Жанр: Драма
Бумажные людишки
...в одном из отделанных пластиком отелей, каких
полно в больших городах, и перед моим мысленным взором предстал этот камень, дату на котором я
читал цифра за цифрой. Для остального еще имелось много места. Итак, я опять выбрался в
прокатной машине на трассу. Пришлось заехать очень высоко, чтобы пересечь горы, и это было -
полагаю - потому, что за мной неотступно следовал катафалк. Чтобы оторваться от него, пришлось
свернуть на проселочную дорогу, из тех, которыми пользуются только лесники. Тут в памяти провал,
потому что я помню, что очутился на итальянской стороне Альп выше верхнего края леса. Одному
Богу известно, где я побывал. Тут я остановился, потому что обнаружил, что земля движется.
Собственно, это была не земля, а жидкая грязь. Дорога была покрыта гравием, по обе стороны зияли
ужасные пропасти, а под колесами то и дело выступали крупные камни, от которых прокатной
машине не делалось лучше. Вот я и сидел за рулем и смотрел, как из грязи торчат старые корни и
обломки стволов либо веток и как все это ползет. Потом я увидел ползущим вниз огромный вал
грязи; выглядело так, будто кожа лопается и заменяется новой, а торчащие палки и все прочее
корчатся от боли или взывают о помощи, которой все не было, ништяк. Я не сообразил, что это сель,
грязевая лавина. Он обогнул мою машину, но завалил дорогу так, что и танк не прошел бы.
Пришлось выбраться наружу, ползти и карабкаться.
Я нашел итальянских рабочих, которые ремонтировали дорогу внизу, и когда я объяснил, что
машина осталась там, наверху, они долго смеялись. Очень долго смеялись надо мной.
Тут пленка отматывается назад, в громадный мотель, и я постоянно вижу один и тот же сон.
Наверное, я оставался там многие недели, ведь оно такое безличное. Это место то есть. Бетонное
сооружение торчало из бетонной пустыни. Мне снилось, что я нахожусь в Марракеше, где сроду не
был, и убегаю от Рика, который гонится за мной на катафалке. Единственный выход для меня - уйти
в Сахару, где нет дорог. Остальную часть сна я проводил в песках. С каждым разом вводный сюжет
сна укорачивался, ужимался, становился просто подразумеваемым, пока сон не стал начинаться сразу
с пустыни. Она была повсюду, и оттого я испытывал неудовольствие. Похоже, я всегда был голым,
потому что никакая одежда перед моим мысленным взором не предстает. Здесь было какое-то
принуждение. Не обычное, неописуемое, невесть откуда берущееся, бесцельное принуждение, как в
кошмарах. Нет, оно было логично, поскольку вытекало из неопровержимого факта. Знаете
извивающиеся дощатые настилы на пляжах, позволяющие пройти к морю, не поджарив пятки на
раскаленном песке? Так вот, здесь никаких настилов не было, был лишь песок - очень горячий, ох
какой горячий, словно в печи. Над этой пустыней не было неба, а если и было, я его не замечал,
потому что все мое внимание было поглощено песками. Видите логику принуждения? Господи, как
мне приходилось двигаться, плясать, бегать, прыгать вверх-вниз! В воздухе, если им было то, что
находилось над песком, я чувствовал себя лучше, поэтому максимум, что я мог сделать, - это
постоянно задирать то одну, то другую ногу, ибо даже во сне я не осмеливался пренебречь законом
тяготения. Однако, напрягая во сне весь свой мощный интеллект, я додумался до компромисса,
который, имей я достаточно времени, мог бы даже стать решением проблемы. Я нагнулся и выкопал
вокруг пылающей ноги ямку в песке. Мне казалось логичным, что в конечном счете я прокопаю дыру
такую глубокую и черную, что окажусь на противоположном конце земного шара, но в любом случае
это не будет раскаленный песок. Сделав достаточно ямок, я имел бы куда ставить ноги и не
обжигаться; но на этом месте я просыпался. Иногда, роясь в песке, я замечал, что пишу на
непонятном языке или рисую картинки, и тем самым я бы обеспечил место для обеих ног и
проснулся бы. Но хуже всего мне приходилось, когда я глотал много пилюль, ибо тогда мне ничего
не снилось, ради чего я это и проделывал, зато после пробуждения те же видения преследовали меня
наяву, например, в баре или на шоссе, где, как бы я ни старался, я уже не мог выкопать руками ямку,
а только привлек бы к себе излишнее внимание. Приходилось убегать. Но видения меня не оставляли.
Телепатия существует. Должна существовать, иначе не объяснишь, почему следующий отрывок
относится к месту, где мы с Лиз проводили медовый месяц за год до свадьбы. После развода я
избегал этого места. Я не сентиментален, и в любом случае что толку возвращаться к месту, где все
это началось? Но почему-то я там очутился. Меня не сразу, но признали - система бронирования
мест в общем и целом работает, - и по какому-то волшебству кто-то всунул золотую кредитную
карточку в мой паспорт - единственное, что я имел при себе, кроме прокатной машины. Итак, я
оказался в отеле, а затем прошел в роскошное заведение напротив и приказал переправлять
поступавшие мешки корреспонденции туда. Я не хотел рисковать.
Забыл сказать, что этот клип относится к Риму - нет, не к церковному Риму, а к Риму
гостиничному. Вы выходите на Пьяцца Как-там-ее с фонтаном, поднимаетесь по лестнице и наверху
видите отель. Церковь там тоже есть, но витражи в ней паршивые, а отель гораздо, гораздо
интереснее. Там очень тонко чувствующие люди. Они приняли мою прокатную машину и дали
номер, какой я хотел - с балконом, потому что когда вас наедине с собой преследуют
нежелательные мысли, всегда можно осматривать окрестности и возмущаться, как нынче модно,
памятником Виктору-Эммануилу, хотя он гораздо лучше всей прочей пухлой римской архитектуры
- как видите, я начисто лишен вкуса. В любом случае пустыня по-прежнему не давала мне
наслаждаться видами. И вот произошла удивительная вещь, того же порядка, что с отцом Пио, -
здесь сразу вспоминается Уилфрид Баркли, банковский клерк. Дело в том, что даже когда я был бодр
и трезв, ступни у меня начинали болеть, и кисти рук тоже. Это заставляло меня во сне менять руки,
которыми я писал или рисовал, но все равно болели обе. Поэтому я проводил много времени в
ванной, наполнив ванну холодной водой и держа в ней ноги, а руки попеременно подставляя под
холодную струю. До некоторой степени это помогало. Короче говоря, должен обратить ваше
внимание на-то, что Уилф вляпался в очередной фарс, к коим имел такую склонность, - у него
появились стигматы, как у святого Франциска, только наоборот, потому что, будучи редкостной
сволочью, по выражению моего лучшего друга, он получил их в наказание за грехи, а не как награду
за благочестие.
Я тут пытаюсь шутить, чего не следовало бы делать, но можете мне поверить, ничего смешного
здесь не было. Ситуация полностью вышла из-под контроля. Помню один вечер... нет. Это уже
отдельный клип.
Однажды вечером, когда боль была терпимой и я мог видеть небо, я сидел на балконе и пытался
обдумать происходящее. Утром я обнаружил, что брожу по Риму, потому что хотел посмотреть в
"Кто есть кто в Америке" сведения о Холидее. Наконец я снова очутился у подножия лестницы. Она
кишела прогуливающими уроки школьниками, торговцами наркотиками, хиппи, проститутками,
панками, гомиками, лесбиянками и студентами, как обычно, и все они держали гитары,
отвратительно играли на них, пытались продавать вырезанные из жести и разбросанные повсюду
сувениры в виде цепочек, колец на палец или в нос или сережек, лестница была усеяна
искусственными цветами и так далее. Протолкаться через эту толпу стоило немалого труда, но никто
ко мне не приставал и не пытался всучить разный мусор - видимо, я не производил впечатления
платежеспособного. Но, присматриваясь к ним, я понял, какой у меня должен быть ужасный вид,
поэтому я поднялся на свой балкон, обхватил голову руками и попытался думать. Я решил
перечитать дневник, чтобы разобраться что к чему. Тут я, конечно, вспомнил, что дневника-то нет;
передо мной предстал кадр (клип), как я сижу здесь, а в Швейцарии и Италии я вел записи в
телефонных книгах, на обоях, на стеклах машин или на туалетной бумаге, а потом отправлялся
дальше без всякой цели. А еще я вспомнил, как утром смотрел "Кто есть кто в Америке", - как же я
сразу не понял зловещего предзнаменования? Ведь страница, на которой полагалось быть Холидею,
оказалась пустой - голой, голой, голой, просто листом белой бумаги! Тут я вскочил на ноги, как бы
они ни болели, и уставился на ту церковь с дерьмовыми витражами - Господи, он там и стоял, на
крыше. Да, стоял, и я стремглав бросился в комнату, сел на кровать, весь пылающий, и принялся
дрожать мелкой Дрожью. Я понял, что спать нельзя - если я усну, он спустится с церковного шпиля
и заберет меня. И конечно, снотворное и выпивка исключены - то и другое сделает меня
беспомощным, и я не смогу сопротивляться, если он все же явится за мной. Это последнее
соображение вообще спутало все на свете. Не знаю, сколько времени я так сидел и дрожал. Какая-то
женщина зашла убрать постель, но я на ней сидел и она не была разобрана, поэтому горничная ушла;
потом явился мужчина, но он был из отеля, а не с церковного шпиля, поэтому я не испугался и
игнорировал его. На войне у меня был нарыв, ужасное последствие раны, и он нарывал и нарывал,
пока не настало время - примерно полчаса - когда биение сердца так сильно прижимало гной к
коже, что я от боли потерял сознание. Помню, я не мог поверить, что боль способна еще усилиться,
но так было. Но напряжение нарастало, оно давило и давило. Думаю, я все же уснул или впал в
состояние, которое нельзя назвать бодрствованием, или же просто сошел с ума.
Можете назвать это бредом.
Я стоял на крыше церкви, там, где раньше был Холидей. И смотрел на лестницу внизу. Все было
залито солнцем - не тяжелым римским светом, а всепроникающим сиянием. Раньше я этого не
замечал, но сейчас, глядя сверху, обнаружил, что лестница повторяет симметричный изгиб
музыкального инструмента - гитары, скрипки, виолончели. Но эту гармоничную форму украшали и
разбивали люди, цветы и сияние бриллиантов, разбросанных повсюду на ступеньках. Все люди были
молоды и похожи на цветы. Оказалось, он все-таки стоит рядом со мной на крыше; мы вместе
спустились и оказались среди молодежи, и бриллиантов, и охапок цветов, изливавших потоки света.
Затем началась музыка. Они протягивали руки и двигались, и это движение было музыкой. Они не
были ни мужчинами, ни женщинами, а тем и другим сразу, и это не имело ни малейшего значения.
Важна была сама музыка. Мужское и женское начало для меня не имеет значения, сказал он, беря
меня за руку и отводя в сторону. Узкие ступени вели вниз, к круглой двери. Мы вошли. За ней
оказалось, по-моему, темное, недвижное море, поскольку я мог говорить только метафорами. Пение я
не могу описать словами.
Проснувшись, я не пел, а плакал; правильнее будет сказать - рыдал, и очень долго. Верите или
нет, после пробуждения я был пьянее, чем когда уснул, а слезы текли так обильно, что я осмотрел
кровать, решив, что описался, но этого не было. Подушка была вся в слезах, точно так, как пишут в
женских романах. Как бы там ни было, нарыв прорвал, боль и напряжение исчезли, потому что я
теперь знал, куда мне нужно, вернее, знал направление, к которому следует стать лицом и больше не
бежать. Я мог спокойно идти, и последний отрезок путешествия сложится сам собой. В дверь
постучала женщина, принесла кофе с круассанами и бутылку вина. Когда она вошла, я смеялся, что
удивило ее, но я не мог объяснить, чему смеюсь. Она бы все равно не поверила. Но невыносимая боль
в руках и ногах действительно исчезла. То есть они еще болели, но, словно после мази, боль утихала.
Не думаю, что существует научное объяснение, хотя, если вы ученый, может, вы и сумеете что-то
придумать, но я не занимаюсь абстракциями вроде религии или науки, я описываю жизнь, как она
есть, как говорят немцы, Istigkeit - естие, если можно так сказать. Описываю, что такое быть
человеком, хотя, цитирую, простой человек, а с хитринкой, конец цитаты. Кроме того, боль в руках и
ногах была какой-то странной, будто я ушиб целых четыре локтя.
Этот день я провел в халате и пижаме, затребовав то и другое, когда обнаружил, что в моем
багаже ничего нет. Следующие несколько дней в отеле ушли на портных и им подобных. Я также
начал разбирать мешки с почтой, и первое письмо, которое я вскрыл, оказалось от Лиз. Излагаю его * Итак! Нет, вот (фр.).
Глава XIV
Наконец я полностью подготовился, но еще не садился в самолет. Дело не в недостатке
подвижности. Я мог передвигаться, хотя и по-старчески. То есть действительно как старец, а не
просто человек под семьдесят. Дело было в страхе. Я хотел - цитирую - "домой" - конец цитаты
- ох, как я хотел домой! Но боялся Англии и весны. Боялся, что начну плакать, как девчонка, и что
это войдет в привычку. Это было слабостью, и я решил напоследок избавиться от мешков с почтой,
что заняло бы несколько дней. Но после ознакомления с парочкой первых попавшихся писем мне
показалось, что это слишком много. Поэтому остальную почту сожгли в мусорной печи под моим
наблюдением, и я почувствовал огромное облегчение. Кого бы я ни спросил из персонала отеля,
считают ли они, что полный разрыв с выпивкой способен помочь мне, все отвечали, что да, поможет.
Не знаю, что они имели в виду под помощью, видимо, просто полагали, что это будет хорошо. Но
если уж на то пошло, все считают, что не пить хорошо, кроме тех, кто не может бросить и
придумывает всякие объяснения для этого. В моем случае я как раз могу бросить, если сильно захочу,
хотя бывают рецидивы через разные промежутки времени, срывы, так что великий замысел завязать
раз и навсегда не осуществляется на сто процентов. Но замысел-то хорош, и я его придерживаюсь с
переменным успехом уже больше четверти века.
Однако - на этот раз! Да, я совершенно не пил, и жизнь сделалась пресной. Я стал трезв и
счастлив, а счастье оказалось спустя некоторое время такой скукой, но нельзя жаловаться, сидя на
одном хлебе - надо есть его, рассчитывая, что потом и масло появится. У меня ведь столько
времени! Оно тянулось до самой ночи, и день становился все длиннее и длиннее, потому что я часами
не мог заснуть, а потом просыпался рано. Сны больше не снились.
Ничего не могу сказать о возвращении, кроме того, что, приземлившись в Хитроу, я побоялся
сразу ехать домой и решил для начала посетить свои клубы. В "Атенеум" я зашел и тут же выскочил.
Он мне чем-то напомнил ту церковь на острове, хотя, конечно, в клубе множество окон. Прямо
оттуда я направился в "Ахинеум", где оказалось совсем неплохо. Ясное дело, первым, на кого я там
натолкнулся, был Джонни. Он выглядел очень интеллигентно с нашлепкой на лысине. Он закричал:
- Уилф! Вот воистину свет в окошке!
- Ха и так далее. Господи, ты выглядишь миллионером.
- А ты как? Можно?
Он пощупал лацкан моего пиджака.
- О Боже. Можно в обморок упасть. Сколько?
- Не знаю. Пусти, Джонни. Барменша смотрит.
- Да, я выпью, Уилф. Да, знаю, по уставу мы не должны угощать друг друга. Два кампари,
пожалуйста.
- Имбирное пиво с лимоном, пожалуйста.
- Уилф! С тобой все в порядке?
- Просто временное воздержание. Джонни, что стало с тобой? Неужели тот твой дядя помер?
- Уилф, ты в жизни не поверишь. Я фигура общенационального значения!
- Ври побольше.
- Да, да, да! По морде получишь!
- Что же на сей раз?
- Ладно. Помнишь моего приятеля, который работает на Тетушку?
- Которую?
- Ту, которая самая главная, Хамли!
- Ха.
- Ну ладно. Я думал, мы расстались навсегда, но он, видимо, объездил полмира...
- Та же школа.
- Может, это помогло. Как я уже говорил, меня пробовали на том, на сем, в основном не шибко
проходном, а потом мне просто повезло - я попал в викторину! Угодил в десятку, дорогуша! Как
только британский народ почувствовал ностальгию по нам, добрым старым джентльменам, я тут как
тут, в полной боевой - клянусь, я куда популярнее тебя, и никогда не поверишь, сколько мне
предлагали за рекламу шерри в передаче! Но тут нужна особая ловкость.
- Как называется передача?
Впервые я видел, как Джонни запнулся. Он даже слегка покраснел, но не отвел взгляда и
хихикнул:
- "Замочная скважина".
Я тоже засмеялся, и некоторое время мы не могли остановиться. Барменша задумчиво смотрела
на нас, будто гадала, насколько сальным был анекдот. Наконец я оттолкнул его и вытер слезы.
- Неудивительно, что ты будто сошел с рекламы собачьего корма. Это ты-то, Джонни. Ты,
который считал, что сказать "плохо" вместо "худо" - величайший из смертных грехов!
- Как говаривал Уилфрид Баркли, денежки - вещь хорошая, конец цитаты.
- Как "Пылающая Сапфо"?
- Полный провал.
- Не может быть!
Джонни склонился к моему уху.
- Обещай, что никому не скажешь.
- Конечно, не скажу.
- Эту сучку распродали дешевле себестоимости еще до выхода тиража. О, в нечестивой спешке
столь проворны...
- Да, вот уж не повезло.
- Кстати, о собаках...
- При чем тут собаки?
- Собачий корм!
- Ах да.
- Ты себе нашел?
- Возьми меня с собой, Джонни.
- Да, так о чем мы говорили в последний раз, когда встречались в том абсолютно
палеолитическом отеле?
- Напомни.
- Я говорил, что ты должен завести себе близкое существо, для начала собаку.
- Ага.
- Так ты нашел? Ты ведь явно изменился. Мне любопытно. Давай, Уилф!
- Ага.
- Не играй в тайны и не прячься за бородой!
- Гав-гав.
- Уилфрид Баркли гуляет с пуделем!
- Да. Нашел.
Джонни приблизился ко мне, исполненный любопытства. Новость же, и какая!
- Ну и?..
- Я ее убил.
Джонни отхлебнул кампари и задумался. Он выглянул в окно, за которым цветник светился
нарциссами и чем-то фиолетовым - фиалками скорее всего, душистыми фиалками. Он патетически
взглянул на меня:
- Это плохо. Это очень, очень, очень плохо.
Где-то кто-то ударил в гонг, призывая к обеду.
- Ладно, - сказал я, - пойду к своей миске. Гав-гав.
Джонни не ответил.
Я машинально уселся на место, которое вроде бы считалось моим. Оно пустовало - место под
статуей Психеи, где я когда-то сидел со своим литагентом, потом с издателем, а один раз с Валетом
Бауэрсом. Психея никуда не делась. Она у нас была единственным ценным objet* -
ранневикторианского периода, из белого мрамора на малахитовом постаменте, действительно
неплохая вещь. Ей, конечно, положено смотреть на Амура и держать лампу так, чтобы видеть его
лицо, но мне всегда казалось, что она уставилась в меню или карту вин и пытается сообразить, что к
чему заказывать. Я подумал, что именно здесь следует встретиться с Риком. На сей раз Психея,
похоже, нашептывала мне в ухо, что графинчик фирменного кларета мне не повредит, и мне
пришлось выдержать борьбу с ней. Однако добродетель восторжествовала.
* предметом (фр.).
Брать машину напрокат настолько вошло в привычку, что я это сделал совершенно не думая.
Затем я позвонил домой и попал на Эмми, которая отвечала точно так же, как в тот раз, когда я забыл
ее день рождения. Нет, с Лиз говорить нельзя. Она лежит, и ее не нужно беспокоить.
Ладно, подумал я, нельзя ждать возвращения бывшего мужа и не испытывать при этом
некоторой тревоги. А сам-то я на что только не пускался, чтобы оттянуть встречу с ней! Будь
мужчиной, сынок!
Итак, я катил по новой трассе, совершенно не узнавая ландшафта. Насколько я мог видеть
дальше бетонного покрытия, Англия не порождала ничего, кроме нарциссов, они были повсюду.
Какой веселой и понятливой собакой я был, гав-гав, едва касаясь руля на отличной английской
дороге. Ноги у меня больше не болели, и я думал, что так и должно быть - я ведь еду домой!
Эмми встретила меня в дверях. С тех пор как я ее видел, она сделалась еще некрасивее и
угрюмее. Я поцеловал ее в холодную щеку и заметил, что она плакала.
- Где она?
- В длинной комнате.
Она впустила меня с видом уверенности в никчемности и неудаче затеваемого дела.
Длинная комната когда-то была образована соединением двух соседних в одну. Лиз стояла в
самом дальнем и темном углу, куда, видимо, забежала, услышав шум подъезжающей машины. Лицо
она закрывала руками! Я подошел ближе, и она резко бросила:
- Нет!
Я опешил.
- Я только хотел показать тебе новый костюм. Сент-Джон Джон чуть не упал в обморок.
- Ты такой же, каким был. Незыблемый. Так нечестно.
- А что ты хотела получить назад, черт побери? Корзину для бумаг?
- Получить назад. Ладно. Смотри.
Она опустила руки и сделала шаг вперед. Та Лиз ушла. Не будь привычного резкого тона, я бы не
узнал ее. Передо мной стояла исхудавшая старая карга. Некогда прекрасные волосы свисали
безжизненными лохмами. Она столько хмурилась, что даже теперь, когда надобность в этом
миновала, лоб ее был изборожден глубокими морщинами. Щеки так впали, будто она унесла с собой
тени из темного угла. Но страшнее всего были глаза - потемневшие и запавшие настолько, что ее
голова напоминала голый череп, зловеще разрисованный помадой. Она прикрыла рукой впадину
правой щеки, будто закрываясь от самого худшего, и я заметил, что даже теперь лак для ногтей она
подбирала в тон ярко-алой помаде.
- Ради Бога, Уилф, ты-то чего ожидал? Мэри-Лу, что ли?
- Он тогда клеился к тебе.
- Думаю, в том-то и ужас. Он настолько принимал тебя всерьез. Мне пришлось смеяться.
- Да. Да. Надо полагать.
- Ты знал, ах да, ты не знал - он и Хэмф, они оба приставали к Эмми. Хэмф - потому что он
такой, а Рик из-за тебя. Господи, ни за что не поверила бы, что в жизни возможно такое. Я
попыталась выставить Хэмфа, а он ушел не дальше гостевой комнаты. Знал, что напал на золотую
жилу. Комната свободна, если тебе нужно.
- Он действительно ушел?
- Смылся. Ты бы никогда не поверил. - Она показала на свое тело, сложив руки лодочкой. -
Смылся, когда это вышло наружу. Бросил все, даже свое знаменитое ружье и охотничьи книги. Когда
придет твой черед, Уилф, не проси врачей сказать правду. Они именно это делают.
- Я не знал.
- Ты совсем не постарел. Так же пил, волочился за бабами, жил на всю катушку...
- Только пил. И то...
- Брось. Конечно, начнешь снова. Дело в том, что мне кто-то нужен. Вот оно что, и я не могу
больше держать Эмми на привязи. Ты знаешь? Ладно. Не знаешь.
- Не совсем.
- Тогда мне и пришла эта замечательная идея. Я вцепилась в Томаса и выдавила из него твой
адрес до востребования. Я решила вернуть Уилфа домой, если это в принципе возможно. Он понятия
не имеет, как заботиться о других, но чересчур слаб, чтобы сбежать. Это шантаж, если хочешь.
- С этого места мы можем двигаться только назад. Более или менее. Скорее менее.
- Именно так.
Мы замолчали. Слышно было только пение птиц в саду да тихое ржание в дальнем конце
конюшни. Элизабет заговорила своим естественным, для посторонних, тоном, нормальным до
абсурда:
- Почему бы тебе не сесть?
- Да. Конечно. Если можно.
И вот мы сидим, опустив ноги на теплый пол, по разные стороны пустого камина.
- Извини, Уилф, я не хотела, чтобы это было... Не знаю, что я хотела.
- Когда тебе станет лучше...
- Как ты говоришь, ха и так далее. Уилфрид Баркли, великий специалист.
- Должно же быть что-то...
- В гостевой комнате есть все, что тебе нужно. И ванная там. Я пользуюсь задней ванной, все
мои вещи там. Миссис Уилсон будет готовить. Или можешь обедать где-нибудь. Во всех пабах
теперь кормят прилично. Я готовить не могу.
- Надо тебя подкормить.
- Я не ем.
- Ты должна.
- Ты что, ничего не знаешь? Ничего не видел?
- Война...
- Господи, какая несправедливость... Ты пьянствовал, бегал по бабам, врал, хвастался,
выставлял себя... я тащила тебя пьяного в кровать, укладывала, укрывала... и получила рак, будто это
я пропила всю свою жизнь!
Тут нечего было сказать. В комнату вползли сумеречные тени. На меня смотрел
расплывающийся бурый череп с черными глазницами.
- Ты всегда хорошо молчал, правда, Уилф?
- Просто ты не давала мне возможности раскрыть рот.
- Замечательно! Восстанавливает мою уверенность в том, что ты мерзавец. Ладно. Скоро
некому будет тебя перебивать. Ты доволен?
Я ничего не говорил, ничего не делал. Как часто бывает, сказать правду было невозможно: я
действительно был доволен - с того дня, когда прекратился бред. И этого ничто не могло изменить,
даже несчастье Лиз. Сказать правду было стыдно, и слишком уж было поздно учиться сопереживать
или искать другую собаку.
Молчание слишком затянулось. Я нарушил его:
- Я остаюсь, вот и все.
- Ты, наверно, ударился в религию. Навещать болящих. Не можешь не навестить, как же иначе?
А то что скажут биографы? Умирающая женщина, которая родила тебе ребенка. Тебе надо
покрутиться при этом, Уилф, и проникнуться. Кусок жизни. Писателю без этого не обойтись.
- Ладно.
- Роберт Фаркуарсон из "Биде ньюс" знает. И Рик Таккер тоже.
- Гав-гав.
- Именно это он произносил в последний свой приезд. Я решила, это какой-то модный прикол,
но я в последнее время не очень au fait*, даже телевизор не смотрю.
* в курсе дела (фр.).
Она потянулась за сигаретой в пачке на столике, закурила и тут же зашлась кашлем. Лиз
выбросила сигарету в камин, но, перестав кашлять, сразу же схватила другую.
- Ты по-прежнему не куришь, Уилф? Вот мужчины! Даже Хэмф боялся этой, этой...
- Болезни. Хворости.
- ...этого рака.
- Послушай, Лиззи, я попробую объяснить. Все это свалилось мне как снег на голову. Но я хочу
помочь. Я не привык помогать.
- Еще бы! Господи! Ты что, посвящен в Таинство? Тебя загипнотизировали? Так вернись в
прежнее состояние.
- Ты копила все это. Валяй. Избавься от всей этой мерзости. Когда выговоришься, я попробую
сказать...
- ...и у тебя получится. Что в тебе хорошо, Уилфрид Баркли, так это то, что, когда ты
открываешь рот, выходит нечто не шибко умное, не шибко глубокое, зато безупречное по стилю...
- Ты будешь слушать или нет? Если нет, скажи. Я заткнусь.
Она закашлялась, затем швырнула вторую сигарету в камин.
- Ладно.
И я рассказал ей, вернее, попытался рассказать. Рассказал все - от ночи, когда проснулся
пьяным, но не пьяным, и до того момента, когда наконец понял, что значит быть счастливым.
Постарался объяснить суть бреда, который превратил все остальное
...Закладка в соц.сетях
