Жанр: Драма
Дорогой мой человек 2. Дорогой мой человек
...ю систему подбора материала
Полуниным и не могу понять, как случилось, что все так на прежних местах и сохранено.
Может быть, вы не пожелали это отдать в другие руки?
- В какие? - холодно спросила Елена Николаевна. - Здесь у нас одни только руки есть
- профессора Жовтяка. Он интересовался, смотрел, и внимательно. Долго смотрел, "изучал"
даже, как он сам выразился. И отнесся к архиву и к картотеке отрицательно. Настолько
отрицательно, что, по дошедшим до меня слухам, где-то в ответственной инстанции сделал
заявление в том смысле, что, знай он раньше, как проводил свои "досуги" профессор Полунин,
показал бы он этому "так называемому профессору", где раки зимуют...
- Это как же?
- А так, что весь полунинский архив был профессором Жовтяком охарактеризован как
собрание безобразных, безнравственных и абсолютно негативных анекдотов об истории науки,
способных лишь отвратить советское студенчество от служения человечеству...
- Ну, так ведь Жовтяк известная сволочь, - нисколько не возмутившись, сказал
Володя. - Но не он же все решает. Ганичев например...
- Ганичев не например, - перебила Володю Елена Николаевна. - Какой он
"например"! Он за Прова цеплялся, а потом сильно сдавать стал. Пров это предугадывал и даже
в записках своих отметил. Да и болен он, слаб...
За распахнутыми окнами завыла сирена воздушной тревоги, потом на правом берегу Унчи
со звоном ударили зенитки.
- Вы уезжать не собираетесь? - спросил Володя.
- Собираюсь, но только трудно это очень нынче. Почти невозможно...
И, перехватив взгляд Володи, направленный на стеллажи и ящички картотеки, те самые,
которые Полунин называл "гробиками", Елена Николаевна сурово сказала:
- Это - сожгу. Здесь все кипение мыслей его, все - тупики, в которые он заходил, все
муки совести...
Выражалась вдова Полунина немножко книжно, но за искренностью ее глубокого голоса
Володя почти не замечал лишней красивости фраз. Потом, с тоской, она добавила:
- Лучше бы учебники составлял. Сколько предложений к нему было адресовано, сколько
просьб. Все, бывало, смеялся Пров Яковлевич: "Они думают, что с нашим делом, Леля, можно
управиться, как с составлением поваренной книги". Однако же учебники пишутся людьми куда
менее даровитыми, нежели Пров, учебники нужны, и если бы была я вдовой автора учебников,
то...
Она не договорила, смущенная неподвижным и суровым взглядом Володи. Но он почти не
слышал ее слов, он думал только о том, что полунинский архив не должен погибнуть. И
внезапно, со свойственной ему грубой решительностью, сказал:
- С книгами ничего не поделаешь! А картотеку мы зароем. Спрячем. Нельзя ее жечь. Что
война? Ну, год, ну, два, самое большее. У вас за флигелем что-то вроде садика есть - туда и
зароем.
- Я не могу копать, - резко сказала Полунина. - У меня сердце никуда не годится.
- Сам закопаю, только во что сложим?
Хозяином походив по квартире, где увязаны были уже чемоданы в эвакуацию, Устименко
обнаружил цинковый бак, предназначенный для кипячения белья. Бак был огромный,
многоведерный, с плотной крышкой. И два корыта цинковых он тоже отыскал - одно к
одному. В палисаднике, уже в сумерках, он выбрал удобное место, поплевал на ладони и
принялся рыть нечто вроде окопа. В Заречье тяжело ухали пушки, из города вниз к Унче несло
горячий пепел пожарищ, в темнеющем небе с прерывистым, пугающим зудением моторов шли
и шли фашистские бомбардировщики, на железнодорожном узле взорвались баки
нефтехранилища - Володя все копал, ругая свое неумение, свою косорукость, свою девичью
невыносливость. Наконец к ночи, к наступив-шей нежданно тишине, могила для полунинской
картотеки была отрыта, и две цинковые домовины - бак для стирки и гроб из двух корыт -
опущены. Тихо плача, словно и в самом деле это были похороны, стояла возле Устименки
Елена Николаевна до тех пор, пока не заровнял он землю и не завалил тайник битым кирпичом,
истлевшими железными листами от старой крыши и стеклом, вывалившимся из окон во время
бомбежек. Теперь могила выглядела помойкой...
- Ну, все, - распрямившись, сказал Володя. - Теперь до свидания!
- Вы бы хоть поели! - не слишком настойчиво предложила Полунина.
Есть ему ужасно хотелось, да и идти в эту пору с заграничным паспортом было нелепо, но
все-таки он пошел. До самой Красивой улицы, до Варвариного дома он знал проходные дворы
и такие переулочки, где никакой патруль его не отыщет. И, закинув ремни рюкзака на плечо, он
пошел, печально думая о том, что бы сказал Полунин, знай он, что картотека его
предназначалась к сожжению, а Елена Николаевна хотела бы быть вдовой автора учебников.
Потом он вдруг вспомнил о полунинских записках и о том, что так и не узнал, что Пров
Яковлевич думал о нем - об Устименко. Но это вдруг показалось сейчас неважным,
несущественным, мелким и себялюбивым...
ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ДОКТОР ЦВЕТКОВ
- Кидает и кидает! - сказал дед Мефодий. - Не жалеет бомбов.
Маленькие глазки его глядели остро и неприязненно, Володя только ежился под этим
взглядом - будто он был виноват, что немцы вышли на правый берег Унчи. И будто он
виноват, что в Черный Яр ворвались фашистские танки.
- Ты кушай, ничего, - вздохнул дед. - У меня этого леща в томате завались, а в
Каменку все едино не упереть. Пущай наше с тобой брюхо лопнет, чем немцу достанется.
Дом опять вздрогнул дважды, дед покачал головой:
- Богато воюет. Ни в чем, слышно, не нуждается. Будто даже, я извиняюсь, мочу на
бензин через самогонные аппараты перегоняет - вот до чего со своей наукой дошел. Сидят эти
самые фашисты по избам по своим и самосильно стараются, а потом, конечно, в бидоны и
сдают государству. Верно, Владимир?
- Глупости! - сердито сказал Володя.
- Еще выпьем? - осведомился дед. - Мне это самое шампанское один военный
товарищ подарил. Выкинул из "эмки" из своей и мне сказал: "Пользуйся, дедушка, оно
питательное". Попользуемся?
Пробка ударила в потолок. Мефодий вздохнул:
- Баловство. Квасок. А написано почему-то - по-лу-су-хо-е! Ты разъясни! - Дед
заметно хмелел, Володе становилось скучно. Уйти до утра он не мог, надо было терпеть,
слушать, кивать. Впрочем, деда было жалко. Что он станет делать в своей Каменке? И как они
могли оставить его тут? Забыли, что ли?
- Завтрева и уйду! - хвалился дед. - Я под немцем жить не стану. Я ему, суке, не
покорюсь! И Аглаюшка меня учила: вы, дедуня, идите в Каменку...
- Не пойму я никак - где она-то сама? - спросил Володя.
- А мне, брат, никто не докладывает, - не без горечи огрызнулся дед. Мое дело
стариковское: чего скажут - спасибо, а сам, старый пень, не суйся спрашивать: когда и не
услышат, а когда и обругают, чтобы не вмешивался. Как в денщиках служил - Иван, болван,
подай стакан, положь на диван, убирайся вон, - так, Вова, и поныне.
- Ну уж!
- То-то, что уж...
Прислушался и заметил:
- Стишало. Фашисты спать полегли. У них, говорят, строго, согласно уставу - когда
война, когда передышка.
Керосиновая лампочка замигала, Мефодий испугался:
- Шабаш, давай бегом спать повалимся. Керосину больше не имеется.
В темноте разговаривать было ловчее. Лежа на Варварином диване, Володя или как бы
невзначай спрашивал про нее, или говорил так, что дед должен был поминать ее, - от этого
было и радостно и мучительно. Но знал Мефодий про Варю мало, путал и конфузился:
- Ну, Губин ходить бросил. Она шалая, Варвара-то, бывает - приманет, а бывает -
погонит. Пошла вроде обратно в артисты, да потом и отдумала. Я, говорит, деда, не того! Не
поднять мне это занятие! А какое - бог знает то ли инженер, то ли артистка. Ну, плачет,
конечно, а почему - понять нельзя. Обшитая, одетая, собой пригожая, беленькая...
Это все были не те слова, и дед понимал, что говорит не то и не так, но разобраться в том,
что происходило с Устименкой, Мефодий не мог и только кряхтел да почесывался в душной
тьме, а потом вдруг рассердился и сказал:
- Сам небось по заграницам времени не терял, известно!
- Это как? - не понял Володя.
- Женька-то наш про тебя наслышан, он парень дошлый, разбирается, в курсе дела...
- Ладно, - с тоской в голосе сказал Володя, - давайте спать лучше...
Но уснуть он не мог: то казалось ему, что слышит он на этом давно покинутом ею диване
теплый и чистый запах ее волос, то виделись распахнутые настежь, раскрытые ему навстречу ее
глаза с выражением сердитой радости, что все-таки он "явился" - вечно опаздывающий
Устименко; то чудилось ему, что она сейчас придет сюда - не сможет не прийти, - в свой дом
на Красивую улицу, про которую он столько думал все эти длинные годы...
Дед Мефодий спал, тоненько посвистывая носом и бормоча во сне. Володя курил,
раздумывая. В этой тьме и странной тишине степановского дома казалось, что война, и немцы
на той стороне Унчи, и их пушки, и самолеты, которые жгут и бомбят Заречье, Ямскую
слободу, Вокзальную, пристани, и фашистские танки, которые, по слухам, еще вчера
прорвались в Черный Яр, все это, вместе взятое, так же как и захоронение полунинского архива
и то, что Володю приняли за диверсанта, - глупый сон, наваждение. Казалось, что только надо
по-настоящему проснуться - и тогда все минует, все рассеется, как туман под теплыми,
мощными лучами поутру, рассеется и, конечно, тотчас же забудется...
Но утро наступило, и ничего не рассеялось и не забылось.
Не знающий, что такое война, Устименко плохо разбирался в окружающих его событиях,
но даже ему в это утро было понятно, что город, в котором он вырос, в котором он учился и
мужал, - этот его город скоро не сможет более обороняться и, измученный, сожженный,
обессиленный, попадет в сводку после слов о том, что после длительных и тяжелых боев,
причинивших большие потери живой силе и технике противника, наши войска оставили
город...
Когда Володя вышел на рассвете из степановской квартиры, город горел уже везде -
горел так густо и страшно, что даже небо, с утра голубое и чистое, сплошь заволокло дымом,
копотью и гарью. И в этом дыму, в этой копоти и гари, по разбитым и развороченным бомбами
улицам с повисшими проводами и искореженными трамвайными рельсами и столбами уходили
на восток истерзанные боями соединения Красной Армии. И Красивая, и Косая улицы были
запружены машинами, повозками, пешими и конными красноармейцами, тягачами,
броневиками; военные люди шли городом, ни на кого не глядя, словно чувствуя себя
виноватыми в том, что и отсюда они уходят, и только некоторые из них, совсем выбившиеся из
сил, иногда просили у окошек тихих домиков напиться, а на вопрос - что же будет? отвечали
горько:
- Сила ихняя! Прут и прут!
В военкомате Володе сказали, что сейчас с ним некогда разбираться, что пусть подождет
военкома. Он вышел и сел на ступеньки. Здесь было потише, на Приречной, только низкий,
черный, вонючий дым пожарищ стелился по булыжникам, да в прокопченном воздухе чудился
Устименке все время какой-то однообразный, воющий, надрывный звук - может быть, это
слились вместе далекие причитания старух, плач детей и ругань мужчин, покидающих родные
места...
Потом и совсем вдруг стихло: воздушный налет кончился, радио объявило отбой. Мятого
и измученного военкома Володя остановил на ходу у ступенек. Тот повертел в руках
заграничный паспорт, потом велел:
- В Москву вам надо направляться. Вас же там оформляли?
- Да я же к вашему унчанскому райвоенкомату приписан, - с раздражением сказал
Володя. - Я здоровый человек и воевать могу, а вы...
- Навоеваться успеете! - ответил военком и, как бы что-то вспомнив, еще раз заглянул в
Володин паспорт: - Устименко?
- Устименко.
- Вы не Аглаи Петровны, часом, родственник?
- Ну, ее. А что это меняет?
- А то, что вы здесь меня на холодочке подождите, покуда я управлюсь, потом вместе к
ней и направимся...
Не слушая больше Володю, военком ушел, а к зданию тотчас же подъехали два грузовика,
и красноармейцы в кирзовых сапогах и новеньком обмундировании - не слишком молодые и
основательные - стали таскать в машины какие-то зашитые кули, наверное с документами,
ящики, забитые и перетянутые веревками, зеленые сундуки и военкоматовскую мебель.
Испытывая чувство легкости и счастья от того, что тетка Аглая жива и что он ее увидит,
Володя даже глаза закрыл, чтобы сосредоточиться на том, как именно это произойдет, а когда
точно представил себе Аглаю с ее румянцем на скулах, с притушенным блеском черных, чуть
раскосых глаз, когда почти послышался ему ее голос и он вновь взглянул перед собой на улицу,
то вдруг узнал Постникова: очень выбритый, подтянутый, в старых бриджах и начищенных до
блеска хромовых сапогах, в кителе военного покроя, Иван Дмитриевич своими льдистыми,
холодно-проницательными глазами рассматривал здание военкомата, грузовики, мешки с
документами. И, несмотря на внешне как бы совершенно спокойную позу Постникова, Володя
сердцем почуял состояние невыносимой, безысходной тоски, в котором находился старый врач.
Ни о чем не думая, повинуясь только доброму и острому желанию поскорее пожать руку
Постникову, Володя рванулся к нему и сразу же услышал крик военкома:
- Я ничего сейчас не могу оформить. Да, да, знаю вас, вы мне грыжу оперировали, все
помню, но поздно, понимаете? Поздно! Туда идите, вон туда, вы знаете, в какую сторону...
- Иван Дмитриевич! - сказал Устименко.
Постников обернулся. Чисто выбритое морщинистое лицо его было в саже, левая щека
чуть дергалась.
- Не берут! - произнес он, и Володе показалось, что Постников его не узнал. - Не
берут. Поздно...
- Так мы пойдем! - воскликнул Володя. - Мы пойдем, Иван Дмитриевич! Вы же
нужны войне, вы очень нужны, мы пойдем и оформимся, и мы...
- Вы предполагаете? - с неожиданной и злой усмешкой осведомился Иван
Дмитриевич. - Вы так про меня думаете или только про себя, Устименко, а меня уж из
сердечной доброты приплели?
Щека его дернулась сильнее - и Володя только сейчас заметил, какой у Постникова
замученный вид, несмотря на всю щеголеватость и подтянутость, как постарел он и усох.
- Нет уж, благодарим покорно! - сказал он со злобным отчаянием в голосе. -
Насильно мил не будешь! Да и возраст мой вышел - пешком шагать. Пусть кто помоложе, те
пешком и бегают.
Эти его злые и громкие слова услышал военком и, резко повернувшись, вдруг спросил:
- Если вы уж так возмущены, Иван Дмитриевич, то почему не изыскали времени раньше
явиться и не отказались от брони, которая на вас имеется за подписью профессора Жовтяка?
Такие прецеденты у нас имелись, и мы многие ходатайства удовлетворяли...
Какое-то жалкое, даже испуганное выражение мелькнуло в глазах Постникова - таких
всегда невозмутимых, таких холодных и спокойно-насмешливых. Передернув плечами и ничего
не ответив, не взглянув даже на прощание на Володю, Постников ушел, а Устименко через
несколько месяцев вдруг вспомнил этот взгляд, и многое ему открылось, и многое он понял, и
во многом себя упрекнул, хоть в те минуты возле здания военкомата мало чем он мог помочь
доведенному до крайности человеку. А может быть, и мог бы?
Но так или иначе, а случай этот впоследствии не раз заставлял Устименку вмешиваться и
возражать только для того, чтобы не повторилась беда, подобная той, которая стряслась с
Иваном Дмитриевичем Постниковым. Ведь имел же он возможность доставить Постникова к
тетке Аглае на грузовике военкома, а уж при тетке Иван Дмитриевич, конечно, не пропал бы!
Только к сумеркам, в пыли и грохоте артиллерийского обстрела, военкоматовские
грузовики наконец вырвались на Старую дорогу. Здесь, болтаясь в кузове и подпрыгивая
вместе с какими-то стульями и тумбочками, получил Володя горбушку черствого хлеба и
большую банку малинового варенья, которое по какому-то странному стечению снабженческих
причуд ели все, кто выезжал из города через Ягодное - слободу, где эвакуированные получали
продовольствие...
Весь липкий от варенья, грязный и засыпающий на ходу, Володя увидел себя на станции
Васильково - большом железнодорожном узле, среди длинных товарных составов, возле
бревенчатой избушки. Потом он сделал еще шаг в сенцы и понял, что стоит перед теткой
Аглаей.
- Узнаете, Аглая Петровна? - спросил ее военком, когда она вскинула на Володю
строгие, измученные и все-таки прекрасные глаза. - Родственничка зарубежного доставил.
Подходит?
- Ох, - сказала Аглая. - Ох, Володечка!
Она не шелохнулась на своей табуретке, она даже руку ему не протянула так чуждо было
все ее существо всяким красивым сценам. Она только головой потрясла, чтобы поверить,
поверила и спросила:
- Здоров?
- Здоров.
- А в чем это ты, в красном каком-то...
- Да в варенье, - сказал он. - Измазался...
Десятилинейная керосиновая лампешка снизу освещала ее серое от усталости лицо.
Несмотря на жару и духоту, на Аглае был ватник, она часто вздрагивала - наверное, ее
знобило, - но на Володин вопрос она ответила, что просто давно не спала.
- Бюро подкинуло мне работенку, - смеясь глазами, сказала Аглая. - Весь этот узел
эвакуации - мой, бабье ли это дело? Попробуй одной водой напоить народ...
Рядом телеграфист в накинутой на плечи военной шинели выстукивал ключом, горящая
махорка сыпалась из его самокрутки. В черном проеме двери рыдала женщина, потерявшая
ребенка, ее уговаривали, она грозилась:
- Убьюсь, не могу больше! Убьюсь, люди!
- Голова болит, - пожаловалась тетка. - У тебя пирамидону не найдется?
Он порылся в карманах, хоть знал, что никаких лекарств нету.
- Деда Мефодия видел?
- Шампанское пьет, - сказал Володя. - Уходить нынче собрался.
- Седьмой бис - отправлять, Аглая Петровна? - осведомился из темноты суровый
голос. - Или подождем?
- Выгоняйте! - велела Аглая Петровна. - Все выгоняйте, что только можно. Тучи бы
нам, дождик бы нам, непогоду бы нам, - вдруг голосом колдуньи произнесла тетка, - чтобы
дорогу не бомбили, сволочи!
Ночью действительно разразилась гроза, словно бы наколдованная теткой. Сначала в
иссушенном воздухе только трепетали молнии, затем заурчал гром, потом полилось надолго, и
станция Васильково ожила под этим проливным дождем, люди заговорили, забегали, где-то в
укрытии, под "старым мостом", как объяснили Володе, даже сварен был энергией тетки Аглаи
суп - в огромном котле, за пакгаузом умельцы свежевали быка, забредшего на людские голоса
и убитого двумя винтовочными выстрелами, а в маленьком зале ожидания, оборудованном под
операционную, глубокой ночью Устименко ассистировал красавцу и несносному балагуру
хирургу Цветкову, оперировавшему пострадавших при бомбежках. Еще никогда Володе не
случалось видеть раненых на войне ребятишек, зрелище этих страданий и этого непонимания
случившегося, эти не руки, но еще ручонки, эти не ноги, но только ножки, исковерканные
осколками, - все это вместе внушало ему ужас и злобу, и тем более были ему невыносимы
шуточки Цветкова.
Негромко, так, чтобы не слышали сестры и санитарки, он сказал ему об этом и тотчас же
удивился неожиданному ответу:
- Трепаться, коллега, лучше, нежели принимать валерьянку, а у вас, между прочим,
такой видок, что с вами непременно и вскорости случится дамский обморок. Дело-то я свое
делаю не слишком плохо?
Володя только пожал плечами: действительно, Цветков работал превосходно - точно,
быстро, спокойно и удивительно расчетливо.
- Священнодействовать никому и нигде не рекомендую! - сказал Цветков, размываясь,
когда раненых больше не было. - Меня от этого тошнит: "артист играет на нервах, художник
пишет кровью, ваять, творить, опоэтизировать, умные руки хирурга, гениальные пальцы
скрипача!" А вам, наверное, нравится?
Сбросив маску и шапочку, закинув энергическим и красивым движением русые волосы,
чтобы не падали на лоб, он щелкнул портсигаром и, заметив, что Володя глядит на его руки,
сказал:
- Трофейный! Я этого фашистюгу сам убил. Между прочим - золото. Когда будет куда
- сдам на нужды войны.
- Как же вы его убили? - спросил Володя. Он внезапно почувствовал себя так, как
будто Цветков уже кончил ту школу, куда его только что определили. - В бою?
Вишневые, "лук Амура", сильно вырезанные губы Цветкова дрогнули, но, словно
раздумав улыбаться, он нахмурился и не торопясь рассказал:
- Детский крик произошел у нас в медсанбате. Едва развернулись и я спать залег в
землянке - десант. А сплю я крепко, должен вам доложить. Проснулся - слышу большой
джентльменский набор: ножами, сволочи, наших докторш режут, - потом выяснилось. У меня
тогда коровинский пистолет был. А возле топчана - окошечко. Вижу фасонные офицерские
сапожки. Стоит обер-лейтенант, любуется. Долго я целился, тут промахнуться нельзя. Согласно
всем своим знаниям анатомии, так, знаете, атлас перед глазами и перелистал. Хорошо
выстрелил, элегантно!
Только теперь разрешив себе улыбнуться, он раскрыл портсигар и предложил Володе:
- Возьмите! Турецкий табак.
- И сигареты сохранились?
- А я ведь их зря не курю. Только в исключительных случаях.
- В каких таких исключительных?
- А в таких, например, - словно отвечая на недавние Володины мысли, сказал
Цветков, - в таких, коллега, когда не ногу приходится ампутировать, а ножку существа, еще
даже не умеющего говорить, но уже пострадавшего от фашистских варваров. Вот в каких
случаях... Понятно?
- Вполне. Но как же вы все-таки тогда выжили?
- А нас танкисты выручили. Тут же рядом в лесу оказались. Но только от медсанбата
мало кто остался.
- Неужели и докторов...
- И докторов! - охотно подтвердил Цветков. - И Надежду Михайловну, старенькую
нашу докторшу-терапевта, - ножом. Это ведь война особая, небывалая, тут удивляться нельзя,
тут только задача в одном: всем уметь убивать, потому что убивать палачей докторам не
противопоказано, а даже рекомендуется. Хотите выпить?
- Давайте! - охотно и весело сказал Володя.
Цветков вытащил из заднего кармана брюк фляжку и протянул Володе.
- На имена! - предложил он. - Меня зовут Костя. А вас?
- Володя.
- И сразу на ты! - предупредил Цветков. - Понятно? Короче, ты за меня, Владимир,
держись, не пропадем. У тебя оружие имеется?
- Да я же штатский, - краснея, сказал Устименко.
- Я дам, у меня еще один такой "вальтер" в запасе. В Греции все есть.
И Цветков совершенно мальчишеским жестом - хвастливым и широким протянул
Володе пистолет.
- Танкисты подарили, я им понравился, хотели у себя оставить, не вышло почему-то. На
и помни доктора Цветкова - какого ты парня повстречал...
- А какого? - веселясь и радуясь неожиданной дружбе, спросил Устименко. - Чем ты
такой особенный, Костя?
Медленно улыбаясь и показывая ровный ряд ослепительно белых и крупных зубов,
красавец доктор прищурился и спокойным голосом произнес:
- Во-первых, я великолепный хирург.
- Великолепный? - немножко даже неприлично удивился Володя.
- Великолепнейший! - нисколько не обидевшись на Володино удивление, подтвердил
Цветков. - Во-вторых, я хороший товарищ, честный человек, я храбрый, красивый, сильный,
ловкий...
"Может быть, он сумасшедший?" - робея от своей догадки, подумал Володя.
- Скромность как положительное качество я отметаю, - спокойным и ровным голосом,
глядя в Володины глаза, продолжал Цветков. - Оно мне не подходит. И оно мешает работать
- это непременное свойство положительной личности. Так что я нескромен, скорее нахален и,
вероятно, даже нагл...
"Сумасшедший! - уже спокойно констатировал Володя. - Обыкновенный
сумасшедший".
- И опасаться меня не надо, - ласково въедаясь в Володю своим хватающим за душу
взглядом, продолжал Цветков, - я нормальнейший из смертных. Я только предельно
откровенен, вот в чем дело, понятно тебе, Владимир?
- Ладно, - торопливо сказал Устименко, - мы еще потолкуем. Я, пока делать нечего, к
тетке своей сбегаю, у меня тут тетка...
И, стремительно захлопнув за собой дверь зала ожидания, он под проливным дождем
побежал искать Аглаю. Уже светало, новый день войны занимался над узловой станцией
Васильково. С запада, из-за Унчи, глухо доносился рокот артиллерии - город еще, видимо,
держался. А отсюда - из хляби, из мглы и сплошных потоков дождя старые, гремящие всеми
своими частями, отслужившие жизнь и вновь воскресшие для войны паровозы угоняли эшелон
за эшелоном - увозили всех тех, кто не мог и не хотел примириться с возможностью "жить
под немцами"...
С суровым и нежным лицом, очень усталая, в накинутом поверх ватника мокром
брезентовом плаще, в наброшенной на черные еще волосы косынке, стояла возле своей избы,
где расположился ее "штаб", тетка Аглая. Володю она долго не замечала, смотрела вдаль -
туда, где за плотной стеной осеннего дождя еще отбивался, умирая, ее город, город ее юности,
город, где она полюбила и где любили ее, город, где знала она каждую улицу, где так много
людей знали ее, город, который не нынче, так завтра станет "территорией, временно
оккупированной врагом"...
- Ох, да не могу я, не могу! - вдруг со стоном вырвалось у нее, она прижала косынку к
губам и повернулась, чтобы уйти, но тут увидела Володю и сквозь слезы, которые она уже не
пыталась сдержать, попросила: - Побудь со мной, длинношеее, маленечко...
Он обнял ее за плечи, почувствовал, как содрогается ее тело в тяжелых рыданиях, и,
понимая, что никто не должен видеть этой слабости в ней, уверенно повел ее за избу, в чахлый
маленький палисадничек, посадил на мокрую скамью и сел тоже - взрослый мужчина,
сильный и молчаливый, рядом с измученной, растерявшейся, оробевшей девочкой.
- Сейчас, - шептала она ему, - сейчас, миленький мой, родненький. Сейчас пройдет.
Этого ничего не было со мной, устала я просто очень, обессилела. И Родион не пишет, и
улыбаться нужно, и всех ободрять нужно, а как я ободрять могу, когда они... они... подходят...
И пришли! - с ужасом выговорила она, как бы только теперь осознавая происшедшее. -
Пришли фашисты!
Ее окликнули в шуме дождя, она сказала: "Сейчас" - и вновь припала к Володиному
плечу. Но больше она не плакала - она там, возле его плеча, косынкой вытирала лицо, готовя
себя к работе.
- Ну, а ты как же? - тихо спросил ее Володя. - Куда ты?
- А в подполье, - спокойно и быстро ответила она. - Я же член бюро обкома,
Володечка. Мы все тут остаемся, только об этом, сам понимаешь, никому ни полсло
...Закладка в соц.сетях
