированная площадка, гараж и ремонтная яма для осмотра машинных внутренностей.
Было высокое тощее сооружение при дороге, с помощью которого Генри перекачивал
бензин. Тут же я впервые увидел самое удивительное и поистине знаменательное объявление
двадцатого века: "Воздух отпускается бесплатно". Повадившись накачивать шины своего
велика от этого механизма, я не ухватывал тонкой экономической подоплеки. Но Генри,
снисходя к моей невинности, не возражал, да и вообще, кажется, уже мог себе позволить
известную широту. Облачась на работе в костюм, он заточался в своем маленьком офисе. И
был тогда не Генри, а мистером Уильямсом. Вскоре после переезда он поставил на
бетонированной площадке первый в нашей округе комбайн, предлагая внаймы
недоверчивым фермерам. Скоро те были обращены. А сады, сбегавшие в тылу гаража к реке,
залил теперь бетон.
Но когда еще свежа была на гараже краска, я получил некоторое представление о том,
как отнеслась к этим преобразованьям Пружинка. Я метался по нашей крошечной лужайке,
раздумывая и мечтая. Пройдя между яблонь на огород, я уперся взглядом в угол забора.
Место всегда мне казалось самым укромным. В этой укромности, подальше от людского
давления, там, где на меня могли повлиять одни пауки, я рассчитывал найти выход. Кое-что
уже брезжило в тумане. Я изо всех сил сосредоточился. Имена пианистов я знал лучше, чем
имена футбольных звезд. В этом углу меня уже не мучило ощущение собственной наглости
оттого, что я вознамерился играть на рояле серьезно, по-настоящему, как Майра Хесс и
Соломон например. Я уже познал восторг открытия, что мои пальцы справляются с
музыкой так, как я и думать не смел.
Но со следующего года предстояло зарабатывать стипендию в Оксфорд. Физика и
химия - солидные, серьезные вещи. Родители намекали, что блестящее будущее мне
уготовано физикой и химией. Из этого своего укромного угла я шел с колотящимся сердцем
к Пружинке. Я сам завел разговор! Заговорил о карьере. В самоироническом тоне, к
которому всегда прибегал, говоря с ней о чем-то для меня важном - чтоб перемахнуть на ее
сторону баррикад и все обернуть шуткой, едва уловлю насмешку. Ерничая, спросил, почему
бы мне не стать музыкантом, пианистом, что ли.
К моему удивлению, Пружинка не стала смеяться. Откинула голову, сделала
заключительную затяжку, долго давила окурок. Не отрывала важного взгляда от клавиш.
- Твой отец ни за что не согласится.
Разумеется. Вне укромности огорода, при дневном беспощадном свете его согласие
было абсолютно необходимо.
- Ой, даже не знаю, мисс Долиш...
Она молчала.
- А что думает по этому поводу твоя мать?
Тотчас мне открылось все неприличие блудной, неоплачиваемой музыки.
- Ей-богу, мисс Долиш, я же это так, в общем, и не думаю, мисс Долиш!
Пружинка сложила руки на коленях. Когда заговорила, в голосе была странная, тусклая
горечь, какой я в нем раньше не слышал.
- Нет, не делайся ты музыкантом, Ктотэм. Лучше иди в гараж, если хочешь
зарабатывать деньги. Ну а я - я останусь рабою музыки до конца моих дней.
Я как ни в чем не бывало подхалимски кивал. Пружинка качнулась, заснула, легонько
пожевывая губами. Потом лицо исказилось, втянулся рот, она открыла глаза.
- Этот обормот до сих пор спит в одной комнате с сестрой! Какая гадость! А ей ведь не
скажешь! Ей ничего не скажешь! И чего они дожидаются?
Озноб, как живой, прополз по моей коже. Я молчал, ждал, смотрел на темную
фотографию молодого человека, вечно глядевшего мимо меня, переводил взгляд на темную
даму в пальто и шляпе. Но вот Пружинка увидела мои ноги. Поднимала, поднимала глаза,
пока не добралась до лица. Вдруг узнала меня.
- А-а, Ктотэм, старина! Чего же ты ждешь? Начинай играть!
В следующей раз неся Мэри лекарство и против всякой вероятности надеясь
прошмыгнуть во двор мимо музыкальной комнаты незаметно для Пружинки, я на цыпочках
одолел прихожую, открыл дверь во двор и угодил прямо в семейный ураган. Мэри, стоя
против Пружинки, обороняла кухонную дверь. Генри стоял ко мне спиной - очень широкой
в пальто.
Вдруг Пружинка заорала:
- Я не желаю терпеть его в своем доме!
Генри, сохраняя спокойствие, поднял обе руки - утишая, увещевая.
- Понимаете, тетя Сис, у Мэри болит голова...
- А у меня что - голова не болит?
- Джеки мой сын, мой, я ему хозяйка! Вам-то какое дело?
- Мэри, ты так не разговаривай с тетей Сис!
- Убирайтесь все вон - слышите! Вон из моего дома!
Тут они заметили меня. Я подошел, спотыкаясь на плитках, отдал пузырек. Мэри,
одной рукой поправляя рассыпавшиеся волосы, другой потянулась к лекарству.
- Спасибочки.
Я побежал прочь, как маленький, не чуя под собою ног.
Никуда они, конечно, не убрались. Через неделю отношения Мэри с Пружинкой опять
стали сахарными. Потом был еще скандал, и еще. Они все не уезжали. В путанице ли моих
снов или когда спала на органном сиденье, она стонала: "О Генри, Генри, милый! Я-то, как
же я-то теперь?"
Собственная моя музыкальная будущность решилась сама, при моем весьма вялом
сопротивлении. Профессионалом мне, положим, не стать, но почему бы не подготовиться к
экзаменам по фортепиано. Когда я наконец решил изложить эти соображенья Пружинке, она
посидела немного, потом расхохоталась, просияв золотыми зубами.
- Смотри, Ктотэм, ой смотри!
- Нет, но я правда хочу, мисс Долиш.
Пружинка тряслась на органном сиденье.
- А нервы у тебя выдержат?
- Я хочу получить диплом.
- Что говорит твой отец?
- Он - за, если это не помешает моим основным занятиям.
- Начинать придется с азов. Ты бренчишь понемножку, ведь правда?
- Да, мисс Долиш.
Пружинка склонилась к роялю. Вытянула пыльные потрепанные ноты из груды,
полистала, поставила на пюпитр и начала играть. Кончив, зажгла сигарету.
- Ну вот. Теперь ты знаешь, на что идешь.
Очень хочется думать, что мою нечленораздельность она приписала восторгу. На
самом деле я был изумлен. То, что она играла, было экспромтом Шопена. Я слушал его
накануне в исполненье Корто.
- Уж я буду стараться.
- Придется. Существует ведь еще и теория. И проверки слуха. Мы давным-давно не
проверяли твой слух, а? С тех пор, как ты был во-от такой. Отвернись-ка, Ктотэм.
Я отвернулся от рояля и разглядывал жухлую кисею занавесок. Она брала интервалы,
потом все более и более сложные диссонансы. Я так и видел, куда тычется каждый толстый
палец. Будто читал крупный-крупный шрифт. Она кончила, я повернулся.
И тут она сказала странную вещь:
- Твой отец должен гордиться тобой.
На это мне нечего было ответить. Вдруг ее понесло:
- Мой отец вечно волновался из-за этих проверок слуха. Как не угадаю среднюю ноту
из... ну из такой вот массы - бах! линейкой по рукам!
Она не отрывала глаз от стены, я посмотрел туда же. И увидел блекло-коричневую
фотографию молодого человека, который провисел все эти годы рядом с дамой в пальто и
шляпе надзирателем музыкальной комнаты. Я был так ошарашен, что не слушал
продолжавшую говорить Пружинку. Эти лысые веки и брови, высокие скулы! Я их узнал.
Молодой человек - теперь я видел, что он не старше меня, - был старый мистер Долиш, в
реянье гривы, с глазами, устремленными к абсолюту.
- ... иногда очень холодно по утрам. Но он-то все понимал. Говорил: "Продолжай
упражнения, девочка, вот и согреешься". Ведь рай - это музыка, правда, Ктотэм?
- Да, мисс Долиш.
И началась для меня блаженная, восхитительная пора, и небо над Стилборном ушло в
бесконечные выси. Музыка, музыка, музыка, уже не жалкая, стыдная - абсолютно легальная,
то, чем, по общему мнению, мне следовало заниматься. Скандалы в старом доме были теперь
досадной помехой, а не поводом проволынить урок. Я злился в прихожей, гадал, куда
подевалась Пружинка и достанутся ли мне законные тридцать минут. И слышал бешеный
крик со двора:
- Что же вы не уезжаете? Уезжайте!
Дикие отношения шли, спотыкаясь. Генри поддерживал какой-то баланс, понимая
обеих противниц и атакуемый с обеих сторон. Пружинка вваливалась в музыкальную
комнату, рукой унимая колыханье обширной груди, и мне доставался остаток урока. Конец
моей музыке пришел тем не менее раньше, чем я ожидал. Я слишком ретиво, слишком
подолгу терзал наше отжившее пианино. Неодобрительные замечания физика и химика,
прежде столь мною довольных, насторожили родителей.
- Да, завтра тебе идти на музыку. Но у тебя и химия завтра!
- Ну, пап. Сам-то ты ведь учился на скрипке?
- Скрипка никогда не вставала между мной и Materia Medica. Оливер, ты, кажется, не
хочешь учиться в Оксфорде?
- Хочу, конечно.
- Эти последние месяцы - такие важ
...Закладка в соц.сетях
