Жанр: Драма
Бумажные людишки
...квозила отвратительная
надменность: "Вы очень легко поддаетесь гипнотическому внушению, сэр. Приветствуйте мистера
Баркли, дамы и господа!")
- Послушай, дорогая. Ты не хочешь разговаривать, а я не хочу тебя обидеть - но ты же
видишь, что способно сделать внушение!
- Старый человек истекает кровью за тебя изо дня в день, из года в год. Он позволяет Господу
располагать собой в двух местах сразу, потому что Его милость слишком велика для одного слабого
тела...
Достойная женщина разрыдалась.
После этого мы, естественно, уже не спорили. Установили своего рода перемирие. Я тактично
старался держаться от нее подальше. Она отстранилась от меня и превратилась в идеальную хозяйку
вроде Лиз. Это производит ужасающее действие. Лучше бы женщины бросались тарелками.
Даже и тогда все могло бы кончиться иначе, если бы меня не отвлекло другое дело. Мне
приходилось выступать с лекциями. Удивительно, что человеку, окончившему в свое время пять
классов, приходится иметь дело с таким количеством ученых. По правде говоря, то, что поначалу
просто раздражало, потом мне наскучило - даже хуже. Как я уже сказал, меня иногда призывали
читать лекции на благо родины. И я законопослушно это делал - на научных конференциях.
Понимаете, можно, конечно, говорить, что Уилфрид Баркли - невежда, едва знающий латынь и
греческий, с грехом пополам изъясняющийся на нескольких живых языках и прочитавший гораздо
больше плохих книг, нежели хороших, однако кое-что я проделываю очень ловко. Ученым
приходится сквозь зубы признать, что, как бы там ни было, я действительно предмет их изучения.
Повторяю, все, что у меня было, - это немножко наглости, несколько абсурдное чувство долга перед
своей страной, а иногда еще и интерес к незнакомому месту. Прошло немало времени, пока грянул
гром. И громом оказался, как ни странно, барсук из мусорного ящика - Рик Л. Таккер.
Как раз когда произошел скандал из-за стигматов и моя итальянская подруга стала вести себя как
чопорная леди, мне надо было ехать в Испанию. Я подумывал отбыть незаметно, но быстро пришел к
выводу, что будет еще хуже. Теперь я понимаю, что надо было исчезнуть, не прощаясь.
- Ну вот, я уезжаю.
Она не стала смотреть мне в глаза, а повернула голову ровно настолько, чтобы ее профиль
обрисовывался на фоне потертых гобеленов.
- Достаточно.
- Чего?
- Нас двоих. Достаточно.
- Почему?
- Достаточно, и все.
Я перебрал в уме кучу причин. Рассуждал о том, как неуклюже реагировал на отца Пио, и решил
предложить ей поехать к бедному старцу и дать обратить себя по возвращении. Время, думал я,
великий лекарь.
- Когда вернусь, мы поговорим.
- Убирайся! Уходи! Вон!
Будто этого было недостаточно, она обрушила на меня поток итальянской, как мне кажется,
отборной брани, из которой я с трудом разобрал, как она относится ко мне, к протестантам, к
мужчинам вообще и к англичанам, воплощением коих я являюсь, в частности.
Итак, я отбыл на конференцию в Севилью, на старую табачную фабрику, где в свое время, если
кто помнит, Кармен виляла бедрами, но теперь там всего лишь университет. Обычно на
конференциях я держусь подальше от зала до самого последнего дня, когда приходит мой черед
выступать. Но когда я спросил пригласившего меня профессора, водятся ли еще у них Кармен, тот
ответил: "Да, сколько угодно", и я пошел, забыв, что сейчас каникулы.
На трибуне, которую я должен был почтить собой позднее, стоял Рик Таккер, еще более
здоровенный, чем прежде, и зачитывал объемистую рукопись. Кучка профессоров, преподавателей и
аспирантов изо всех сил боролась со сном вопреки усилиям профессора Таккера. Я сел на один из
стульев позади и приготовился подремать.
Разбудило меня упоминание моего имени в по-американски бесцветной речи Таккера.
Уткнувшись в рукопись, он рассуждал о придаточных относительных предложениях в моем
творчестве. Он их пересчитал - во всех книгах. Составил график, так что если аудитория обратится
к приложению тридцать семь в материалах, любезно розданных оргкомитетом конференции, то
сможет найти этот график и проследить за его выводами. Там и сям головы кивали, а затем снова
клонились вниз. Сидящий передо мной мужчина уперся лбом в спинку стула, и до меня донесся
легкий храп. Несколько женщин делали вид, что конспектируют. Тем же бесцветным тоном
профессор Таккер указывал на существенные различия между его графиком и тем, который составил
японский профессор Хиросиге (фамилия звучала вроде бы так), ибо похоже, что профессор Хиросиге,
к нашему удивлению, не справился с домашним заданием и допустил колоссальную ошибку -
перепутал сложносочиненные предложения со сложноподчиненными. Вообще профессору Хиросиге
следовало бы отстраниться и уступить место признанному специалисту, который из уст самого
автора слышал, что тот терпеть не может столь откровенно широкой интерпретации его иконографии
абсолютного, или нечто похожее.
Я сидел польщенный, потому что эти слова легонько щекотали пятки моему самолюбию, и тут
Рик Таккер, перевернув страницу, поднял взгляд на аудиторию. Повторилась сцена в мусорном
ящике. То ли "ги-и", то ли "гу-у". Потом его голос упал, а лицо потемнело. Внимательно
вслушиваясь, я понял, в чем дело. Он втягивал подбородок за воротник. Он был не из тех, кто
способен отступить от писаного текста. Поток напечатанных слов неотвратимо влек его туда, куда,
насколько я понимал, ему вовсе не хотелось. Давясь словами, он утверждал, что поддерживает со
мной тесные личные отношения и что (более опытный филолог тут промолчал бы, сознавая,
насколько это скользко) все, что он говорит замершей аудитории, согласовано в беседах со мной.
Потом, видимо, увидев в записях еще более смелое утверждение насчет духовной близости с
выдающимся автором, он замялся, перелистал сразу две страницы, после чего уронил всю рукопись с
кафедры, и листы голубями разлетелись по полу. Аудитория проснулась, а я, пользуясь
замешательством, выскользнул. На следующий день, выполняя государственной важности задание, я
обшаривал взглядом аудиторию в поисках Рика, надеясь показать ему, что я могу сделать с
человеком, публично возглашающим о тесной дружбе со мной, но его нигде не было. Интересно
почему? Такая застенчивость совсем не в его стиле. После я забыл об этой истории, потому что по
возвращении в Италию все обернулось полным абсурдом и я получил удар с совершенно
неожиданной стороны. Смесь эксцентричности, подлости и царственного умопомешательства. Я
готов был к великодушному прощению, когда на аэродроме меня не встретила машина; но ворота
замка были заперты на замок и перекладину. Под зеленым тентом у ворот стояли несколько
чемоданов, старательно, прямо скажем, любовно упакованных, с моими вещами. Вот уж слуги
потешились. Я сидел в такси с большим томом, содержавшим все это дерьмо с конференции, и
размышлял, куда же мне теперь податься. Вот так меня выпороли по-итальянски.
На мое счастье, "Колдхарбор" по-прежнему хорошо продавался - он идет и по сегодняшний
день, а "Все мы как бараны" вообще била рекорд популярности, так что с деньгами проблем не было.
И не нужен был никакой вымысел, в чем я убедился, листая доклады с конференции. Вот что
превратило всю эту цепь событий - итальянская любовница, отец Пио, стигматы, Рик Л. Таккер с
таблицей моих относительных предложений - в важнейший, как я теперь понимаю, поворот в моей
жизни. Ибо в тот вечер в номере отеля мне нечего было читать, кроме этих докладов, и я внимательно
читал их.
"Колдхарбор", конечно, был удачей. Но и следующие книги оказались неплохими. Там были
места, моменты, целые эпизоды, которые сияли, которые были проникнуты истинной болью,
страданием - и все впустую. Я понял, что писал их для единственного читателя - самого себя,
который никогда не перечитывал написанного. Выступления на конференции основывались на
определенных убеждениях. Например, в том, что можно постичь целое, разъяв его на части. Или что
ничего нового не существует. Когда читаешь книгу, встает вопрос: из каких других книг она
проистекает? Не могу сказать, что узрел свет истины - в конце концов, чем же еще заниматься
филологам? - но зато я понял, как легко можно будет сочинить следующую книгу. Там я ее и
написал, на берегу Тразименского озера. Мне не нужно было выдумывать, погружаться, страдать,
переносить все эти вовсе не обязательные муки в поисках неудобочитаемого. Там, в отрогах
Апеннин, история рода моей бывшей приятельницы была как на ладони. Вот я и сочинил "Хищных
птиц" буквально с ходу, вложив в нее не более пяти процентов самого себя - причем не лучшие
пять процентов, отправил своему агенту вместе с адресом до востребования и укатил в прокатной
машине.
Я переходил из среднего возраста в более почтенный, и мне это вовсе не нравилось. Вот,
например, память. То тут, то там в ней обнаруживались провалы. Экс-подругу я забыл чрезвычайно
быстро, а книгу "Хищные птицы" еще быстрее. Друзья перешли в разряд знакомых. Поскольку
писем в наши дни никто не пишет, они скоро исчезли совсем.
А я рулил. В следующие два года - я так думаю, но я никогда не уверен в дате, промежутке
времени и возрасте, включая собственный, - я изучил все основные дороги Европы и смежных
стран. Исколесил все хайвеи, шоссе, магистрали, автострады, автобаны от Финляндии до Кадиса.
Пока мог, объездил все побережье Северной Африки и часть Западной. Машины брал напрокат. Если
возникала потребность писать, покупал машинку. Дневник вел от руки, но перечитывать его
оказалось делом неимоверно скучным и тошнотворным. Тем не менее я всегда записывал хотя бы
строчку в день. Это была обязанность такого же рода, что чистить зубы по утрам. Довольно дешевая,
но и эффективная среда дороги в любой стране, ее духовная пустота, ее претензия переносить вас в
другое место, оставляя на самом деле неподвижным в той же, всюду одинаковой, бетонной пустыне
- вот какой интернационализм стал моим образом жизни. Дорога сделалась моей родиной. Мне так
и не попалась та юная дева из похотливых помыслов, о чем я и не жалел. "Время незаметно делает
свою грязную работу". Прошли те годы, когда женщины сначала посматривали на меня, а потом уже
им говорили, кто я такой. Теперь в тех редких случаях, когда я попадал в общество, женщинам
говорили, кто я такой, и тогда уже они смотрели на меня. Любопытное повторение тех, прежних лет,
когда уже вышел "Колдхарбор", но я еще не женился на Лиз. В те времена я отправился на два года в
Штаты - страну Набокова, скажете вы, - торговать своими лекциями в академической карусели.
После я побывал в Южной Америке - ладно, об этом не будем. Ну а теперь была Европа с
ответвлениями.
Кстати, у меня есть хобби, непонятно откуда, выискивать витражи, просто ради удовольствия, о
них я никогда не пишу. Просто люблю смотреть. Вообще-то я настоящий специалист по витражам,
только этого никто не знает. Любую оконную роспись я готов датировать с точностью до десятилетия
и готов отстаивать свою оценку, хотя мне никогда не приходилось этого делать. Из-за своего
эксцентричного увлечения я посещаю множество церквей. Можете подозревать меня в чем угодно с
отцом Пио и церквами, но хочу сразу четко заявить - хотя, например, в Шартрском соборе я
простоял многие часы, ничего религиозного в этом моем интересе нет. Это искусство, это способ не
дать свету попасть в помещение, если вы этого не хотите. Кроме того, в церквах почти всегда
сумрачно и прохладно, и в них хорошо отходится с похмелья. Думаю, здесь следует отметить, что в
то время я пил много, а иногда и более чем "много". Вслед за "Хищными птицами", вернее, за
снятым по ним фильмом, я писал путевые очерки и рассказы - попытки обмануть публику. Рассказы
предназначались для глянцевых журналов. Они основывались на экзотике мест, где я получал до
востребования газеты, деньги и письма. В рассказах царила мишурная описательность, при
минимуме событий и образов, но все они были "с гарниром", как выражаются французы, из
национальных костюмов, которые сейчас только и увидишь, что на фестивалях народного
творчества. После того как моя итальянка столь грубо оборвала нашу связь, я оставил всякие
попытки угождать женщинам. Я культивировал в себе полнейшее безразличие. Иногда в момент
задумчивости накатывала волна удивления, и я восклицал про себя: "Неужели это ты?" Но это был я;
под шестьдесят я ограничился тем, что меньше всего нуждается в мыслях и чувствах. Остались глаза
и аппетит. В ответ на любой вопрос я улетал. И опять дорога, дорога, дорога. Если я задумывался,
куда еду, то тут же улетал. Перебрав в одном месте, я улетал в другое. Если мне наскучивал вид из
окна бара или кафе, что ж, мне говорили о хребтах Брахмапутры, так слетаю-ка я в Калькутту.
Но что-то мне при этом слегка мешало. Можете назвать это слабеньким, отдаленным ощущением
Лиз: но вот я написал и вижу, что совсем не в том дело.
Тут трудно объяснить. Я так и не справился с тем, что она мне постоянно виделась. На самом
деле я ее ни разу не видел после отъезда из Англии. Но вот я сижу в уличном кафе за круглым белым
столиком, которые так же напрочь лишены индивидуальности, как и дороги, и смотрю, как туристы
вслед за гидом гуськом огибают угол, направляясь в галерею Уффици, и когда они проходят, вдруг
вспоминаю - ну, конечно же! Ее жест, ее платье, ее голос. Я даже вскакиваю и делаю шаг, чтобы
догнать, но тут же соображаю: если даже это действительно она, то что это даст? Я спускался по
лестнице, выходя от массажиста в Брисбене, и посторонился, пропуская женщину наверх; а когда она
зашла в кабинет, я рванулся вслед за ней, а потом вспомнил Валета Бауэрса и побрел прочь. Иногда я
пугался этой навязчивой идеи, но потом нашел ей объяснение. Мне попалось описание кругосветного
путешествия, которое один умный человек совершил в одиночку - умный, потому что, как и я,
пытался бежать от всего. Ему слышались голоса, и рюкзак стал нашептывать то, что он просто не мог
понять. Вот и я не видел Элизабет в своем намеренном одиночестве среди толпы. Пока я сидел в
замке итальянской подружки - вернее, пока подружка держала меня в замке, - эти якобы встречи
не происходили. Теперь подружка коленопреклоненно молилась, а я остался один. Думаю, время
меня излечит. Ха и так далее.
Но тут крылась одна сложность. Я общался с официантками, горничными, портье, хозяйками.
Делил стол с каким-нибудь международным бродягой - таким же перекатиполем, как и я. Помню,
будучи только слегка пьян, я заспорил с незнакомцем, в какой стране мы находимся, и каждый
остался при своем мнении. Кто из нас был прав, не помню - по-моему, никто. Ну и обычная
болтовня в барах. И все равно понемногу до меня доходило, насколько я одинок.
Как это все запутано! Но мне уже стукнуло шестьдесят, когда я полетел в Цюрих и слишком
много принял в самолете. Короче говоря, мне требовалось отойти, и врач в аэропорту присоветовал
Швиллен на Цюрихском озере.
Глава III
Итак, я совершил еще один из предначертанных шагов в жизни. Швиллен был неизбежен, как и
встреча с ними. Это случилось в первое же утро там, когда я слегка выпил, не так чтоб очень, и
чувствовал себя превосходно. Я поднялся на небольшой утес над озером, - где стоял памятник
каким-то литовцам. Был там, естественно, замок, при нем парк, а в парке выкрашенные зеленым
скамьи. На одну из них я и сел. Помню, я с глубоким удовлетворением рассуждал об
аристократических фамилиях, происходящих от названий сыров, или наоборот. Воистину le gratin*!
И тут я заметил, что солнце мне загораживает здоровенная фигура.
* сливки общества (фр.).
- Уилфрид Баркли, сэр? Уилф?
- Господи милостивый.
- Позвольте...
Ох и огромный же он был. Или это я усох.
- Я не могу помешать вам сесть, не так ли?
- Как я рад видеть вас!
- Как поживают мои придаточные предложения?
- Позвольте объяснить, Уилф...
- Не затрудняйтесь. Идите себе и дальше сеять разумное...
- У меня годовой отпуск. Полагается раз в семь лет.
- Неужели столько прошло? По-моему, это было вчера.
- Семь лет, Уилф, сэр.
- Вы семь лет работали на Лию. Она уже должна бы ослепнуть*.
* Библейский Иаков семь лет служил Лавану за женитьбу на его дочери Рахили, но Лаван
подсунул ему другую дочь, полуслепую Лию, а за Рахиль пришлось служить еще семь лет.
- Нет, сэр. Это Мэри-Лу. Полагаю, вы с ней не знакомы. Вот она.
Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал глазами. На дорожке, рядом с которой мы сидели,
появилась девушка. Совсем юная, лет двадцати. Бледное лицо, копна темных волос. И сама тонкая,
словно сигарета.
- Мэри-Лу, посмотри, кто здесь!
- Мистер Баркли?
- Уилфрид Баркли.
- Мэри-Лу Таккер.
Рик смотрел на нее с гордостью и нежностью.
- Она ваша ревностная поклонница, Уилф.
- О-о, мистер Баркли...
- Уилф, с вашего разрешения. Ну вы себе и отхватили, Рик!
Я мгновенно сбросил сорок лет. Точнее, я чувствовал себя так, будто сбросил сорок лет. И Рик
стал моим другом. Оба они стали друзьями, в особенности она.
- Поздравляю, Мэри-Лу!
Почему-то было очевидно, что они поженились буквально вчера, во всяком случае, вид у нее был
именно такой, она вся прямо светилась. Я обнял ее и поцеловал. Не знаю, как она воспринимала
запах швейцарского вина "доль", которое я выпил с утра пораньше. Я отстранил ее и присмотрелся к
лицу - от тонких бровей до деликатного горла. Кровь у нее прилила к щекам - на мгновение,
потому что в следующую секунду они побледнели, после чего к ним снова прилила кровь. Все, что
происходило у этой изящной девочки внутри, мгновенно отражалось на лице; впрочем, идти было
недалеко.
- Запоздало поздравляю, Мэри-Лу. Муж и жена - одна сатана, и поскольку я не могу
поцеловать Рика...
Таккер издал сдавленный смешок:
- ...то отыгрываетесь на Мэри-Лу! Так, не шевелитесь!
С поразительной скоростью он извлек из рукава мини-камеру, словно стилет. Этот снимок,
видимо, до сих пор хранится в каком-то пыльном шкафу, скорее всего в библиотеке Астраханского
университета, штат Небраска. Вот Мэри-Лу, ее красота смазана при мгновенной съемке, вот моя
пегая клочковатая борода, полуседая шевелюра и далеко не полный набор зубов. Ее мягкость и
теплоту камера уловить не могла. Это можно было бы назвать близким контактом второго рода, не
просто образ девушки, а нечто ощупываемое, податливое, пахнущее духами - к такому я не привык,
и все мои сдерживающие центры отказали. Мою правую руку просто захлестнуло волной сквозь
тонкую ткань на ее талии. Мое стареющее сердце пропустило целый такт, а несколько других
сбились с темпа. Она была совершенна, как роза из колючей изгороди.
- Уилф, у вас с Мэри-Лу сложатся замечательные отношения. Она ведь специализировалась...
Мэри-Лу несмело возразила:
- Мил, не следует...
Но он уставился мне прямо в глаза:
- Господи, Уилф, Элизабет замечательная женщина, и мне крайне жаль.
- О, мистер Баркли...
- Уилф. Попробуйте сказать "Уилф".
- Я не осмелюсь!
- Ничего, ничего. Давайте, скажите!
- Нет-нет, не могу...
Мы смеялись и говорили все сразу. Рик грозился побить ее, если она не скажет, а я
интересовался, что именно она должна сказать, а она восхитительно смеялась и клялась, что, нет, она
не может, и вдруг...
- О, мистер Баркли, этот чудный старый дом...
Верьте или нет, до меня сразу не дошло. Только потом я сообразил, что они явились сюда
прямиком из моего некогда чудного старого дома. Дурацкий смех оборвался, и настала пауза, словно
в ожидании следующего акта.
- Идемте. Почему бы нам не сесть?
В парке была скамья. Я сел в середине, Рик слева, а Мэри-Лу застенчиво примостилась по
правую руку.
- Уилф, - многозначительно начал Рик, - я должен задать вопрос.
- Только не о книгах, Бога ради.
- Нет, нет, но... Надеюсь, вы один?
- Постоянного спутника у меня нет. Близких друзей тоже. Меня не видят постоянно в обществе
кого бы то ни было. Знаете, Мэри-Лу, мне шестьдесят!
Я смолк, надеясь, что Мэри-Лу выразит удивление. В конце концов, я и сам немало удивлялся.
Но она серьезно кивнула:
- Я знаю.
Рик наклонился ко мне:
- Вы пишете, Уилф?
Он снова начинал меня раздражать. Я что-то пробурчал. Рик кивнул:
- Такая глубокая травма.
- Господи, уже прошли годы - если вы имеете в виду... мой роман в Италии.
- Все равно...
- Полная перемена образа жизни. Никаких иллюзий. Могу подкатываться к любой девушке, и
никто мне не скажет "нельзя", кроме самой девушки.
Мэри-Лу заерзала на скамейке. В конце концов, я дышал ей в лицо. Наверное, мама ее учила, что
мужчинам нельзя доверять ни в чем. Так и есть. Действительно нельзя.
Рик расхохотался так, словно мы беседовали в матросском кубрике.
- Спорю, они этого не говорят!
- Хотите пари?
- Не на мой оклад. Я всего лишь адъюнкт-профессор.
- Адъюнкт? Вы же были полным профессором!
- Честно говоря, Уилф...
- Так было написано в вашем письме, которое в том чудном старом доме до сих пор валяется в
каком-то чулане: кафедры английского языка и сопутствующих предметов Астраханского
университета, штат Небраска. Я это хорошо помню, потому что оно-то и привело к событиям той
ночи.
- Уилф, я не стал бы...
Голос его упал, как в Севилье. Мэри-Лу сидела прямая как палка и смотрела прямо перед собой.
Она сглотнула слюну восхитительным движением евина яблока и заговорила, не поворачивая
головы:
- Вспомни, мил. Сбрось камень с души.
- Но, мил...
- Лучше скажи мистеру Баркли, мил. Иначе ты никогда не сможешь уснуть спокойно.
- В чем дело? Я о чем-то не знаю?
- Мистер Баркли. Он тогда не был профессором. Он был всего лишь аспирантом и занял у
матери деньги, чтобы поехать к вам на каникулах.
- Я был в отчаянии, Уилф. Вы были моей, моей...
- Курсовой работой?
- Темой диссертации. Это было официально, Уилф.
- Только помните, мистер Баркли, она была малоприятной личностью. Рик о ней рассказывал.
- О ком?
- Об Элле. Я довольна, мил, что ты признался, что не был тогда профессором.
- Я тоже доволен, мил. Теперь, когда я вам рассказал, Уилф...
- Рассказала Мэри-Лу. Муж и жена...
Но Рик уставился на Мэри-Лу взглядом, отнюдь не исполненным обожания.
- ...а теперь я штатный адъюнкт-профессор и получил академический отпуск.
- Я знаю, тебе стало легче, мил. Теперь продолжай в том же духе, мил. Так бывает лучше.
Всегда.
За деревьями ярко сияло солнце, листва отбрасывала тень на гальку. Крохотные волны на озере
отблескивали на солнце. Мне стало смешно.
- Я совсем забыл, что такое разговаривать с вами - это получается своего рода
чрезатлантический жаргон, так, что ли?
Я запустил руку за спинку скамьи.
- Итак, Рик сознался, Мэри-Лу. А вы? Вам есть чего стыдиться?
- Боюсь, что нет.
Она легонько отодвинулась от меня.
- Не уходите!
- Не в том дело, Уилф. Она ничего не строит из себя. Она знает, как вы благородны. Я ей
рассказывал.
- Так и есть, - самодовольно подтвердил я. - Что у вас там, Мэри-Лу? Алмазы из короны или
лунный камень?
Мэри-Лу изящно соскользнула с краешка скамьи. И тут же встала, стряхивая пыль со своей
мини-юбочки.
- Я вернусь, мил. Вам тут столько нужно обсудить.
Она удалилась быстрым шагом. Холодный ветер по ту сторону утеса вздымал рябь на озере.
Почему-то мне вспомнился мусорный ящик.
- Рик. Вы махинатор. Пройдоха. Мои поздравления. Это гораздо интереснее, чем филология.
- Что я вам хочу сказать, Уилф, - я собирался стать профессором. Я знал, что стану им.
- Жулики всегда знают, что разбогатеют.
- Но я знал!
- В конце концов, что такое профессор? В молодости я считал, что профессор - это о-го-го. Да
они ничуть не лучше писателей. Я их употребляю на завтрак. Вкус другой, только и всего.
- Критики, Уилф! Они возносят и низвергают!
- А Джон Кроу Рансом? Из вашего письма я вынес впечатление, что он вполне реальная
личность. Ему вы тоже представились профессором?
Лицо у Рика сделалось цвета уже не моркови, а свеклы. Поскольку я смотрел на него сбоку, язык
его движений предстал передо мной с новой стороны. Много лет назад он явился ко мне,
исполненный решимости загнать меня в клетку, где, по слухам, было опасно. Позже, на той
конференции, мне почему-то показалось своего рода иллюзией то, как он втягивал подбородок в шею
и выглядывал исподлобья. Но нет, действительно пугало то, как Рик оттягивает назад нижнюю часть
лица, выставляет вперед лоб, чтобы выглядеть, как ему хотелось бы, мужественным, и посматривает
из-под бровей, словно краб, спрятавшийся под камнем. Именно это он и проделывал сейчас, причем
даже не для меня. Это дошло у него до автоматизма, и сейчас он выставлял лоб навстречу озеру,
будто показывая, что не боится грозной ряби.
- Продолжайте же, Рик, - вперед!
- Все началось с ошибки моей... нашей... секретарши кафедры. Эллы. Я начал получать письма,
адресованные профессору Таккеру. Так играли со всеми, это просто рекламный прием, грубая лесть.
- Так вы взяли адрес из коммерческого справочника. Браво!
- Вы не представляете, что для меня значили ваши произведения.
- Если кто-то узнает, какой вы проходимец, вас с позором выставят из славного племени
филологов.
- Это все шуточки той проклятой девицы. Ну и я тоже, надо признаться. Я этому
попустительствовал.
- Как же вы рисковали. Поздравляю!
- Но игра того стоила. Ее ошибка принесла мне, будем надеяться, доброе знакомство с вами,
благодаря ей мы сидим вот тут рядом.
- А как мы еще можем сидеть, черт побери?
- Эта девушка, Уилф... - Подбородок втянут, набыченный лоб грозит свинцовым водам. - Я
ей нравился. Она думала, что помогает мне.
- А Джон Кроу Рансом?
- Я и правда забыл, Уилф. Действительно забыл. Мы с ним не встречались.
Я заметил, что на воде вдруг прекратилось всякое движение.
- Какое это имеет значение? Завтра я уеду. Тогда Мэри-Лу сможет сидеть на этой скамейке, не
рискуя свалиться с нее.
Наступило молчание. Его нарушил Рик:
- Но вы же пообедаете с нами сегодня?
- Втроем?
- Разумеется.
- Ладно. Я угощаю. Привилегия старика. Единственная.
- Мэри-Лу застенчива, Уилф. Всегда была такая. Но она знает, какой вы душевный человек под
этим британским панцирем.
- А я-то считал себя космополитом.
Р
...Закладка в соц.сетях
