Жанр: Драма
Дорогой мой человек 2. Дорогой мой человек
...а...
- Вранье, - сказал Володя. - Никакого пулеметчика я не подменял, я же не умею
стрелять из пулемета...
- Какое это имеет значение, - строго произнесла Вера, - это же художественный
очерк...
- Тем более, пусть не врут!
Вера вздохнула с покорным видом, и он понял, что она подумала про него: "Мучитель!"
"И что я привязался?" - обругал он себя.
Потом было несколько дней непрерывных посещений, которые его совершенно измучили:
Володю утешали и подбадривали. Ему приводили в пример различные счастливые окончания и
веселые развязки. Адресовались к его воле, к мужеству, к тому, что оптимизм все-таки самое
главное. Не утешал только один мудрый Елисбар Шабанович. Он пришел в светлом костюме,
очень загорелый, и его долго не пускали в военный госпиталь - такой у него был
легкомысленный вид, у этого знаменитого капитана: пестрый галстук, светлые ботинки,
платочек из кармашка.
- Наверное, я похож на шпиона, - сказал Амираджиби, садясь возле Устименки. -
Отсутствие солидности - это мое проклятье, меня на берегу не считают взрослым человеком,
вы понимаете, Владимир Афанасьевич. И вы тоже несолидный, я заметил.
И, ни о чем не спрашивая Володю, не делая "госпитальное" лицо, не стараясь быть
"чутким", он рассказал одну, две, пять историй о загранице и о том, как попадал в высшее,
самое светское общество, с тем чтобы поскорее грузили его пароход - "шип", как он
выражался; изображал в лицах разных титулованных особ и их ухватки, изображал самого себя
и погрузочного босса Мак-Кормика, изображал так точно, наблюдательно и весело, что вся
Володина печальная палата заходила ходуном, радостно загоготала, потребовала еще рассказов
и долго, до ночи не отпускала легендарного капитана.
Прощаясь, Елисбар Шабанович неожиданно сказал:
- А после войны, Владимир Афанасьевич, я получу какую-нибудь подходящую посудину
и приглашу вас судовым врачом. Мы будем делать кругосветные рейсы, я покажу вам океаны и
моря, вы увидите Атлантику, и Средиземное море, и различные другие лужи. Мы будем сидеть
в шезлонгах, бывший немного знаменитый Амираджиби, ныне старичок капитан, и вы -
молодой еще красавец доктор, чуть-чуть поцарапанный на войне. У вас будут седые виски,
доктор, и вы себе купите белые штаны, это необыкновенно вам пойдет. Мы будем сидеть в
шезлонгах, и я покажу вам некоторые недурные уголки природы, в этом сумасшедшем мире
все-таки есть на что посмотреть, а? Согласны?
- Согласен! - весело подтвердил Устименко.
- Все-таки учтите, - сказал Амираджиби. - В этих разных странах надо уметь носить
шляпу, это важно. А вы имеете на что ее надеть - шляпу, после такой войны далеко не каждый
может похвастаться вашими достижениями...
Он ушел, а в палате еще долго вспоминали его рассказы и смеялись, вспоминая.
Наконец носилки с Володей осторожно внесли в кригеровский вагон, Вера Николаевна
прильнула к его нынче выбритой впалой, сухой щеке теплыми, мокрыми от слез губами, и
санитарный поезд медленно двинулся мимо сожженных городов, мимо пепелищ и горя войны
- в далекий тыл. Большую часть длинного пути Устименко пролежал с закрытыми глазами. Он
так ужасно, так нестерпимо устал за войну, так устал от мыслей о будущем своем месте в
жизни, что дал себе слово в пути только отдыхать и копить силы для борьбы за самого себя,
которая ему предстояла. Да и что, в конце концов, даже полная его инвалидность по сравнению
с ценой такой уже зримой сейчас Победы...
И тишина!
Как хорошо теперь он понимал цену этой благословенной тишины, этого ясного, теплого
осеннего неба, этого запаха хвои, льющегося в открытые окна вагона. Где, когда, откуда
запомнилась ему такая тишина? Пожалуй, из далеких дней юности?
Поездной хирург - ласковый старичок, уютно проживающий со своей тоже
казенно-ласковой супругой в двухместном купе, - подолгу разговаривал с Володей, тонко и
умно рассказывая ему о радостях простой, немудреной жизни, например о рыбной ловле, или о
коллекционерстве, или о том, каков восход солнца на Волге. Говорил он не только Устименке,
но и всему вагону, и раненые, слушая его, не перебивали, но перемигивались и понимающе
улыбались. "У каждого свое занятие, - говорили эти невеселые, иногда даже злые улыбки, -
каждый к своему делу предназначен. Ему, например, положено утешать".
- А у вас руки-то существуют! - сказал доктор как-то одному Володе. Не
ампутированы, это, знаете, существенно!
- Разумеется, существенно! - с холодной полуулыбкой ответил Володя.
Да, конечно, руки существовали, но только в далеком Стародольске, в глубинном
эвакогоспитале, и то не сразу, Володя понял все и, как ему тогда казалось, до конца.
Его долго ждали - этого знаменитого профессора, одно из тех немеркнущих имен, перед
которыми трудно было не робеть. Оробел и Устименко в день прилета из Москвы академика со
всем его штабом, оробел так, что даже встал, опираясь на костыль, когДа распахнулась дверь и
солнечный свет упал на лицо римского патриция - властное, умное, жесткое.
- Сядьте! - крепким, раскатистым басом приказал академик. - Я здесь не генерал, а
врач.
- Я и встал перед врачом, а не перед генералом! - твердо глядя в желтые, кошачьи глаза
римского патриция, произнес Устименко.
- Вы меня знаете?
- Будучи врачом, не имею права не знать ваши работы.
- А почему злитесь?
Володя молчал.
Вокруг в трепетном смятении метались госпитальные доктора и докторши, шепотом
докладывали штабу академика, носили истории болезней с анализами все вместе, нужное и
совершенно ненужное, но обязательное по соответствующим приказам, положениям и
циркулярам. Принесли и Володины документы, он боком взглянул на них и улыбнулся: там
было все, кроме того, что он хирург.
- Так чем же вы все-таки раздражены? - осведомился профессор.
- Устал, наверное...
- Теперь отдохнете.
- Надо надеяться!
Уже с нескрываемой злобой он смотрел в идеально выбритое крупное, породистое лицо
знаменитого доктора. Тебе бы так отдохнуть!
- Дело в том, что я тоже хирург, - сдерживаясь, произнес Устименко. - И тот отдых,
который вы мне обещаете... для меня... не слишком большое утешение.
Желтыми, кошачьими, совсем еще не старыми и цепкими глазами взглянул профессор на
Володю, помолчал, кого-то резко окликнул, порылся в Володиных документах, и когда наконец
принесли, видимо, затерявшуюся харламовскую депешу, таким голосом произнес "благодарю
покорнейше", что Володя зябко поежился, представляя себе последующую беседу профессора с
виновником потери телеграммы с флота.
То было невеселое утро, когда "римский патриций" вынес свой не подлежащий
обжалованию приговор. Умный человек - он был достаточно добр, чтобы сказать правду, и
достаточно мужествен, чтобы не откладывать надолго эти горестные формулировки.
- Значит, безнадежно? - спросил Володя.
- Я не собираюсь и не имею права утешать вас, - вглядываясь в Володю холодными
глазами, ответил профессор, - но не могу не напомнить, что кроме нашей с вами
специальности существует еще порядочно интересного на белом свете...
И, подгибая пальцы крупных, сильных рук - то левой, то правой, - он начал
перечислять:
- Невропатология, а? Микробиология? Патологическая анатомия, как? Кстати, я знаю
нейрохирурга, с которым приключилась история вроде вашей, но он натренировал себя так, что
левой рукой делает спинномозговую пункцию, а именно с левой у вас все обстоит сравнительно
благополучно. Дальше - рентгенология, недурная и многообещающая деятельность,
требующая талантливых людей...
Устименко почти не слушал, смотрел в сторону.
- Я, конечно, разделяю, коллега, ваше состояние, но не могу не рассказать вам к случаю
один эпизод, - продолжал "римский патриций", может быть, вы обратите на него внимание.
Известнейший наш хирург, мой старый знакомый и, можно сказать, приятель, потерял
незадолго до войны зрение... Рейнберг - вот как звать этого человека. Так вот, представьте-ка
себе, человечина этот с началом войны почел своим нравственным долгом присутствовать на
всех операциях, производимых в бывшей своей клинике, и, не имея возможности оперировать,
своим драгоценным опытом и талантом очень много принес самой насущной пользы, только
лишь советуя в затруднительных случаях. Так и по сей день просиживает многие часы мой
старый товарищ в операционной, и его докторам за ним - за слепым - как за каменной
стеной, понимаете ли?
- Все это, разумеется, очень трогательно, - глядя в глаза академику, сурово и жестко
ответил Устименко, - и все это, конечно, должно поддержать мой дух. Но боли, товарищ
генерал, невыносимые боли, их-то тоже нельзя не учитывать! Неврома, раньше я о ней только
читал, а теперь знаю ее по себе. Как сказано в басне - ты все пела, так поди же попляши...
- Что же вам, собственно, тогда угодно? - спросил академик и, вынув из портсигара
толстую папиросу, постучал ее мундштуком по золотой монограмме. - Чем я могу быть вам
полезен?
- Мне нужно ампутировать правую кисть.
Академик сильно затянулся, разогнал дым белой ладонью и ответил не торопясь:
- Хорошо, мы тут обдумаем весь вопрос в целом. Обдумаем, посоветуемся, еще с вами
побеседуем не раз...
А однажды вечером ему принесли телеграмму:
"Встречайте обязательно пятницу одиннадцатого московский пассажирский самолет".
"Вера? - неприязненно и беспокойно подумал он. - Но тогда почему встречайте, а не
встречай?"
В пятницу одиннадцатого по приказанию самого начальника госпиталя ему помогли
одеться и проводили в старенькую "эмку", в которой разъезжало госпитальное начальство по
Стародольску.
"Встречайте, - думал Володя. - Что за черт?"
Самолет был старенький, обшарпанный, но пилот посадил его с шиком, словно это было
последнее достижение авиационной техники. И трап на тихом стародольском аэродроме тоже
подволокли к машине с элегантной быстротой, словно на Внуковском аэродроме.
Дверца открылась, на трап шагнул генерал. И тут же Володя понял, что это не генерал, а
Ашхен Ованесовна Оганян - собственной персоной, в парадном кителе, при всех своих
орденах и медалях, в погонах, сияющих серебром, в фуражке, чертом насаженной на голову, на
седые кудри, да и не на кудри даже, а на некие загогулины, колеблемые осенним ветром...
Кроме плаща и старой полевой сумки, у нее ничего не было с собой, и солдату-шоферу
она велела ехать прямо в "коммерческий ресторан", но в хороший, в самый лучший, как в
Москве. Только потом старуха обернулась к Володе, усатая верхняя губа ее приподнялась,
обнажив крепкие еще, молодые зубы, и Ашхен спросила:
- Бьюсь об заклад, что вы подумали обо мне, Володечка, когда я прилетела, вот такими
словами: баба-Яга примчалась на помеле. Так?
- Нет, - сказал Устименко, - но я подумал, что вы генерал.
- Самец?
- Почему самец? Генерал.
- Это Зиночка очень женственная, а я огрубела, - произнесла Ашхен. - И знаете что,
Володечка? Сегодня я буду вести себя в вашем городе, как грубый военный человек, который
приехал на побывку. Это - ресторан? С водкой?
Она взглянула на часы, поправила пенсне, приказала водителю приехать за ними ровно в
четырнадцать ноль-ноль и тяжело выползла из "эмки".
Ресторан "Ветерок" только что открылся. Швырнув фуражку и плащ с сумкой
изумленному ее повадками гардеробщику, старуха велела вызвать директора и заняла самый
лучший столик между фикусом, пальмой и окном.
- Вы - директор?
Лысый человек в роговых очках, похожий на протестантского священника, поклонился.
- Все самое лучшее, что у вас имеется, - сказала старуха. - Коньяк, конечно,
армянский. Я прокучу бешеные деньги, буду мазать лица официантов горчицей и разобью
трюмо. У вас есть хорошее, дорогое трюмо?
- Найдется для хорошего гостя, - ласково улыбаясь, сказал директор. Все найдется.
- А музыка где?
- Рано еще, мадам.
- Я не мадам, гражданин директор. Мы всех мадам в свое время пустили к генералу
Духонину, или, чтобы вам было понятно, - налево. Я - полковник Военно-Морского Флота
СССР. И чтобы шампанское было сухое и как следует замороженное.
Директор попятился, Ашхен угостила Володю папиросой "Герцеговина-Флор",
затянулась и сказала басом:
- Если бы я была мужчиной, Володечка, какие бы кошмарные кутежи я устраивала. И не
было бы от меня пощады слабому полу.
Вгляделась в него внимательно и вдруг спросила:
- Итак? Мы погружены сами в себя? Мы даже не интересуемся сводками
Совинформбюро? Мы на письмо не отвечаем, нам две старые старухи пишут, а мы так
расхамели, так нянчимся со своими страданиями, что продиктовать несколько слов не можем.
Мы - особенный, да?
- Если вы для того сюда меня позвали... - начал было Володя, но Ашхен так стукнула
кулаком по столу, что старичок официант, расставлявший рюмки, даже отскочил.
- Сидите и слушайте, - сверкнув на него своими выпуклыми глазами, посоветовала
Оганян. - И тихо сидите, иначе я очень рассержусь, я и так уже достаточно сердитая, а если
еще рассержусь очень, вам будет плохо, подполковник. Наливайте же, - крикнула она
официанту, - вы же видите, это несчастный инвалид войны, которому нужно поскорее залить
горе вином, иначе он будет ругаться дурными словами и обижать прохожих. Наливайте скорее
и поклонитесь ему низко, дедушка, вы перед ним виноваты, потому что у вас и ноги и руки в
порядке...
Устименко длинно вздохнул: он все-таки отвык от бабы-Яги и забыл ее манеру применять
всегда сильнодействующие средства.
- За мое здоровье, - сказала Ашхен. - Я - старая бабка-старуха, выпейте за меня и
слушайте...
Володя опрокинул рюмку и заметил взгляд Ашхен, брошенный на его пальцы.
- Ничего, - усмехнулся он, - рюмку удерживаю.
- А я и не волнуюсь. Слушайте: в тридцать втором году летом тяжело больному Оппелю
врачи предложили срочно извлечь глаз, пораженный раком. Оппель подумал несколько дней,
потом пришел к себе в клинику, завязал больной глаз платком и, как обычно, приступил к
очередной операции. Только абсолютно убедившись в том, что оперировать можно и с одним
глазом, Оппель согласился на собственную операцию. Право остаться хирургом было для него
дороже самой жизни.
- И правильно, - сказал Володя. - Разве я спорю с этим? Если вы решили меня
немножко повоспитать, Ашхен Ованесовна, то примерчик неудачный...
Глаза его смотрели зло и насмешливо, лохматые ресницы вздрагивали.
- Оппель именно в эти дни написал, - неуверенно продолжила свою историю Ашхен, -
написал, знаете, эти знаменитые слова...
- Какие?
- Разве вы не слышали? - беспомощно спросила она.
- Нет.
Устименко налил себе еще коньяку и выпил. Оганян посмотрела на него с ужасом.
- Вы - пьяница! - воскликнула она.
- Нисколько, я - алкоголик! - поддразнил он ее. - Так где же эти знаменитые слова?
Ашхен вынула из внутреннего кармана кителя бумажник, порылась в нем и положила
перед собой узкую бумажку, испещренную мелкими, бисерными строчками Бакуниной.
- Шпаргалка, заготовленная специально для меня, - сказал Володя. Воображаю,
сколько времени у вас ушло на эту писанину, сколько книг перелистала бедная Зинаида
Михайловна, сколько вы с ней переругивались. Ну, нашли?
- Нашла.
- Огласим примерчик?
- Вы уже пьяненький, Володечка, - укоризненно покачала головой с прической из
загогулин старуха. - Пьян, как фортепьян, вот вы какой...
- В доску и в стружку! - пугая Ашхен, сказал Устименко. - И в бубен...
- Надо скорее кушать больше масла. И семгу! Почему вы не едите семгу? Дедушка,
принесите подполковнику еще чего-нибудь жирного, он уже напивается...
- Я шучу, - улыбаясь, ответил Володя. - Шучу, Ашхен Ованесовна. Я просто вас
очень люблю и рад вам необыкновенно...
Старуха с грохотом высморкалась и, слегка отвернувшись, сказала:
- Ну, ну, знаю я вас. Слушайте цитату!
И, криво посадив на нос пенсне, прочитала с выражением:
- В те дни знаменитый хирург Оппель писал: "Настоящие, истинные хирурги обычно
ищут трудностей, чтобы эти трудности преодолеть. К разряду хирургов, ищущих трудности,
чтобы их преодолеть, я, кажется, имею право себя причислить". Понятно?
- Абсолютно понятно. Только ко мне не имеет никакого отношения. Пожалуйста,
поймите, Ашхен Ованесовна: меня замучила неврома. Я больше не сплю, как спят нормальные
люди. Я потерял голову от этих болей и от всего, что с ними связано. Мне нужно ампутировать
руку, а они не желают. С хирургией - кончено, но они не берут на себя ответственность, черт
бы их побрал. А сам себе я не могу это сделать. Не хватает мужества. Да и трудновато,
наверное. Поговорите с ними, хорошо?
- Хорошо, - задумчиво прихлебывая шампанское, сказала баба-Яга. - Я поговорю. Но
руку вам мы не ампутируем. Неврому вы переживете, нет, нет, не приходите в бешенство,
дорогой Володечка, я знаю, что такое неврома. Неврому, повторяю, вы преодолеете со
временем, а вот потерю профессии вы не переживете никогда. Понятно вам?
- Я ее потерял, свою профессию, - с тихой яростью в голосе ответил он, - я же не
мальчик, Ашхен Ованесовна, я - врач, и опытный.
- Нет, вы - мальчик, я опытнее вас.
- Но вы же ничего про меня не знаете!
- Да, ваши руки я не смотрела, но все, что требуется, видела в Москве, мне посылали. А
сегодня буду смотреть ваши руки.
Вечером в перевязочной она долго осматривала эти его проклятые, несчастные руки. От
Устименки несло перегаром. Он был бледен, возбужден и зол. Ашхен молчала, посапывала и
ничего решительно не говорила.
- Ну? - спросил он ее.
- Я скажу вам правду, Володечка. Абсолютную правду. Вас уже дважды оперировали, и
состояние ваших рук, конечно, улучшилось. Нужно еще минимум две операции, вы сами знаете
это. Но главное не операции. Главное - вы!
- Спасибо! - поклонился он. - Воля, собранность, вера в конечную победу
человеческого разума над самим собой. Букет моей бабушки. Все это я и сам умел говорить до
поры до времени. А теперь хватит. Спокойной ночи, Ашхен Ованесовна, я что-то устал за
сегодняшний день.
- Спокойной ночи, Володечка, - грустным басом ответила Оганян.
На следующий день он ее проводил на аэродром. Она предложила Володе поместить его в
Москве в госпиталь, но он отказался. И самолет, старенький самолетишко, важно улетел из
Стародольска, а Володя не скоро вернулся в свою пятую палату, большую часть знойного
осеннего дня просидел в госпитальном парке. И на следующий день он сидел там, и вечером, и
так изо дня в день, из вечера в вечер, сидел, думал, слушал, как в городском саду над рекой
Сожарой играл оркестр, и это напоминало юность, музыку в бывшем купеческом, ныне имени
Десятилетия Октября, саду, том самом, где умер Пров Яковлевич Полунин.
Два пальца левой руки служили Володе безотказно - ими он брал из разорванной пачки
тоненькие папироски-гвоздики и курил их одну за другой, сдвинув свои кустистые брови и
неподвижно глядя в темнеющие глубины старого парка. Там уже сгущался, оседал мрак
наступающей ночи. А оркестр все играл и играл, совсем как тогда, когда все было впереди,
когда видел себя "длинношеий" Устименко настоящим хирургом, когда буйная его фантазия
сочиняла немыслимые и сейчас операции, когда, задыхаясь от волнения, оставлял он далеко за
собою современную хирургию и запросто перешагивал столетия, бешено шепча о великих
своих современниках:
"Ретрограды! Знахари! Тупицы! Чиновники от хирургии!"
Ну что ж, уважаемый Владимир Афанасьевич, хирург, имеющий опыт Великой
Отечественной войны, доктор, находящийся в центре современных знаний, единственный и
подлинный революционер в науке, почините себе ручку! Не можете? И мыслей даже никаких
нет? А как просто находил он слова утешения для своих раненых, как разумно, именно разумно
рекомендовал им другие специальности и профессии, как раздражался на тех, которые
отказывались есть и подолгу молчали, замыкаясь и уходя от того, что называл он
"коллективом".
- Эти нытики! - так он именовал их, людей, потерявших самое главное дело, которому
они служили. - Эти нытики!
Иногда с ним заговаривали здешние доктора - медведеобразный, с животом, кривоногий
Николай Федорович, высокая, худая и жилистая Антонова, старый и насмешливый Заколдаев и
еще совсем молоденькая докторша Мария Павловна. По всей вероятности, для того чтобы не
причинять ему излишнюю боль, они все словно забыли, что он врач, и говорили с ним о чем
угодно, кроме того дела, без которого он не мог жить. Они отвлекали его болтовней на самые
разные темы, а он только помалкивал, хмуро и остро поглядывая на них из-под лохматых
ресниц и нетерпеливо дожидаясь окончания бесед "из чуткости".
Они "все пели", так же как он в свое время.
Пел и допелся!
Так теперь попляши - умный, талантливый, подающий такие надежды, железный,
несгибаемый, высокопринципиальный, требовательный до педантизма подполковник
Устименко! Бывший врач Устименко, а теперь подполковник, находящийся на излечении.
Попляши!
ДВЕ ТАБЛЕТКИ - ДОБРЫЙ СОН, ПЯТЬДЕСЯТ - ТИХАЯ СМЕРТЬ
Он уже собрался уходить в госпиталь, когда рядом тяжело опустился на скамью майор
Малевич - сосед по палате, преферансист и выпивоха.
- Это вы, подполковник?
- Я.
- Все размышляете?
- А что еще делать?
- Делать, конечно, нечего.
Володя промолчал.
- Я вот спиртяжкой разжился, - все еще пыхтя, сказал майор. - Разувают здесь
проклятые шинкарки за это зелье, да куда денешься. Желаете войти в долю?
- Могу.
- Расчет наличными.
- Деньги в палате.
- Сделано. Начнем?
А почему же и нет? Почему не выпить, когда представляется возможность? И в преферанс
он будет теперь играть - это тоже средство убить время, так, кажется, выражаются товарищи
преферансисты?
- Луковка есть, хлебушко тоже, - сладко басил Малевич. - И стакашечка у меня
имеется. Все средства для подавления тоски.
Засветив огонь зажигалки, он ловко налил спирту из флакона, долил водой из
поллитровки, отломал хлеба, протянул Володе луковку.
- Ну-с, кушайте на здоровье, подполковник...
Стакан двумя пальцами было держать куда труднее, чем папиросу, и майор почти вылил
Володе в рот обжигающую, пахнущую керосином жидкость. Потом выпил и сам, потом разлил
остатки.
- Полегчало? - спросил Малевич.
- Похоже, что полегчало.
- Наше дело такое, - со вздохом сказал майор. - Мамке не пожалуешься.
Они еще посидели, покурили, потом майор заспешил "до дому, до хаты кушать", как он
выразился. Когда затихли его тяжелые, грузные шаги, слышнее стал оркестр из сада, и под эти
медленные медные мирные звуки старого вальса Устименко вдруг серьезно и даже деловито
впервые подумал о самоубийстве. Это был такой простой выход из положения, что ему даже
перехватило дыхание.
Если у человека отнимают его дело, рассуждал он, если у него отнимают смысл его
жизни, отнимают смысл самого понятия счастья, то для чего тянуть лямку, убивать время
преферансом и спиртом и, по существу, затруднять других процессом своего доживания, не
жизни, а именно доживания? Зачем?
Как просто, как предельно просто и ясно ему все стало после этого открытия...
И опять потянулись дни и вечера, похожие один на другой - с преферансом, шахматами,
тихими выпивками, письмами от Веры, на которые он отвечал открытками. Сестра или нянечка
писала со вздохом под его диктовку: "Лечусь, целую, настроение нормальное, привет
товарищам по работе".
Другое он продиктовать не мог.
Ашхен и Бакуниной на их коллективное послание ответил бодро: "Самочувствие
улучшается, настроение боевое, условия отличные, уход первоклассный, просьб и пожеланий
не имеется". А Харламову вовсе не ответил, как не ответил и Родиону Мефодиевичу на его
невеселое письмо, в котором тот сообщил, что лежит с инфарктом. Эти двое, ежели не своей
рукой им напишешь, начнут разводить чуткость, а для чего?
Зачем затруднять немолодых и больных людей процессом своего доживания? Какой в
этом смысл?
Как-то, когда уже зарядили длинные дожди, поздним тоскливым вечером он вышел из
палаты своего первого этажа и сел в пустовавшее, с торчащими пружинами креслице дежурной
сестры. То решение, которое он принял душной ночью в госпитальном парке, теперь
окончательно и прочно укрепилось в нем, он только ждал случая, чтобы привести "приговор в
исполнение". И нынче здесь, в кресле, как всегда, оставаясь наедине с собой, он стал думать о
"конце", упрямо глядя своими всегда твердыми глазами на дверцу белого шкафчика с красным
крестом. На душе у него было спокойно, он решительно ничего не боялся, даже Веру оставлять
было не страшно. "В сущности, я только облегчу ее жизнь, - думал он, - слишком она
порядочная, чтобы бросить меня сейчас, а веселого будущего со мной ей, разумеется, не
дождаться". Так рассуждая, он все глядел на белую дверцу шкафчика, пока не заметил
торчащий из замка ключ. Нынче дежурила всегда буйно-веселая, пунцово-румяная и
черноглазая сестра Раечка, - это, конечно, она позабыла запереть свою аптеку.
Не вставая, Володя протянул левую руку - дверца открылась. Здесь, как и в других
госпиталях, все было расставлено по раз навсегда установленному, привычному порядку; он
знал и помнил этот порядок, так что долго искать ему не пришлось. Вот слева, на второй
полочке: две таблетки - добрый сон, пятьдесят - тихая смерть. Сон, переходящий в смерть. А
для того чтобы у Раи не было никаких неприятностей, он насыплет таблетки в карман, а
склянку поставит обратно в шкафчик, таблетки тут не считаны...
С угрюмой радостью он выполнил свой план и, тяжело опираясь на костыль, ушел в
палату, где обожженный танкист Хатнюк и флотский капитан-лейтенант Карцев, скучно
переговариваясь, резались в "козла".
"Хоть бы в коридор их выманить!" - раздраженно подумал Устименко, ложась на
кровать. Стакан с водой стоял рядом на тумбочке, но не мог же Володя начать процедуру
глотания на глазах у этих людей: непременно спросят, что это он делает? И почему он "пьет"
столько таблеток? "Отложить, что ли, это занятие на ночь?" - спросил он себя. И слабо
усмехнулся, понимая, что ищет повод для того, чтобы с честью отложить приведение приговора
в исполнение...
Аккуратно повесив халат на крючок, чтобы не высыпались из кармана таблетки, он
разобрал постель и мгновенно уснул таким сном, как в молодости, когда уставал от работы, и
проснулся с наступлением рассвета в палате уже серело, а в изножье его кров
...Закладка в соц.сетях
