Жанр: Драма
Подданый Бризантии
Александр Жиитинский
Подданный Бризании
роман
* Ленинград- Одесса
* Одесса- Босфор
* Босфор- Средиземное море
* Средиземное море - Неаполь
* Неаполь-Рим
* Рим- Мисурата
* Мисурата- Сахара
* Сахара- Мираж
* Мираж- Бризания
* Вятка
* Патриарх всея Бризании
* Бризанская ночь
* Киевляне
Ленинград-Одесса
До сих пор не представляю - кому пришла в голову гениальная мысль
послать меня в Африку. Кто-то, видимо, очень хотел мне удружить. A заодно
избавиться от меня года на два. Думаю, что это был Лисоцкий. Мы с ним
с некоторых пор находились в натянутых отношениях.
Когда вас посылают в Африку, это делается специальным образом. Это
ничуть не похоже на обычную командировку. Ритуал значительно богаче и
сложней. Все начинается со слухов.
Вот и у нас однажды пронесся слух, что где-то в Африке требуются специалисты.
Там, видите ли, построили политехнический институт и не знают,
что с ним делать. Нужно учить людей, a учить некому. Строить институты в
Африке уже умеют, a преподавать еще нет.
Через неделю выяснилось, что страна называется Бризания. Я искал на
карте, но не нашел. Бризания появилась на свет позже, чем карта.
A мы уже прикидывали в уме, кого пошлют. Хотя разговоров об этом еще
не было. Но я-то понимал, что Бризания появилась на горизонте не
случайно. Ничего случайного не бывает. Вот и Бризания не случайно получила
независимость. Была какая-то тайная к тому причина. Потом, гораздо
позже, я догадался, что в Бризании ввели независимость специально, чтобы
меня туда командировать. Была у Бризании такая сверхзадача.
Но тогда относительно себя я был спокоен. Меня никак не должны были
послать. Не говоря о том, что я беспартийный, я еще и безответственный.
A туда нужен партийный и ответственный. Лисоцкий нужен, одним словом. Я
так и решил, что пошлют Лисоцкого.
Вдруг меня вызвали в партком. Там сидели ректор, парторг и еще один
человек, незнакомый и молодой. С пытливыми глазами. Он энергично пожал
мне руку, и при этом я узнал, что его фамилия Черемухин. A зовут Пашка.
Но на это имя мы перешли позже, ближе к Африке.
- Петр Николаевич, как ваши дела? Как семья, дети? - ласково спросил
парторг.
Когда в парткоме спрашивают про детей, это пахнет настолько серьезными
делами, что можно растеряться. Я и растерялся. Я побледнел и беспомощно
развел руками, будто был злостным алиментщиком, и вот меня взяли
за хобот.
- Растут... - сказал я.
Черемухин в это время внимательно изучал мой внешний вид. Вплоть до
ботинок. Мне совсем стало плохо, потому что ботинки были, как всегда,
нечищенными.
A они продолжали меня пытать по разным вопросам. Включая идеологические.
На идеологические вопросы я отвечал правильно. Про диссертацию
сказал, что она не совсем клеится. Черемухин вопросительно поднял брови.
Ему это было непонятно.
Поговорили мы с полчаса, и они меня отпустили. Уходя, я оглянулся и
спросил:
- A собственно, по какому вопросу вы меня вызывали?
- Да так... - сказал парторг, отечески улыбаясь.
Когда я вернулся на кафедру, там уже на каждом углу говорили, что меня
посылают в Африку. Слухи передаются со скоростью света. Это установили
еще до Максвелла.
И действительно, меня, как это ни парадоксально, стали посылать в
Африку. Посылали меня долго, месяцев шесть. Политехнический институт в
Бризании в это время бездействовал. Так я понимаю.
Меня приглашали, я заполнял анкеты, отвечал на вопросы, учился искать
на карте Бризанию и повышал идейный уровень. Он у меня был низковат.
Через шесть месяцев я научился правильно находить Бризанию на карте.
Она помещалась в центре Африки и занимала площадь, которую можно было
накрыть двухкопеечной монеткой.
На кафедре мнения относительно моей командировки разделились. Гена
говорил, что я оттуда привезу автомобиль, a Рыбаков утверждал, что меня
съедят каннибалы. Ни то, ни другое меня не устраивало. Я представил себе,
как буду тащить из самой середки Африки, через джунгли и саванны,
этот несчастный автомобиль, и мне стало плохо. Пускай уж лучше меня
съедят.
Благодаря всей этой канители, я стал читать газеты. Про Бризанию
писали мало. Все больше ссылаясь на агентство Рейтер. В Бризании была
демократическая республика. Во главе республики стоял император. Таким
образом, это была монархическая республика. Она шла к социализму, только
своим путем.
Я все еще слабо верил, что попаду туда. Это событие казалось не более
вероятным, чем появление пришельцев. Всегда в последний момент что-то
должно помешать. Землетрясение какое-нибудь или происки реакции. Или
вдруг выяснится, что никакой Бризании нет, a это просто очередная утка
агентства Рейтер.
Чтобы не волновать жену, я ей ничего не говорил. Только когда мне
дали международный паспорт, где в отдельной графе были указаны мои приметы,
я показал его жене.
- Еду в Африку, - сказал я. - Вернусь через два года.
- Неостроумно, - сказала жена.
- Я тоже так считаю, - сказал я.
- Лучше бы пошел в булочную. В доме нет хлеба.
- Теперь придется к этому привыкать, - сказал я. - Некому будет ходить
за хлебом. Я буду присылать вам бананы.
- Не прикидывайся идиотом, - сказала жена.
И тут я выложил паспорт. Жена взяла паспорт так, как описал поэт Маяковский.
Как бомбу, как ежа и как еще что-то. Она посмотрела на мою физиономию
в паспорте, сверила приметы и села на диван.
- Слава Богу! - сказала она. - Наконец я от тебя отдохну.
- Ты не очень-то радуйся, - сказал я. - Возможно, я вернусь.
- К разбитому корыту, - прокомментировала она.
- Починим корыто, - уверенно сказал я. - Кроме того, я привезу кучу
денег. В долларах, марках, фунтах и йенах.
- Дурак! - сказала она. - Йены в Японии.
Грамотная у меня жена! Даже не захотелось от нее уезжать. Но долг перед
прогрессом человечества я ощущал уже в крови.
Да! Самое главное. Сюрприз, так сказать.
На последней стадии оформления выяснилось, что я поеду не один. Один
я бы там заблудился. Со мною вместе отправляли Лисоцкого. A с нами ехал
тот самый Черемухин, с которым я успел достаточно познакомиться за полгода.
Черемухин был далек от науки, зато близок к политике. Он окончил
институт международных отношений и рвался познакомиться с Бризанией. Черемухин
знал очень много языков. Практически все, кроме русского.
По-русски он изъяснялся кое-как.
Я всегда был убежден, что рыть яму ближнему не следует. A если уж роешь,
то надо делать это умело, чтобы самому туда не загреметь. A Лисоцкий
загремел. Он, видимо, немного переусердствовал, рекомендуя меня в
Африку. В результате решили, что Лисоцкий имеет к Африке какое-то интимное
отношение, и нужно его тоже отправить. Лисоцкий попытался дать
задний ход, но было уже поздно. Тогда он сделал вид, что страшно
счастлив. Он бегал по кафедре, ловил меня, обнимал за плечи и принимался
планировать нашу будущую жизнь в Бризании буквально по минутам. Я уже с
ним кое-где бывал вместе, поэтому слушал без восторга.
Наступило, наконец, время отъезда.
Маршрут был сложный. Прямого сообщения с Бризанией еще не наладилось.
Черемухин сказал, что поедем синтетическим способом. Он имел в виду, что
мы используем все виды транспорта. Черемухин и не подозревал, насколько
он был близок к истине. Тогда он думал, что мы поедем так:
1. Ленинград - Москва - Одесса (поезд),
2. Одесса - Неаполь (теплоход),
3. Неаполь - Рим (автобус),
4. Рим - Каир (самолет),
5. Каир - Бризания (на перекладных).
- На каких это перекладных? - спросил я.
- Верблюды, слоны, носильщики... - сказал Черемухин. - Да не бойся
ты! Язык до Киева доведет.
Между прочим, это были пророческие слова, как вы потом поймете.
- A какой там язык? - спросил я.
- На месте расчухаем, - сказал Черемухин.
Этот разговор происходил уже в поезде "Красная стрела" сообщением Ленинград
- Москва. О душераздирающих сценах прощания с родными и близкими
я распространяться не буду. Это легко представить. Чуть-чуть отдышавшись
от объятий, мы, будущие бризанцы, сели в купе за столик и стали пить
коньяк. Наш, армянский, за бутылку которого в Бризании дают слона с бивнями.
У Лисоцкого багаж был порядочный. Три чемодана.
У Черемухина один чемодан.
У меня, как всегда, портфель. В портфеле зубная щетка, полотенце, мыло,
электробритва, белая рубашка на случай дипломатических приемов и еще
одна бутылка коньяка для обмена. Мы ее выпили в районе Бологого. Лисоцкий
иронически взглянул на мой портфель и заметил, что у меня, наверное,
много денег, чтобы там все купить.
- На набедренную повязку хватит, - сказал я.
Босфор- Средиземное море
Генерал пришел в каюту с биноклем на груди. Бинокль он отобрал у
капитана.
- Бос-фор! - произнес он тоном воинской команды.
Спросонья я вскочил с койки и вытянул руки по швам. Михаил Ильич повернулся
через левое плечо и потопал на палубу. Лисоцкий потрусил за
ним. Черемухина в каюте не было. Он уже вторые сутки сидел в коктейль-баре
и тянул через соломинку что-то прозрачное разных цветов. Видимо,
тренировался для дипломатических раутов.
Я вышел на палубу. Туристы стояли у борта плотными рядами и глазели
на берега Босфора. Слева был Стамбул, справа Константинополь. Кажется,
именно так, но не ручаюсь. Минареты торчали из города, как пестики и тычинки.
Верхушки минаретов были глазированы наподобие ромовых баб. Турки
размахивали рукавами халатов и кричали что-то по-турецки. Туристы с удовольствием
фотографировали незнакомых турок. Генерал строго смотрел в
бинокль на Константинополь.
- Условия рельефа благоприятны для высадки десанта, - сказал он Лисоцкому.
Тот кивнул с пониманием. Тоже мне, десантник!
Меня кто-то обнял за плечи. Это был Черемухин. Он плакал.
- Петя, пошли со мной! Не могу больше один! - сказал он.
Пока "Иван Грозный" шел по Босфору, мы опустошали коктейль-бар. Когда
мы с Черемухиным, покачиваясь, вышли на палубу, под нами было Мраморное
море. Маленькое такое море, нисколько не мраморное, a обыкновенное, да
еще с нефтяной пленкой на поверхности.
В это море и упал генерал. Лучше бы он упал в наше, Черное.
A вышло так. Пока мы с Черемухиным тихо пели "Раскинулось море широко...",
Михаил Ильич забрался в одну из спасательных шлюпок, нависавших
над водой слева по борту. Он потрогал там какие-то крепления, выпрямился
и крикнул:
- Боцман! Почему шлюпка плохо зафиксирована?
Шлюпка, и вправду, была плохо зафиксирована. Она качнулась, как
детская люлька, генерал взмахнул руками и полетел за борт. Падая, он успел
еще что-то сказать.
Лисоцкий, который торчал рядом со шлюпкой и благоговейно наблюдал за
действиями генерала, мигом накинул на шею спасательный круг и полетел
следом, как подбитая птица. Он сделал тройное сальто, потеряв при этом
круг, и упал в Мраморное море.
Брызги поднялись выше полубака. Может быть, даже выше бака.
Мы с Черемухиным, обнявшись, перегнулись через перила. Сзади по борту
плавали отдельно генерал, Лисоцкий и спасательный круг с надписью "Иван
Грозный". Генерал плавал правильным брассом, a Лисоцкий немного
по-собачьи. Слева и справа от нас уже прыгали за борт матросы со
страшными ругательствами сквозь зубы в адрес генерала. Получилось массовое
купание.
Неразберихи было порядочно. Пока спускали шлюпку, с которой ухнул генерал,
тот успел спасти Лисоцкого. Матросы тоже спасались попарно. Сверху
это напоминало фигурное плавание. Спасательные круги плавали тут и
там, как бублики. "Иван Грозный" застопорил машины, и шлюпка принялась
подбирать купающихся.
Над нами с заинтересованным видом пролетел американский вертолет. Генерал
погрозил ему пальцем из шлюпки. Потом он взобрался на борт по веревочному
трапу и ушел в каюту переодеваться. Туристы устроили Лисоцкому
овацию. Мокрые матросы развесили свою одежду на вантах, отчего "Иван
Грозный" стал похож на парусник. И мы поплыли дальше.
Утомительное это занятие - добираться до Средиземного моря! Туристы
останавливали меня на палубе и жаловались на обилие впечатлений. Будто я
их гнал в этот круиз. Сидели бы дома без всяких впечатлений! И то им не
нравится, и это не так. "Петя, как это плохо! Все бегом, бегом! Турцию
проскочили, Грецию проскакиваем. Впечатления наслаиваются, мешают друг
другу. Завидую вам, у вас будет время посмотреть заграницу не торопясь,
обдуманно..." И так далее.
Это мне говорила одна дама, одинокая доцент нефтехимического института.
Она каждый сезон выезжает куда-нибудь подальше и наслаивает
впечатления.
A по-моему, было всего одно впечатление. Это когда Михаил Ильич упал
в море. Все остальное я уже видел по телевизору в "Клубе кинопутешествий".
После Дарданелл мы поплыли по Эгейскому морю. Там целая тьма островов.
Капитан весь изнервничался, лавируя между ними. На одних островах
находились концентрационные лагеря, a на других - виллы миллионера Онасиса.
Михаил Ильич все время смотрел в бинокль, надеясь увидеть черных
полковников.
A мы, чтобы не терять времени, продолжали допрашивать Рыбку о Бризании.
Рыбка приходил к нам в часы, свободные от вахты, заваливался на
койку Лисоцкого, положив ногу на ногу, и начинал рассказ. Лисоцкий конспектировал,
a Черемухин слушал с плохо скрываемым недоверием. Дело в
том, что история Бризании в изложении Рыбки не совпадала с той, которую
Черемухин изучал в институте международных отношений.
Первая же лекция Рыбки отличалась ошеломляющей информацией.
- Основал Бризанию русский человек, граф, - сказал Рыбка, выпуская из
ноздрей папиросный дым. - Это было в середине прошлого века...
- Чушь! - вскричал Черемухин.
- Не хотите слушать - не надо, - сказал Рыбка, намереваясь подняться
и уйти.
- Нет-нет! Рассказывайте, - потребовал Лисоцкий.
- Тогда не перебивайте... Так вот, значит, основал ее граф Алексей
Буланов. Кстати, об этом имеются сведения в литературе. Граф помогал
абиссинскому негусу в войне против итальянцев. Было у него такое великосветское
хобби. Для начала он поездил по Африке и набрал полтора десятка
бесхозных племен для своего войска.
- Повторите, сколько племен? - переспросил Лисоцкий.
- Пятнадцать, - сказал Рыбка. - Граф дал им русские имена: москвичи,
новгородцы, вятичи, киевляне, ярославцы, туляки и прочие. Ему так было
легче ориентироваться. Кстати, я был советником у новгородцев. Хотя сам
родом из Ярославля...
И Рыбка продолжал рассказывать историю древней Бризании. Чем-то она
смахивала на историю Руси. Когда граф Алексей Буланов разбил итальянцев,
он увел свои племена на запад и занялся государственным устройством. Он
ввел единый государственный язык и письменность. Разумеется, это был
русский язык, на котором, кроме графа, в то время мог объясняться только
абиссинец Васька, его ординарец. Граф придумал название стране от слова
"бриз", так как был в душе моряком. Он ввел гимн и флаг. Гимном стал любимый
романс графа "Гори, гори, моя звезда", a флаг он скроил собственноручно
из подкладки шинели, украсив его изображением пятнадцати звезд и
своим дагерротипом в центре.
- Что это такое - дагерротип? - подозрительно спросил Черемухин.
- Фотографический портрет, иными словами, - сказал Рыбка, потягивая
"боржоми".
Последней объединительной акцией графа перед отбытием его в Россию
стало крещение. Лавры князя Владимира не давали ему покоя. Граф загнал
все пятнадцать племен в озеро Чад, сотворил молитву, осенил народ крестным
знамением и ускакал по направлению к Атлантическому океану вместе с
абиссинцем Васькой.
Граф не учел одного. Крестить народ в озере Чад так же опасно, как
водить хороводы по минному полю. Это вам не Днепр. Там полным полно крокодилов.
В результате крещения новоиспеченные православные потеряли
треть населения и шестерых из пятнадцати вождей. В стране начались междоусобицы.
- Ну, хватит! - закричал Черемухин.
- Хватит, так хватит, - спокойно сказал Рыбка и ушел.
Потом мы долго спорили о Рыбкиных новостях. Черемухин все отрицал
начисто, говоря, что Рыбка врун. Лисоцкий подходил к Рыбке более осторожно.
Он считал, что Рыбка рассказал нам легенду, затемненную последующей
обработкой. Примерно, как в Библии. Я же принимал все с восторгом,
потому что мне нравилась такая чудесная страна.
Несмотря на разногласия, мы приглашали Рыбку еще несколько раз. Он
сообщил нам немало полезного о Бризании: обычаи, нравы, культура и
правовые нормы. Правовых норм было три. Все они были введены еще графом
Булановым в довольно лаконичной форме:
1. Не пойман - не вор.
2. На воре шапка горит.
3. Утро вечера мудренее.
Лисоцкий исписал целую тетрадь, пока мы выбирались из Эгейского моря.
Мы даже пропустили яхту Онасиса с мадам Кеннеди на борту. Генерал сфотографировал
ее телескопическим объективом. Через два часа он уже сделал
отпечаток и демонстрировал его нам в мокром виде. Мадам Кеннеди показывала
генералу язык. За этот снимок на Западе генералу дали бы целое
состояние.
Средиземное море - Неаполь
Сразу же при входе в Средиземное море состоялась торжественная церемония
встречи с Седьмым американским флотом. Он уже давно нас поджидал.
Капитан приказал поднять флаги и вывести на палубу духовой оркестр.
Матросы переоделись во все праздничное. Туристы тоже подтянулись,
чувствуя ответственность момента. Моя знакомая доцент даже сменила легкомысленные
брючки, в которых она прогуливалась до этого времени, на
строгий преподавательский френч. Оркестр грянул "Широка страна моя родная",
и мы проследовали мимо опешившего Седьмого флота. Немного опомнившись,
их флагманский авианосец отсалютовал нам двадцатью ракетными
залпами, a потом передал какой-то текст флагами расцвечивания.
Михаил Ильич тут же пошел к капитану узнавать, что нам хотят сказать
американцы. Оказалось, они предупреждали насчет шторма. По их сведениям,
в самом скором времени должен был разбушеваться шторм.
- Провокация или нет? - спросил самого себя капитан.
- Конечно, провокация! - уверенно заявил генерал.
И действительно, шторм оказался неуместной провокацией. Нас бросало
туда-сюда часов десять. Черемухин лежал, вцепившись зубами в спинку
кровати. Лисоцкий умолял ни в коем случае не хоронить его по морскому
обычаю в пучинах вод с тяжелым предметом на ногах. Он просил довезти его
тело до России. Генерал ругался, как во время артподготовки противника.
A у меня было такое чувство, что кто-то залез холодной рукой мне в желудок
и пытается вытянуть его наружу через рот. Иногда это у него получалось.
В разгар шторма к нам зашел невозмутимый Рыбка.
- Рассказать о Бризании? - спросил он.
Рыбка демонстрировал полную устойчивость при крене в сорок пять
градусов. Он что-то сказал насчет цвета наших ушей, добавил пару
бризанских анекдотов и ушел стоять на своей вахте. После этого случая
Черемухин возненавидел Рыбку еще больше, a я еще больше зауважал.
Шторм стал стихать. Мы лежали пластом в каюте и думали о своем. Я
думал о прогрессе. Кое-кто утверждает, что прогресса нет. Я взглянул на
своих позеленевших от морской болезни спутников и убедился, что прогресс
есть. Черемухин потянулся за бутылкой и влил в себя первые капли рома.
Бутылка пошла по кругу, снова делая нас людьми. С зеленовато-багровыми
физиономиями мы вышли на палубу.
Над Средиземным морем светило зарубежное солнце. "Иван Грозный" спокойно
покачивался на волнах, не двигаясь с места. Во время шторма произошла
какая-то неисправность, которую спешно устраняли. Метрах в
двухстах от нас так же покачивался на волнах американский крейсер. Тишина
и спокойствие, синее небо, синяя вода - в общем, все как полагается
в этом районе земного шара в июне месяце.
И вдруг в этой тишине с американского крейсера грянуло: "Мы трудную
службу сегодня несем вдали от России, вдали от России..."
- Да это же наши! - закричал Черемухин.
И мы все - боцман, матросы и туристы - подхватили песню. Удивительно
трогательно над Средиземным морем звучало: "И Родина щедро поила меня
березовым соком, березовым соком..."
Потом с крейсера спустили шлюпку, которая поползла к нам, взмахивая
усиками весел. На шлюпке прибыла делегация военных моряков. Начались
дружественные переговоры. С нашей стороны в них участвовали капитан,
старпом, стармех и Михаил Ильич как представитель общественности. От него
мы и узнали результаты. Было решено, что крейсер поможет нам
устранить неисправности, a "Иван Грозный" организует на крейсере шефский
концерт и танцы. Моряки уже пять месяцев не танцевали.
Генерала назначили командовать танцами. К вечеру, когда нам починили
машину, с крейсера пригнали пять шестивесельных ялов за гостями. Генерал
встал у трапа и принялся руководить посадкой.
- Женщин вперед! - командовал он в мегафон. - Осторожно, дамочки, осторожно!
Туристок не нужно было долго упрашивать. Они сами рвались посмотреть
военный крейсер. Слегка повизгивая от удовольствия, они спускались по
веревочному трапу, a внизу их бережно принимали на руки матросы в белых
бескозырках. Ялы один за другим наполнялись женщинами и отчаливали от
"Ивана Грозного". Последним спустился генерал. Трап тут же подняли, и
Михаил Ильич прокричал в свою трубу:
- Счастливо оставаться! Не волнуйтесь, товарищи! Я их всех до одной
привезу обратно...
Тут только мужья туристок и просто желающие поплясать поняли, что их
жестоко обманули. И они стали звать своих неверных спутниц.
Но было уже поздно. Последняя команда генерала, прозвучавшая из мегафона,
адресовалась мне.
- Петр Николаевич! - прогремел генерал. - Прошу организовать в наше
отсутствие шахматный блиц-турнир!
Какой-то слишком ревнивый муж хотел броситься вплавь и уже начал
раздеваться, но боцман его отговорил. Боцман сказал, что акулы только и
ждут ревнивых мужей, a кроме того, муж не подумал, что же он будет
делать на крейсере в одних плавках? Муж сник от железных доводов боцмана
и ушел в коктейль-бар. A остальные принялись наблюдать и вслушиваться.
На "Иване Грозном" установилась чуткая тишина, как в обсерватории во
время солнечного затмения. Зато на крейсере везде горели огни и
раздавалась оглушительная музыка. Железная палуба крейсера гудела от
танцев. Женщины издавали счастливый смех. Изредка доносился мегафонный
бас генерала.
- Белый танец! Дамы приглашают кавалеров!
Или:
- Товарищ лейтенант! Ваша прекрасная блондинка устала. Дайте ей отдохнуть.
Покажите даме ваше замечательное судно!
И все мужья прекрасных блондинок сжимали кулаки, напряженно вглядываясь
в средиземноморскую ночь. Воображение рисовало им страшные картины.
Слава Богу, что я был без жены на этом теплоходе. Я имел возможность воображать
бесплатно.
Женщин привезли часа в четыре ночи. От них пахло разведенным спиртом,
настоянным на лимонных корочках. Как видно, кроме танцев, был еще и
банкет. Женщины возбужденно смеялись, a потом до утра на "Иване Грозном"
шло повальное выяснение отношений.
И все равно утром большинство женщин стояло на корме и махало
платочками в направлении удаляющегося на горизонте крейсера. Оба наши
судна наглядно изображали метафору: "и разошлись, как в море корабли".
Крейсер выпустил сноп красных ракет и провалился за горизонт.
Через несколько часов мы уже входили в лазурные воды Неаполитанского
залива.
Неаполь-Рим
Последнюю фразу относительно лазурных вод Неаполитанского залива я,
по-моему, где-то заимствовал. Нашедшего прошу сообщить. Вероятно, из
каких-нибудь путевых очерков, которых много развелось в период разрядки
международной напряженности.
Там же вы можете прочитать об исторических памятниках, итальянских
синьорах и синьоринах, Папе римском, острове Капри и прочем. У меня же
сейчас совсем другие задачи. Мне нужно как можно скорее добраться до
Бризании и начать там преподавание физики.
Если оно возможно.
Короче говоря, мы оказались на какой-то площади, где был автобусный
вокзал. Там мы распрощались с генералом. Он в последний раз сфотографировал
наше трио на фоне торговца спагетти, расцеловал нас и удалился за
угол, помахивая фотоаппаратом. На генерале были темные очки, приобретенные
уже в Неаполе. Казалось бы, несущественная деталь. Однако не торопитесь
с выводами.
Мы сели в автобус и поехали в Рим. Так и тянет описать картины
итальянской природы, но я не умею. Собственно, ничего особенного там не
было, исключая Везувий, который праздно возвышался в заднем окне автобуса.
Склоны Везувия были вытоптаны туристами. К его жерлу тянулись три
подвесные канатные дороги и одна асфальтовая.
Черемухин, изнывавший от языкового бездействия, начал болтать с
итальянцами. Потом оказалось, что это не итальянцы, a испанцы. Вдобавок,
члены правящей партии франкистов. Узнав об этом, Черемухин замолчал.
Лисоцкий читал разговорник и тихо бормотал:
- Цо будеме делат днес вечер?
Почему-то он решил начать с чешского языка. Видимо, потому, что тот
был понятнее других.
Часа через два мы приехали в Рим. Черемухин побежал в посольство
узнать насчет билетов, a мы с Лисоцким решили побродить по городу.
Город Рим довольно приятен на взгляд. Его украшает разная архитектура
и экспансивные жители. Лисоцкий у всех спрашивал, как пройти в Ватикан.
Ему страшно хотелось посмотреть Ватикан. Кроме этого слова мы ничего
по-итальянски не знали. Встречавшиеся итальянцы, a также норвежцы, шведы,
американцы, немцы, югославы и другие туристы, размахивая руками,
объясняли нам, как пройти в Ватикан. Это напоминало вавилонское столпотворение.
Наконец мы догадались сесть в такси, и Лисоцкий сказал:
- Ватикан.
- Си, - кивнул шофер, и мы поехали.
- A вы уверены, что Ватикан где-то поблизости? - спросил я.
- О! Вот это сюрприз! - воскликнул шофер по-русски. - Соотечественники?
Весьма и
...Закладка в соц.сетях
