Жанр: Драма
Дорогой мой человек 3. Я отвечаю за все
...только такие. Разные.
- Но непременно психи?
- Непременно честные и убежденные, даже если они и ошибаются, и вовсе не психи.
Он рассказал им и о Смите, который сделал себе инъекцию яда кураре, хоть тогда
совершенно не было известно, как закончится опыт и выживет ли Смит. Он рассказывал, как
вначале Смит почувствовал, что парализовались мышцы горла, и он подумал, что захлебнется
собственной слюной, потому что не мог глотать. Позже "отказали" мышцы конечностей,
начался паралич. Но опыт продолжался. Смит как бы умер, только сердце и мозг еще
функционировали...
- А зачем это все? - не в силах сдерживаться, крикнула девочка с ямочками.
- Благодаря опытам Смита мы имеем возможность делать инъекции курареподобных
лекарств при операциях в грудной и брюшной полости. Такие инъекции избавляют человека,
как известно, от мучительных судорог при заболевании столбняком.
И про академика Орбели они слушали затаив дыхание, про то, как уже очень немолодой
человек изучал физиологию процесса дыхания, доводя себя до состояния тяжелейшего удушья.
Слушали и думали: "А он сам делает с собой то, что Трумэн сделал с Хиросимой".
Конечно, это было совсем не так, но им нравилось думать именно так - красиво, страшно и
удивительно!
"Прямо-таки жутко!", как выразилась беленькая, с косичками.
А может быть, дело было главным образом в том, что они слушали не просто рассказчика
или лектора, а того, про которого учили в школе. - Человека с большой буквы - так они
писали в своих классных сочинениях, писали, но не всегда по собственным впечатлениям. А
тут он стоял перед ними и рассказывал о других таким тоном, будто не способен был на нечто
подобное. Они же между тем перешептывались, особенно девчонки:
- Хотя и старый, а дико интересный.
- Влюбилась?
- А ты нет? Смотри, какие ресницы!
- А взгляд? Прямо всепроникающий!
- Он, наверное, и по психиатрии тоже понимает.
- Пусть бы про себя рассказал, про свое отношение к вопросам любви...
- Еще не хватало!
Они бесконечно перешептывались и злили его так, что он наконец не сдержался и
спросил:
- Пожалуй, хватит? Что-то вы очень друг с другом разговорились.
- Нет! - поднимаясь со своего места, сказал тот самый парень - огромный и
плечистый, который собирался поддержать Устименку, когда он едва не упал. - Нет, мы про
то, что и вы...
Парень побагровел и не решился договорить.
- Что - и я? - раздраженно спросил Устименко.
Откуда он мог знать, какие отчаянные знаки делала парню Нора из-за его плеча?
- Расскажите, пожалуйста, нам про рентгенотерапию, - попросил рыжий.
Он был дока, этот парень, и, конечно же, кое-что почитывал о медицине. Может быть, он
и лягушек резал, как некий Устименко много лет тому назад?
- Вообще, какие перспективы борьбы с бичом человечества - раковой болезнью, -
сказал дока. - У нас многие интересуются.
Но о биче человечества и о рентгенотерапии Устименке не удалось рассказать. Его
вызвали. Любовь Николаевна просила передать своему шефу, что ему надлежит на часок
заехать в здравотдел - разобраться в некоторых вопросах. Вместо него доктор Дж.
Халл-Эдуардс из Бирмингема был представлен будущим медикам в отсутствие Владимира
Афанасьевича. Про него говорил Саинян. Уже через год после того, как Рентген сообщил о
своем открытии, док Халл-Эдуардс из Бирмингема начал серию своих опытов. Рентгенотерапия
приносила огромную пользу пациентам провинциального доктора, но рука Эдуардса покрылась
язвами. Лучи "сжирали" руку доктора, - так выразился Саинян...
И удивился, увидев слева от ребят группку врачей, во главе с докторшей Воловик.
Оказывается, они слушали его, а Катенька Закадычная даже записывала. И Женя была тут, и
Митяшин.
- Доктор мучительно страдал, - продолжал Саинян, - но никто не смел даже
заикнуться о том, чтобы он прекратил опаснейшее для него занятие. Да, он исцелял людей
лучом-скальпелем, но этот же луч уничтожал его мышцы и кости. С течением времени язвы
распространились на предплечье, затем они появились на груди, на спине, на животе, причиняя
доктору невыносимые страдания. Его наблюдения обогащали медицину, делая лучи все более и
более безопасными для других людей. Все свои заработки он тратил на новые опыты. Боль
никогда не оставляла его, но он продолжал работу и тогда, когда ему отняли левое предплечье.
И только когда ему ампутировали правую руку, он был вынужден прекратить практическую
работу, но немедленно же начал диктовать книгу об икс-лучах. Закончить ее Халл не успел -
умер...
Ребята чуть-чуть зашумели и стихли. Саинян договорил:
- Умер в нищете. Великобритания платила ему грошовую пенсию, и еще он получил
бронзовую медаль.
- А у нас есть такие доктора? - крикнул рыжий.
- И были и есть.
- А кто есть?
- Вы хотите, чтобы я рассказал вам про Владимира Афанасьевича? Хорошо, но это
останется между нами. Я расскажу вам его жизнь подробно и расскажу опыт, который он
сейчас осуществляет над собой. Разумеется, опыт этот далеко не так опасен, как те, которые
ставились нашими предшественниками, но дело есть дело, и умалять работу доктора
Устименки я не стану. Но сначала про Кхару и про чуму, вас ведь и это интересовало...
А тот, о котором шла речь, именно Устименко Владимир Афанасьевич, в это самое время
весело и непринужденно руководил скандалом, жарко разгоревшимся в бывшем Женечкином
кабинете между главными врачами семи районных больниц. Все семеро делили между собой
прибывший вчера инструментарий и некоторые так называемые "дефицитные" медикаменты и,
разумеется, ссорились, но зато никто из них ни сейчас, ни впоследствии не мог пожаловаться на
несправедливость начальства. Они решали все вместе. Устименко и Любовь Николаевна лишь
не давали им, что называется, в горячке переходить на личности и возвращали "к делу". Этот
"открытый" метод Устименко ввел в первый же день своего пребывания на руководящей
должности, и он целиком оправдал себя. Все всё видели, все делалось в открытую, не было ни
любимчиков, ни пасынков, ни канцелярщины, ни лишней писанины.
Доктора ушли, поварчивая друг на друга и бросая сердитые взгляды на того, кто казался
им в наибольшем выигрыше, но в общем довольные новыми порядками. А Устименко принялся
подписывать бумаги и сразу раззевался с устатку и еще оттого, что всякие бумаги вызывали в
нем непременно зевоту.
- Невнимательны вы, родственник, - сказала Люба. - Не вчитываетесь. А вдруг я не то
написала.
- А я вам, Любаша, доверяю.
- Надо же доверять и проверять.
- Я выборочно проверяю. Вдруг в одну бумагу возьму и вопьюсь.
- Вы-то?
- Я-то. Кроме того, мы руководим лично, а не через канцелярию. У нас живое
руководство.
В это время вошла Беллочка-секретарша и сказала без всякой почтительности, словно бы
Люба была и не начальник, а подружка:
- Из Гриднева Степанова вам опять звонит, возьмите трубку. В четвертый раз сегодня,
вас все не было.
- Из Гриднева? - как бы удивилась Габай.
- Господи, ну, которая всегда звонит...
Устименко взглянул на Любу, она ярко покраснела. Сам не замечая, как это сделалось,
Владимир Афанасьевич отложил бумаги. И оттолкнул их от себя ладонью.
- Да, я слушаю, - сказала Люба. - Да, я, я. Нормально. Нет, слышу. Кровь пока не
переливали...
Он все смотрел на нее - она отвела от него взгляд. Багровый румянец все сильнее, все
жарче заливал ее щеки. Устименко быстро закурил, спичка догорала в его пальцах, он не
замечал.
- В общем, позвоните мне вечером домой, - вдруг быстро нашлась Люба. - Сейчас у
меня народ.
Спичка догорела в пальцах, Устименко зашипел и протянул руку к телефонной трубке.
- Это Варвара Родионовна? - спросил он.
Она кивнула. Глаза ее засияли - может быть, она догадалась, что сейчас произойдет. И
сказала громко, громче, чем следовало:
- Подождите. Сейчас с вами будут говорить.
- Варька? - спросил он.
Гриднево не ответило. Но Устименко слышал, знал - она дышит там в трубку. Люба
вдруг выскочила из комнаты и плотно закрыла за собой дверь.
- Это я.
- Да, - сказала она, - ты.
- Тебя интересуют мои лейкоциты или лично я?
- Лейкоциты, - глухо ответила она.
- Варька, не придуривайся, - тяжело дыша, сказал он. - Хватит нам, мы старые люди.
- Да, старые...
- И хватит, довольно...
- Что - довольно?
Звук ее сиповатого голоса вдруг пропал.
- Гриднево, Гриднево, - страшно испугавшись, закричал Устименко, - Гриднево,
станция, черт бы вас задрал...
- Не ругайся, - попросила Варвара, - тут шнур перекручен, я поправила. Слышишь?
Он молчал, задохнувшись.
- Слышишь? - так же испуганно, как он, закричала она. - Ты слышишь, Володя?
- Да, да, я тут, слышу.
- Ты есть? - вдруг спросила она. - Это ты? Правда ты?
Наверное, она плакала. Или ему так казалось?
- Я тут сижу, - сказал он. - Люба ушла. Я могу говорить все.
Теперь она ждала. Провод ждал. Трубка ждала.
- Скажи! - услышал он.
- Ты знаешь. Ты всегда знала. Ты все знала.
- И ты знаешь.
- Да, и я знаю.
- Ты сидишь в Женькином кабинете?
У него не было сил отвечать. Какой такой Женькин кабинет? Он даже не понял, о чем
идет речь. Не понял, что он, в сущности, еще ничего не сказал. Не было сил понять.
- Ты опять уйдешь? - спросила Варвара. - Как же так, Володечка? Всю жизнь ты
уходишь и не оборачиваешься. А я смотрю тебе вслед.
- Я был кретином, - сказал он.
- Я не слышу, - закричала она, - не слышу ничего. Володя, Володя, говори, говори
же...
- Сегодня! - закричал он. - Сегодня же...
- Сегодня? Что - сегодня? Я не слышу, ты опять пропал... Провод, шнур...
- Ты прижми, - все кричал он, - прижми шнур...
Они пугались по очереди. То ему, то ей казалось, что их разъединили.
- Ладно, - сказал он. - Если можешь... Пожалуйста, Варя...
- Да, - со всегдашней своей готовностью, словно тогда, в юности, как бы мчась к нему
навстречу, сказала она, - да, конечно, да, сегодня...
- Сегодня же! - обливаясь потом слабости, крикнул он. - Непременно. Я теперь живу
в больнице. В первой хирургии. Ты меня слышишь, Варя, Варька?
- Слышу, - уже не стыдясь слез, рыдая навзрыд, сказала она, - как же я могу не
слышать, глупый человек, - сегодня!
- Сегодня, - повторил он, - пожалуйста, я очень прошу тебя, сегодня. Ты сядь на
попутную, через вас идут из Каменки. Или найми. Найми, - закричал он, - пожалуйста, это
же нетрудно, это возможно...
Она слушала молча, крепко прижав трубку к уху. И не дышала. Никогда еще не слышала
она ничего подобного.
- Слышишь?
- Слышу.
- До свиданья, Варя.
Она молчала.
- Ты слышишь?
- Я Варька, - сказала она таким голосом, что ему перехватило дыхание. - Варька вас
слушает. Перехожу на прием. Это все правда, или мне кажется? Скажи что-нибудь из той
жизни. Прием.
- Какая собака собачевская, собачея, - сказал он быстро, - ты даже хорош в свободное
время, в их отношениях наступила осень.
- Да, - сказала она, - спасибо.
- И еще - "я устала от тебя".
- Больше не надо, - сказала она. - Мы - есть.
- Да, - ответил он. - Мы - есть. Я жду тебя.
И осторожно положил трубку. Стало совсем тихо. "Необходимо дожить до вечера, -
сказал он себе строго. - До нынешнего вечера. И тогда все будет отлично".
Когда вернулась Люба, он сидел в том кресле, в котором умер Богословский, и пил воду.
- У вас здорово бессмысленное выражение лица, - сказала ему Габай. -
Ответственному начальнику департамента нужно иметь в лице уверенность, строгость и еще
нечто вроде "я тебе покажу!".
- Ладно, - сказал Устименко, - будет! Ты что - сообщала ей бюллетени состояния
моего здоровья?
Он опять заговорил с ней на "ты", забыв, что они в "департаменте".
- Там вас ждет какой-то старичок, - сказала Люба. - Он уже утром приходил. По
важному и секретному делу.
- Врач?
- Его фамилия Есаков. Больше мне ничего не известно.
Бывший жилец родителей Инны Матвеевны Горбанюк вошел с почтительностью на лице,
положил кепочку у двери на стул, поклонился и выразил желание побеседовать наедине,
поскольку вопрос, с которым он приехал, "из дальних странствий возвратясь", является строго
конфиденциальным.
- Я такими вопросами не занимаюсь, - сказал Владимир Афанасьевич, - Любовь
Николаевна в курсе всех деталей здравоохранения области и города. Слушаю вас. Вот садитесь
тут и говорите...
Ходатай по делам присел и покашлял в сморщенный стариковский кулачок.
Морщинистое, дубленое лицо его выражало сомнение и недоверие.
- Ну? - спросил Устименко.
Есаков огляделся по сторонам.
- Тут дело касается вашего сотрудника, гражданки Горбанюк Инны Матвеевны, -
быстро, но очень четко заговорил он. - Дело немалое, серьезное, ужасное. Эта мадам
завладела сокровищем, которое я желал бы внести для пользы нашего государства, в том
смысле, в котором это сделал гражданин Головатый Ферапонт в годы войны. Обстоятельства
таковы: банки с сахаром, которые были мною ей - именно Инне Матвеевне - вручены,
содержали в себе золото и различные изделия из благородных металлов...
- Стоп, - сказал Устименко. - Хватит.
- Это в каком же смысле "стоп"? - удивился старичок.
- А в таком, что вы не по адресу явились. Вам с вашим сообщением, наверное, следует
обратиться в прокуратуру, в милицию, а...
- Но ведь, позвольте...
- Все, - сказал Устименко вставая. - С этим вопросом все.
Он был очень бледен. Есаков посмотрел на него снизу вверх, примерился к тому, что этот
человек опирается на крепкую палку. И красивая женщина смотрела на него
неподвижно-брезгливым взглядом.
- Ну что ж, все так все, - застегивая пуговицы пиджачка, сказал Есаков. - Если вы на
такой сигнал не реагируете, то, конечно... Все понятно... Ну что ж...
Бормоча еще какие-то незначительные угрозы, он пошел к двери, подобрал свою кепочку
и был таков. А Устименко, словно ничего решительно и не произошло, опять сел в кресло и
стал читать бумагу из Сибирцев, где уже второй месяц бушевал тягчайший грипп. Незадолго до
своего падения товарищ Степанов Е. Р., как было сказано в документе, весьма строго
предупредил тамошних врачей насчет выдачи бюллетеней. Было сказано докторам, что они
добры "за государственный счет" и что в дальнейшем он будет принужден наказывать тех
медработников, которые потакают, швыряются и не блюдут...
- Идиот! - сказал Устименко Любе. - Там же Грохотов - замечательный старик. Всю
область запугал наш Женюрочка...
Бумаг было много, и освободился Владимир Афанасьевич только к шести часам. Вышли
они вместе с Любой. Казенный шофер дремал в положенной такому начальству, как
Устименко, "эмке". Шофер Казимирыч, привыкший безропотно обслуживать товарища
Степанова со чады и домочадцы, очень удивлялся нынешнему своему прохладному и
бесхлопотному житьишку, но оно продолжалось не слишком долго - Устименко приказал
нарисовать на кузове красные кресты, и Казимирыч внезапно сделался не водителем
персональной машины, а шофером неотложной помощи. Иногда только он "подбрасывал"
начальство, и толком даже не знал - кто теперь главный: Устименко или Габай.
- Поедем к нам, пообедаем! - предложила Люба. - У нас кулеш пшенный с салом.
Идет?
- Нет, - угрюмо ответил Устименко. И, стесняясь, спросил: - Где бы цветов купить,
Любаша, побольше и получше?
Люба с веселым удивлением посмотрела на Владимира Афанасьевича. Он отвернулся от
нее.
- Я не знаю, где они продаются, - сказал Владимир Афанасьевич. - И вообще, они уже
расцвели в этом году? Какие-нибудь там крокусы, или пионы, или розы? Мне очень нужно!
- Сделаем! - тоном опытного доставалы сказала Люба. - Все будет в порядочке,
Володечка, - стараясь сделать вид, что ничего не понимает, добавила она. - Если нужно, то
нужно, мы же свои люди...
ПОДАРИ МНЕ ДИАДЕМУ!
- Левую сторону чуть опусти, - сказала Аглая Петровна. - И еще. Не бойся, я увижу, у
меня глаз меткий...
Варвара, стоя на стремянке, с угрожающим выражением лица готовилась забить гвоздь,
Ляля Щукина двумя руками придерживала шаткую лесенку, Аглая Петровна давала
руководящие указания.
- Как шлепнешься, - сказала она. - А лететь четыре этажа.
- Зачем же мне на улицу шлепаться, - ответила Варвара. - Я на Лялю грохнусь в
нашей личной квартире...
- Правее! - крикнула Аглая Петровна.
- Бить?
- Вот так - точно.
Варя ударила, высекла из шляпки гвоздя искру и уронила и гвоздь и молоток. Летний
день, ветреный и знойный, сиял над Унчанском. И широкая, медленная Унча была видна
отсюда, из окна.
- Здорово красивый вид, - сказала Варвара, словно только для того и взобралась на
стремянку, чтобы полюбоваться тем, что она называла "красотищей". - Прямо глаз не
оторвешь...
- А ты - оторви, - попросила Аглая Петровна. - Чуть Лялю не убила.
- Держите! - сказала Ляля, подавая молоток.
При второй попытке оторвался изрядный кусок штукатурки.
- Молоток какой-то дурацкий, - сказала Варвара, - попробуй его ухвати!
В конце концов с занавеской было покончено. Вагаршак принес два стула - это был их
подарок. Любы и его. А из кармана вынул пакетик - фарш для фрикаделек, - Варвара
попросила купить по дороге.
- Сейчас я сделаю чай, - посулила Варя, - а вы, Вагаршачок, вынесите стремянку на
лестницу.
Но от чаю Саинян отказался, спешил в свою больницу. Выпил только кружку воды из-под
крана. Аглая, в белой блузке, гладко причесанная, сияя чуть косенькими глазами, оглядывала
однокомнатную квартиру, в которой когда-то жил Богословский. Маленькие фотографии
Ксении Николаевны и Саши висели на тех же местах, где повесил их Николай Евгеньевич. И
кружка его стояла наверху, на этажерке, словно маленький памятничек жизни, в которой и
нажито было имущество - кружка, да ложка, да несколько томиков книг.
- Лихтенберг, - сказала Ляля про одну, - и многое подчеркнуто.
- Что, например? - спросила Аглая Петровна.
Ляля прочитала:
- "Я хотел бы когда-нибудь написать историю человеческой живодерни. Я полагаю, что
мало искусств в мире столь рано достигли полного совершенства, как именно это, и ни одно из
них не является столь распространенным".
Варвара расставила на клеенке чашки и полюбовалась, как это выглядит. Выглядело
убедительно, "как у людей". И чашки, и сахарница, и печенье в глубокой тарелке с надбитым
краем.
- Жестокие и несправедливые слова, - сказала Аглая Петровна. - Никогда не
понимала, почему Кант так ценил вашего Лихтенберга...
- А история человеческой живодерни на самом деле не существует? - спросила
Варвара. - Мир населен зайчиками?
Аглая Петровна не ответила. Ляля по-прежнему перелистывала "Афоризмы". Было
слышно, как на Унче посвистывали буксиры, как тяжело и протяжно прогудел
комфортабельный пассажирский "Пролетарий", бывший "Зигфрид".
- Я могу сделать еще гренки, - предложила Варвара. - У Голсуорси всегда пьют чай с
гренками - надо или не надо. И мы будем отламывать кусочки гренков длинными белыми
пальцами, у кого они длинные. Желаете, дамы?
Но "дамы" не пожелали.
- "Когда людей станут учить не тому, что они должны думать, а тому, как они должны
думать, тогда исчезнут всякие недоразумения", - опять прочитала Ляля и вопросительно
взглянула на Аглаю Петровну, но та и сейчас ничего не ответила, а лишь пожала плечами.
- И это вам не нравится?
- Сложно, - сказала Аглая Петровна, - это самое "как" есть результат "что". Нам
такие выверты не подходят.
- Ну, а то, что говорит Володя в смысле подмены власти авторитета авторитетом
власти, - уже немножко раздражаясь и стараясь сдержать раздражение, спросила Варвара, -
это как? Разве это тоже выверт?
Она разлила чай и придвинула Аглае Петровне сахарницу.
- Существуют периоды, когда власть еще не приобрела авторитета, - сказала Аглая. -
В эти периоды мы должны считаться с необходимостью авторитета власти. И всякое
кокетничанье в этой области...
- Но ваш племянник говорил не о кокетничанье, а о критике и приводил в пример
небезызвестного вам Женюрочку Степанова. Если такой экземпляр облечен властью, - как
тогда?..
- Кстати, а где Евгений Родионович? - спросила Ляля, чтобы чем-нибудь прервать
трудный разговор. - Он получил какое-нибудь назначение?
Варвара ответила, что просто-напросто уехал. Забрал все свои документы, ни с кем не
спорил, никому ни в чем не возражал, со всеми попрощался и отбыл "устраивать свою жизнь с
начала". Даже с Устименкой он попрощался очень нежно, приходил сюда, пытался
поцеловаться.
- А Федору Федоровичу позвонил, - сказала Ляля. - И тоже как-то очень странно.
Просил не поминать лихом, признал себя кругом неправым, Федор Федорович даже
расстроился. Ему ведь всегда кажется, что он в чем-то не прав. Или груб был, или не разобрался
до конца...
- Ну его, - прервала Варвара. - Давайте лучше про нашу квартиру говорить. Я вью
гнездышко, и это мне дается кровью и потом. Если бы была такая книжка - как вьется гнездо
за небольшие деньги...
- Я тоже ничего не умею, - сказала Ляля. - У нас все Федор Федорович. Пойдет, купит
и скажет - поставить сюда. Поставим - и красиво. Мне всегда нравится, если он решает.
- А мой утверждает, что его дело уходить на охоту с пращой и копьем и приносить
добычу, - розовея оттого, что ненароком выскочило слово "мой", сказала Варя. - И еще
говорит, что пещера и разведение огня в пещере его не касаются...
- Позволь, - вдруг удивилась Аглая Петровна, - а ты что? Ушла с работы?
Голос ее прозвучал строго.
- Пока, - совсем покраснев и заторопившись, ответила Варвара. - Ненадолго. Короче
- временно. Дело в том, что за ним нужен сейчас уход, и не так-то просто хотя бы с тем, чтобы
он ел. Если человеку уже дважды переливали кровь...
- Но ведь не ты же переливала?
Глаза их вдруг встретились. Ляля, чувствуя неловкость, взяла чайник и вышла в кухню.
- Да, не я, - сказала Варвара. - Но мне нужнее быть сейчас при нем, чем в любой
экспедиции, - чувствуя, как застучала у нее кровь в висках, произнесла Варвара. - Не знаю,
нужно ли это ему, но мне это всего главнее. И пусть я побуду немножко женой, Аглая
Петровна, только женой, от этого советской геологии ничего не убудет. Вы осуждаете, но,
пожалуйста, я вас очень прошу...
Нижняя губа у нее вздрогнула и слегка выпятилась, но она закусила ее ровными зубами,
отвернулась и глядела в окно до тех пор, пока Аглая не подошла к ней и не положила ладонь на
ее плечо.
- Полно, - сказала она, - прости меня, Варенька. Я не хотела тебя обидеть. Но дело в
том, что...
- Да, да, в том, - шепотом, чтобы не услышала Ляля, быстро и горячо заговорила
Варвара, - это правильно, что женщина должна работать, и в книжках я читаю про это, и в
театрах про это смотрю, но, господи, хоть немножко вот так, как я сейчас, после той жизни,
которая... война... и все такое прочее, Аглая Петровна, немножко надо же человеку...
- Надо. Но потом человек привыкает и опускается, потом человек влезает в халат и
рожает детей, а уж потом...
- Ну и влезает в халат, ну и рожает детей? - откинув голову и ища взглядом глаза
Аглаи, воскликнула Варвара. - Ну и что? Вы можете думать про меня как угодно, но только
халат я себе куплю.
Аглая Петровна усмехнулась и погладила ее по голове.
- Дуреха, - сказала она. - Не кидайся на меня. Иногда я и сама на себя сержусь: зачем
произношу привычные слова? Только уж очень удивительно - ты, и вдруг...
- Что - вдруг? Разве вы не знали, что всю жизнь, да, да, всю жизнь я таких дней ждала.
И дождалась. Мещанство? Абажур над столом? А если я всегда всем абажурам на свете
завидовала, даже самым дрянным, тогда как? Тогда меня надо отовсюду исключить? Вот,
например, я ему ботинки купила, черт бы их подрал, сорок пятый номер, показать?
- Нет, - сказала Аглая, - на слово верю...
И, притянув к себе Варвару, с нежностью поцеловала ее в обе пунцовые щеки, раз и еще
раз.
- Что вы? - поразилась та.
- А ничего. Славно тебе?
- Это в смысле супруги Владимира Афанасьевича?
- Конечно.
- Славно-то славно, но дико беспокойно. Ушел, пришел, опять ушел, позвонил, что не
придет - надо кого-то "вытаскивать", вдруг явился, сел стучать на машинке свои наблюдения
над собой, потом "перепечатай мне", потом "ты не так печатаешь", потом "отредактируй мне",
потом "кому нужны такие красивости, ты мне еще явления природы станешь описывать",
потом "ты не поверишь, как я сам себе надоел со своим маразмом", он ведь считает, что у него
маразм...
- Это все облучение?
- Разве я понимаю? Просто, если человек рассматривает сам себя в микроскоп и при
этом оперирует, лечит, учит других, заведует...
- Значит, тяжело?
- Прекрасно. Но на войне, как на войне.
Она вдруг засмеялась, откинув голову назад, и замахала руками.
- Чего ты? - заражаясь Варвариным весельем, спросила Аглая.
- Я ему сказала: быть твоей женой - это в воздушную тревогу без отбоя прожить
жизнь...
- Как так?
- А вот так: шестнадцать дней, без отбоя, висели над нами ихние бомбардировщики. Это
еще когда у них полное господство в воздухе было. Мы дорогу прокладываем, а они кидают.
Белые ночи, всегда светло, для них вроде прогулки, а нам куда деться? Нынче вот ночью, во
сне, разорался: "Шейте кожу, сейчас же шейте кожу!" И разбудить нельзя. Он когда уже заснет,
я шевельнуться боюсь. У него ведь сон "нарезанный на мелкие кусочки", - сделав
таинственное лицо, тихо поведала Варвара. - "На мелкие!"
Аглая испугалась:
- Это как - на мелкие?
- Ну, на короткие. Так он объясняет. Радиация. А снотворные перестал принимать,
потому что они "нарушают ясность картины".
- Бедная ты девочка!
- Я не бедная. Я - самая счастливая, - даже строго сказала Варвара. - Во всем мире
самая счастливая. Вот вы попрекнули меня, что я не работаю. Формально не работаю. А если по
совести, может быть я первый раз в жизни делаю дело - ему помогаю.
- В чем?
- В том, что все эти его дурацкие записи привела в порядок. Он число ставит и на клочке
записывает. А я клочки из больницы притащила и разобрала даже то, что он не понимает.
Тридцать шесть страниц уже получилось - с первого облучения. И есть картина, полная
картина, не верите?
Она метнулась к столу, который именовался письменным, хоть был просто кухонным, и
положила перед Аглаей Петровной папку. Маленькие Варварины руки развязывали тесемки,
она бережно перевернула первую страницу и прочитала вслух:
- "Варваре Родионовне Степановой с глубоким
...Закладка в соц.сетях
