Жанр: Драма
Дорогой мой человек 2. Дорогой мой человек
...н делаете на земле дело.
И имейте в виду, что тот усатый капитан-лейтенант, который учил меня швырять эти
проклятые гранаты, успел объясниться мне в любви. Он, кстати, хорош собой, умен и храбр.
А писем от него нет.
Зачем такие умирают? Ты все знаешь, Володька, объясни".
НА ВОЙНЕ КАК НА ВОЙНЕ!
И все-таки, несмотря на страшные события в Белополье, Цветков не дал себе раскиснуть:
по-прежнему ежедневно он брился ступившимся старым лезвием; по-прежнему пахло от него
немецким, трофейным одеколоном; по-прежнему утверждал он, что "в Греции все есть"; и
по-прежнему требовал от "начхоза" отряда, смиреннейшего Павла Кондратьевича, чтобы
бойцы пили не пустой кипяток, а непременно заваренный цикорием, чтобы варили не просто
мясо без соли, а хотя бы с кислицей и какой-либо "химией" из Володиной аптеки.
Лицо его пообсохло, глаза под бровями вразлет завалились, было похоже, что он болен.
Но держался он до тех пор, пока не случилось так, как бывает с породистым, хороших кровей
конем: упал внезапно, как бы случаем, ненароком, а подняться не может - скребут еще копыта
по булыге, высекают искры подковы, вздымается тонкая шея, раздувает ноздри жеребец, но
конец уже подобрался к нему, более не встать на тонкие, сильные ноги коню, теперь все...
Так и Цветков - не смог вдруг подняться: сидя побрился - правда, куда медленнее, чем
обычно; даже навару цикорного выпил полкружки. Но когда начал подниматься, начищенные
сапоги его оскользнулись, и он неловко, боком упал в грязную солому, где была его
командирская постель. С глухой, задавленной руганью попытался он повернуться поудобнее и
почти уже встал во весь рост, как вдруг рухнул окончательно - лицом вниз, раскинув руки,
словно убитый в сердце на бегу. Случившийся рядом Холодилин бросился к Цветкову, не
нашел пульса и крикнул:
- Товарищи! Командир умер!
Прибежал Устименко, расстегнул тугой крючок реглана, отыскал сумасшедшей частоты
пульс, измерил температуру: серебряный ртутный столбик перескочил 40. Задыхаясь, Цветков
сказал:
- Я распорядился: отстающих - стрелять. Меня - застрелить!
- Глупости! - огрызнулся Володя.
- Пистолет! - потребовал командир. - Говнюки все! Я - сам! Всем идти дальше!
Командиром - Романюка...
До пистолета ему, разумеется, дотянуться не дали. В сожженной крупорушке, где был
следующий привал, Романюк распорядился разжечь кольцом костры - в центре огненного,
жарко дышащего круга Володя и Цедунько раздели командира, и Устименко приник ухом к его
широкой груди. В ограждении костров - в дыму и летящих искрах - тугим кольцом стояли
бойцы летучего отряда "Смерть фашизму", ждали Володиного диагноза. Но он не смог
разобраться толком. По всей вероятности, это было крупозное воспаление обоих легких,
протекающее к тому же в очень бурной форме.
- Помрет? - спросил Телегин.
Володя пожал плечами.
- Здесь задерживаться нельзя, - угрюмо заявил Романюк, - место нехорошее, могут ни
за грош все пропасть. Надо нести командира дальше...
И понесли его - тяжеленного, мечущегося в жару на самодельных носилках, буйного -
трудными тропами, лесной чащобой, ночною, ноябрьской тьмой. Выл в лесу, не замолкая,
мозглый, пронизывающий ветер, сек лица мокрым снегом, чавкали прохудившиеся сапоги,
кровоточили стертые ноги бойцов, лопались все новые и новые пузыри на пятках, многие
тащились нечеловечьим шагом раскоряками, охая, почти плача, но все-таки тащились, будто он
мог обернуться и пристрелить, как грозил в свое время, отставшего. Почти мертвый, он
оставался командиром. К хрипению его прислушивались, ожидая разумной и точной команды.
И говорили между собой:
- Перемогнется!
- С переживаний заболел. Шутки - своего убить!
- Все сам с собой. Внутри держал.
- Его бы в постелю!
- Ежели б соображал, а не в бессознании - нашел бы себе постелю. Ему такая судьба -
чтобы все удавалось.
- А зубами скрыпит, а скрыпит!
- Хотя б на минуту прочкнулся - он бы определил...
На ночь в балке, где меньше задувал ветер, бойцы вырыли яму - величиной и глубиной с
две могилы - туда спустили носилки с Цветковым, и туда же был определен Устименко с
трофейным фонарем и медикаментами. Снаружи над "могилой" быстро и споро выгородили
низкий шалашик - от снега и холода. Укрыв поудобней и поплотнее Цветкова, Володя
разулся, закинул руки за голову, задремал и тотчас же услышал голос командира - слабый и
сердитый:
- Сколько дней прошло, Владимир Афанасьевич?
- Это в смысле вашей болезни?
- Ага!
- Шесть вроде бы...
- И все меня на руках несут?
Устименко промолчал.
- А мне этот Мальчиков представлялся, все шесть дней, - сказал Цветков. -
Предколхоза этот. Как он мне...
Цветков не договорил, задохнулся. Прошло много времени, Володя уже думал, что
командир заснул, но тот внезапно заговорил опять:
- Мужик ясный, а знаете, что он мне сказал, Володя? Он мне сказал из
"Интернационала". Слова.
- Какие же?
- Никто... не даст нам избавленья... ни бог, ни царь и не герой... добьемся мы
освобожденья... своею собственной рукой...
- Ну? - не понял Устименко.
- А ты, говорит, лезешь... в избавители... убил нам...
- Перестаньте, Костя, - попросил Устименко. - Очень вас прошу, перестаньте. Вам
нельзя нынче об этом.
В сырой и мозглой тьме их братской могилы он нашел запястье Цветкова и посчитал
пульс. Ничего особо утешительного не было. К утру Цветков опять впал в забытье, и когда его
понесли дальше, он вновь рвался с носилок, невнятно бредил и пытался командовать боем.
К сумеркам отряд вышел на железнодорожную ветку Смородинцы - Шустове. Романюк
нервничал, никак не мог принять окончательное решение, советовался сначала с теми, кто
постарше, потом с молодежью. Володя слышал, как Бабийчук выразился про дядю Мишу:
- Засбоила наша конница!
Сначала послали разведку, погодя доразведывал сам Романюк, но ни к какому
окончательному выводу "штаб" отряда так и не пришел. Телегин считал, что надо форсировать
линию, простуженный и сердитый боец Симашкин вдруг встрял в разговор и заявил, что без
Цветкова фрицы всех перебьют, "как курей". Так, ничего не решив, отошли назад в бурелом на
сырую, холодную, мучительную дневку.
Тут, на протяжении этих длинных часов безделья, задним ходом сработала речь Цветкова
на опушке васильевского леса, тогда, перед выходом в поход. Теперь командира скрутила
болезнь, он не мог решать, думать, командовать, и многим стало безнадежно страшно, - за
недели похода Цветков внушил бесконечную веру в себя, а нынче, оставшись без его крутого и
властного голоса, люди почувствовали себя беспомощными, разобщенными, не согласными
друг с другом.
В таком-то состоянии отряд выслушал не слишком решительный, но сердитый приказ
Романюка - насчет перехода линии железной дороги с боем в девятнадцать часов сорок минут.
Вновь произвели разведку - все, казалось, благополучно. Но как раз в назначенное время
прошел коротенький поезд из трех классных вагонов и нескольких площадок, это сорвало
готовность, люди застряли, не зная, как себя вести. Романюк передал новое приказание, его не
расслышали толком. И когда наконец двинулись, то попали под такой пулеметный обстрел, что
пришлось сначала залечь, а потом идти обходным, трудным и неразведанным путем возле
станции Тимаши, где немцы охраняли водокачку и где, естественно, опять пришлось вступить в
неравный и кровопролитный бой.
Утром отряд в скорбном молчании хоронил Романюка. Над открытой могилой Бабийчук,
который больше других дружил с одноруким дядей Мишей, говорил речь и утирал слезы, а
Володя в это время, сжав зубы, накладывал опять повязку громко стонавшему Немировскому, у
которого были раздроблены левая лопатка и плечевой сустав. Разрывной пулей в бедро ранило
и молчаливого, сурового Мирошникова, и пожилого, всегда спокойного Кислицына.
- Давай шанцевый инструмент! - распорядился Бабийчук. - Куда лопатки подевали?..
Покончив с похоронами, Бабийчук подошел к раненым, спросил угрюмо:
- Ну как? Оживете, или тоже закопаем?
- Иди, проходи, похоронная процессия, - сказал Кислицын. - Управимся без тебя...
Цветков дремал на своих носилках поблизости, в дремоте вздрагивал, иногда настойчиво
спрашивал, который час, словно от этого зависело что-то важное, главное, насущное...
По-прежнему, как тогда в Белополье, в ночь несчастья, падал снег крупными мокрыми
хлопьями, ныл в стволах ветер, было холодно, и казалось, что никогда больше не покажется
солнце, не согреет лес, не просохнут измученные, голодные, простывшие люди.
- Кого у нас побило? - вдруг отрывисто осведомился Цветков.
- Дядю Мишу похоронили, - ответил Устименко.
- Романюка?
- Его. Еще вот трое раненых.
- Убили, значит, дядю Мишу. Ну, а ранен кто - поименно?
Володя назвал. Цветков подумал, попросил попить, потом велел военврачу Устименке
принять командование отрядом "Смерть фашизму". Случившиеся поблизости Ванька Телегин
и начхоз Павел Кондратьевич удивленно переглянулись. Цветков перехватил их взгляд,
выругался длинно и грубо и сказал, что "днями" сам встанет и наведет порядочек, а пока что
"собеседование", "анархию" и "семейную обстановку" в отряде надо кончать.
- Давеча весь день совещались и переругивались, - устало произнес он, вот и
доболтались, задери вас волки! Я уже маленько соображаю, Устименко будет замещать меня
временно...
И приказал безотлагательно двигаться дальше.
- Ясно! - кивнул Володя.
- Отдохнуть людям пора! - со вздохом, закрывая ввалившиеся глаза, добавил
Цветков. - И раненых теперь много...
Но отдохнуть по-настоящему удалось только на четвертые сутки после этого боя:
вернувшийся из разведки Телегин радостно сообщил, что за холмами южнее "открылся"
наконец долгожданный дом отдыха "Высокое". Немцев там не видели, персонал весь в сборе,
харчей - "завались", "одеялки, простынки, подушки, все культурненько, хоть в шашки играй
- такая обстановка".
- А почему немцев не видели? - неприязненно осведомился со своих носилок Цветков.
Чтобы его не жалели и не видели его слабость, он со всеми разговаривал подчеркнуто
сухо и даже враждебно.
- А потому, товарищ командир, - подойдя ближе к носилкам и вытягиваясь по стойке
"смирно", ответил Ванька Телегин, - потому, наверное, что с осенними дождями совсем
ихний проселок развезло, никакая техника проскочить не может, а фриц без техники - что
козел без рогов... И завал еще сделался на проселке, мне нянечки тамошние докладывали.
Километра на два оползло с холмов.
- Начальство там - кто?
- За начальство не скажу - сам лично не видел. Директор - фамилия товарищ Вересов.
С племянницей, конечно, познакомился. Вера Николаевна очень интересная, сама она врач.
Застрявши из-за войны...
Сделали еще доразведку - послали пообвыкшего к войне Холодилина. При нем, чтобы
"не увлекался", был начхоз - человек осторожный в обхождении с людьми, что называется,
тертый калач. Доцент и начхоз побеседовали с персоналом "Высокого", собрали всех, кто
остался, велели приготовиться к "приемке крупной боевой части", топить баню, готовить
харчи, "чтобы было по-нашему, по-советскому, как в нашей стране положено". Нянечки и
сестры сразу засуетились, пошли получать халаты, стелить постели... Обо всем этом
Холодилин доложил на опушке, на морозном ветерке.
- Чтобы не продали нас немцам! - жестко произнес Цветков.
- Не продадут, - пообещал доцент. - Наши же люди...
Володя щурился на озаренную лучами холодного солнца холмистую даль, на текущую
тоненькой свинцовой ниточкой Янчу - ту самую, в которой он когда-то купался на практике у
Богословского, и думал о том, что всюду здесь фашисты, и что еще долго будет эта война, и что
тетка тоже где-то в этих краях, может быть, так же как он, глядит на попранную вражескими
сапогами землю и думает те же думы, что и он...
- И подпись, - услышал Володя голос Холодилина, - подпись ихнего фашистского
главного начальника: майор цу Штакельберг унд Вальдек...
- Подумайте! - вдруг со смешком вмешался в разговор Володя.
Цветков хмуро на него взглянул, Телегин удивился:
- Знакомый?
- Я слышал эту фамилию очень давно, - не торопясь, вспоминая тогдашние
подробности, сказал Устименко. - Один наш профессор институтский смешно принимал
ребенка в давние годы у мадам цу Штакельберг унд Вальдек. И теперь вдруг эта же фамилия
здесь - начальником. Странно!
- Странно еще и то, что дом отдыха "Высокое" - личная собственность эмигранта
Войцеховского, - сказал Холодилин. - И Войцеховский скоро приедет - наводить порядок,
так передали директору дома отдыха. И передали, что с него взыщут - именно с директора -
за все непорядки. Если мне память не изменяет - в Черноярске "аэроплан" знаменитый -
больница тоже когда-то Войцеховскому принадлежал?
- Точно, - сказал Володя, - я там на практике был, у Николая Евгеньевича
Богословского...
- Ладно, с вашими воспоминаниями! - раздраженно сказал Цветков. - Что вспоминать,
решать надо, как теперь делать...
Его вновь скрутило, глаза смотрели растерянно, наверное надвигался кризис. Те
несколько часов, в которые он пытался командовать, не прошли для него даром.
- Давайте, Устименко, смотрите сами...
Слабыми руками он потянул себе на лицо старый ватник и затих.
- Значит, будет так, - внезапно почувствовав на себе взгляды бойцов отряда, сказал
Володя. - Значит, таким путем...
И, подгибая пальцы, он размеренно и коротко распорядился, как надо действовать
"во-первых", "во-вторых", "в-третьих" и так далее, чтобы обеспечить в "Высоком" отдых
отряда и лечение раненых. Говорил он неторопливо, порою задумываясь и поглядывая на вновь
задремавшего Цветкова, а бойцам, которые слушали его, казалось, что говорит он не сам от
себя, а от имени командира, и что поэтому все сейчас опять наладится и пойдет нормально,
"своим ходом", как любил выражаться Ванька Телегин.
- Становись! - скомандовал почему-то Володя.
И попросил:
- В доме отдыха наши, советские люди. Будьте, товарищи, вежливы, эти лесные наши
ухватки забудем...
- А в отношении любви к нашим советским нянечкам? - спросил одессит Колечка
Пинчук. - Разрешается, товарищ Устименко? В отношении пламенной любви?
К морозным сумеркам отряд входил в недавно покрашенные ворота дома отдыха
"Высокое". Хрипя, надрываясь, разбрасывая на примороженный желтый песок белую пену,
рвались с цепей два здоровенных сторожевых кобеля кавказские овчарки. Нянечки, плача
счастливыми слезами, причитая и сморкаясь в полы халатов, стояли в палисаднике у высокого
столба, на котором сверкал в закатных солнечных лучах большой стеклянный шар. Сухонькая,
тонкогубая, плоскостопая сестра-хозяйка глядела недоверчиво, в глазах ее почудилось Володе
выражение примерно такое: "А это мы еще посмотрим!" Директор вообще не показался. "Мое
дело сторона", - заявил он днем Холодилину. Зато на террасу выслал он свою племянницу -
Володя успел лишь заметить, что она высокая, стройная, гибкая, что на плечах у нее пуховая
шаль, а темные волосы разделены прямым пробором.
- У вас раненые, - низким, грудным голосом сказала она Володе, когда мимо нее через
террасу пронесли носилки, - я врач, позвольте мне помочь вам...
Он не ответил, посторонился, так она была чиста по сравнению с ними, так несхожа была
здешняя жизнь с тем, что досталось им, лесовикам, так враждебно пахло от нее сладкими
духами.
Цветкова уложили на пружинный матрац в тихой, белой, большой, очень тепло
натопленной комнате. Раненых Володя расположил рядом, чтобы все были "под рукой". Но
ведь теперь он состоял в отряде не только врачом, его назначили командиром! И, наскоро
вымывшись в бане, переодевшись в положенную здесь для отдыхающих дурацкую полосатую
пижаму из фланели и накинув на плечи халат (его собственную одежду нянечки забрали "на
обработку"), Володя обошел посты, проверил, действительно ли перерезана телефонная линия с
райцентром, побеседовал с Минькой Цедунькой, на которого очень полагался, и только тогда
вновь поднялся на террасу и пошел коридором дома отдыха, для того чтобы приступить к
своим обязанностям врача.
Здесь увидел он себя в зеркале и даже попятился - таков он теперь стал: дурацкая,
словно в любительском спектакле, неопределенного цвета бороденка обросла его скулы и
клинышком сошлась на подбородке. И усы отросли бесформенные, не усы, а "элементарная
шерсть", как выразился одессит Колечка Пинчук, тоже остановившийся возле того самого
зеркала, перед которым обозревал себя Володя. Глаза же смотрели испуганно и брезгливо
из-под лохматых, длинных ресниц - оглядывали ободранные на лесных тропах щеки, лоб,
иссеченную дождями и снегом кожу, - оглядывали Владимира Афанасьевича Устименко,
такого, какому впору и даже очень подошло бы, подпираясь хвостом, лазать по стволам
таинственных баобабов, - так он про себя подумал и, разжившись у Пинчука бритвой,
принялся за бритье.
"Нашего Цветкова, имея такую внешность, как моя, - не заменить, раздумывал он,
кряхтя под взмахами пинчуковской, черт бы ее драл, бритвы. - С такой рожей действительно
на хвосте раскачиваться в далеких и таинственных обезьяньих тропиках!"
Эти его размышления подтвердил и Колечка Пинчук, принимая бритву.
- Теперь маненько получше на витрину стали, - сказал он. - Хотя и не вполне, потому
что шевелюра еще нечеловеческая. Может, подстричь вас, товарищ доктор, хотя за успех
поручиться не могу...
- Давайте стригите! - согласился Володя.
Пинчук сначала подстриг его лесенкой, потом эту лесенку "улучшил", потом, ввиду
"безвыходности ситуации", предложил обрить голову "начисто".
- Брейте! - вздохнул Устименко.
- Вот теперь - ничего как будто? - с сомнением спросил Колечка. - Вы только на
меня не обижайтесь, товарищ доктор, я же токарь, а не парикмахер...
И, напевая "С одесского кичмана сорвались два уркана", Колечка отправился за дебелой и
статной няней, а Володя, завернувшись в одеяло, наподобие тоги, пошел осматривать усадьбу
дома отдыха "Высокое", чтобы знать, как тут в случае чего можно будет обороняться.
Вместе с ним, опираясь на самодельный костыль, ходил опытный солдат Кислицын и
сообразительный Ваня Телегин.
Покуда занимался он своими командирскими обязанностями и самим собою, Вересова,
так и не дождавшись разрешения Володи, протерла Цветкова тройным одеколоном,
разведенным с водою, вместе с плоскостопой, подозрительно настроенной сестрой-хозяйкой
переодела его во все чистое и занялась другими ранеными - ловко, споро и ласково, так
ласково, как может это делать врач, стосковавшийся по работе, да еще в тех условиях, когда
можно оказать действенную помощь.
- У вашего Константина Георгиевича, конечно, пневмония, - сказала она, мельком
взглянув на Володю. - Нынче, по-моему, кризис...
Мирошников, которого она перевязывала, тяжело матюгнулся, Кислицын за него
извинился, ласково и мягко сказал:
- Вы уж, доктор дорогой, не обижайтесь, поотвыкли от дамских ручек...
И приказал:
- Поаккуратнее бы, ребята, нетактично матюгаться-то...
Беленькая, хорошенькая нянечка, видимо уже атакованная Бабийчуком и даже им
очарованная, принесла в командирскую палату лампу посветлее - с молочным абажуром,
потом - вместе со своим успевшим и побриться и отутюжиться кавалером - доставила она
ужин, а Бабийчук - кагор, кофейный ликер и портвейн. Володя оглядел Бабийчука спокойно
из-под полуопущенных мохнатых ресниц, спросил негромко:
- Откуда?
Бабийчук замямлил невнятное.
- Откуда бутылки? - повторил Устименко.
Вера Николаевна спокойно объяснила, что здесь имелся киоск, этот киоск ее дядюшка
вскрыл и содержимое спрятал в подвал. Естественно сегодня...
- Весь алкоголь доставить сюда, в эту палату, - велел Устименко и вспомнил, что
именно таким голосом он разговаривал в Кхаре, когда бывало безнадежно трудно. - Вам
понятно, Бабийчук?
- Понятно! - сразу погрустнев, ответил Бабийчук.
- Любого пьяного - расстреляю, - так же негромко пообещал Володя. Именем
командира, ясно?
Ящики с алкоголем Бабийчук и Ваня Телегин, сделав приличные случаю похоронные
лица, составили в стенной шкаф, который Володя запер, а подумав, переставил к нему
вплотную еще и свою кровать.
- Однако... и вправду бы расстреляли? - усомнилась Вересова.
- Нынче война, - ответил Володя. - А мы в тылу.
- Но ведь... среди своих...
Устименко не ответил.
Ночь они вдвоем - Вера Николаевна и Володя - просидели возле Цветкова. Иногда он
бредил, иногда вглядывался в Устименку странно-светлым, прозрачным взглядом и спрашивал:
- Не вернулся?
Володя понимал, что спрашивает командир про Терентьева, и отвечал виновато:
- Нет. Пока нет.
В доме было непривычно тихо и удивительно тепло, и каждый раз, стряхивая с себя
тяжелую, давящую дремоту, Устименко дивился, как тут и сухо и светло, как не скрипят в
сырой и ветреной тьме деревья, как совсем не затекли ноги и как ему удобно и ловко .
- Не вернулся? - вновь спрашивал Цветков. - Точно, не вернулся?
- О ком это он? - тихо осведомилась Вера Николаевна.
- Так, один товарищ наш... отстал...
- Вы бы по-настоящему, толком поспали, - посоветовала Вересова, - я же не из лесу, я
отоспалась...
Глаза ее ласково блестели, затененная керосиновая лампа освещала теплым светом
обнаженные руки, поблескивала на ампулах, когда Вересова готовила шприц, чтобы ввести
Цветкову камфару или кофеин, а Володя, вновь задремывая, вспоминал Варины руки, ее
широкие ладошки и слушающие глаза - такой он ее всегда помнил и видел все эти годы.
- Ну и мотор! - сказала под утро Вера Николаевна. - Железный!
Откинувшись в кресле, она все всматривалась в лицо Цветкова, глаза ее при этом
становились жестче, теряли свой ласковый блеск, а когда рассвело, она неожиданно строго
спросила:
- Должно быть, замечательный человек - ваш командир?
- Замечательный! - ответил Володя. - Таких - поискать!
И почему-то рассказал ей - этой малознакомой докторше - всю историю их похода, все
их мучения, рассказал про великолепную силу воли Цветкова, вспомнил, как оперировали они
детей в зале ожидания еще там, в той жизни, вспомнил немецкий транспортный самолет и все
маленькие и большие чудеса, которые довелось им пережить под командованием Цветкова.
- Он примерно в звании полковника? - задумчиво спросила Вересова.
- Не знаю, - сказал Володя. - Он ведь хирург, вы разве не поняли? Это он там
оперировал, а я ему ассистировал...
Позавтракав сухой пшенной кашей, Володя отыскал сестру-хозяйку и спросил ее, по
чьему приказанию отряд так мерзопакостно кормят.
Выбритый, с лицом, лишенным всяких признаков той свежей юности, которой от
Устименки раньше просто веяло, в черном своем проношенном, но выстиранном свитере, в
бриджах, снятых с убитого немецкого лейтенанта, и в немецких же начищенных сапогах, с
"вальтером" у пояса, он ждал ответа.
Сестра-хозяйка привстала, затем вновь села, показала, собравшись говорить, свои
остренькие щучьи зубки, потом воскликнула:
- Я не могу! Я не несу ответственности! Согласно тому, как распорядится Анатолий
Анатольевич...
- А кто здесь Анатолий Анатольевич? - осведомился Устименко.
- У них, у гадов, всего невпроворот, - из-за Володиной спины сказал Бабийчук. - Мы с
начхозом смотрели ночью - вскрыли ихние кулачества. И масло, и окорока, и консервы -
всего накоплено. Сгущенки одной - завались, черт бы их задавил, куркулей... Прикажите -
раскулачим!
Не ответив, Устименко отправился к директору, с которым и повстречался в дверях
террасы.
- Вересов, - представился он, уступая Володе дорогу. - Директор... всего этого
благолепия. Директор, конечно, в прошлом, а сейчас здесь проживающий...
Володя молчал. Анатолий Анатольевич представлял собою мужчину приземистого, с
висячими малиновыми щечками, в аккуратной курточке, немного чем-то напоминающего
старую фотографию гимназиста, только неправдоподобно пожилого.
- Прогуливаетесь?
- Прогуливаюсь.
Они присели в гостиной, за круглый, с инкрустациями столик. Директор платком потер
какое-то пятнышко на лакированной столешнице, дохнул и еще потер. Щекастое лицо его
выразило огорчение.
- Незадача, - пожаловался он. - Краснодеревец наш в армии, мебель привести в
порядок некому...
- Да-а, война! - неопределенно произнес Володя.
Директор быстро на него взглянул.
- Нас тут кормят очень плохо, - сухо сказал Устименко. - Люди мои оголодали,
намучены походом, а у вас запасы. Надо распорядиться, чтобы кухню не ограничивали. Вы
директор...
- И не просите, боюсь! - поспешно сказал он. - Боюсь, боюсь, вам хорошо, вы уйдете,
а меня немцы повесят. Нет, не просите, донесут, и пропал я...
- Кто же донесет?
- Это всегда отыщется, - с коротким смешком сказал Вересов. - Человеки, они
разные! Очень, очень разные, и в душу к ним не влезешь. А быть повешенным, товарищ
дорогой, мне не хочется. Было бы еще, знаете, за что, а ведь бессмысленно. Так что я никаких
распоряжений давать не стану, а вы сами все отберите. Ваша сила. Мы же люди посторонние.
Вот так-то! И хорошо! С этим самым нынешним нашим властителем цу Штакельберг шутки
плохи, я наслышан...
Устименко поднялся.
- И не совестно вам так трусить? - спросил он. - Вот племянница ваша не боится
ничего, помогает нам...
- У меня, дорогой друг, здоровье не то, что у нее, - вдруг искренне и печально ответил
Вересов. - У меня вены чудовищные, я уйти не смогу. А у нее ножки молодые, ей и горя мало.
Так что вы лучше, действительно, силой у меня ключи-то отберите, я их сейчас вам вынесу...
Ключи он тотчас же вынес и, отдавая связку Володе, посоветовал:
- Консервы сейчас тратить не рекомендую. Вы их с собой прихватите. Лошадей-то моих
тоже небось возьмете, вот и запас калорийный у вас образуется. Оно - эффективнее, чем хлеб
печеный, да крупа, да макароны...
Обед в этот день, как и во все последующие, которые отряду довелось провести в
"Высоком", был изготовлен "согласно кондиции", как выразился быстро поправляющийся
Цветков. Ел он за десятерых, ежедневно парился с понимающим в этой работе толк Бабийчуком
в бане, делал какую-то, никогда Володей не слыханную, "индийскую дыхательную
гимнастику", а на недоверчивые Володины хмыканья возражал:
- Вся ваша наука, милостивый государь, сплошной эклектизм, знахарство и
надуватель
...Закладка в соц.сетях
