Жанр: Драма
Дорогой мой человек 2. Дорогой мой человек
...бещал он.
Аглая Петровна сердито пожала плечами.
- А Иван Дмитриевич? - неожиданно спросил он. - Разве я не мог тогда его вытащить?
- Как это вытащить?
- Возле военкомата я его встретил, - сказал Володя. - Впрочем, ты не знаешь...
"И не узнаю никогда, - печально подумала Аглая Петровна. - Разве этот фрукт
расскажет? Ничего я теперь не узнаю - глупая женщина!"
- О чем ты думаешь? - спросила она.
- О всяком, - устало ответил он. - Кстати, тетечка, все эти размышления - чепуха.
Вот Ганичев и Полунин размышляли насчет Жовтяка, а он в бургомистры вылез. Пакость это -
размышления...
- Заносит тебя, мальчик, - с тихой улыбкой проговорила Аглая, - и круто заносит...
Сунув кисти рук в широкие рукава халата, она поднялась, Володя пошел провожать ее в
третий корпус, где было нервное отделение. В госпитальном дворе было скользко и темно, в
далеком небе над Москвой ярко горели звезды, оттуда доносился покойный звук истребителей,
охраняющих столицу. Чтобы Аглая Петровна не упала, Володя крепко и бережно взял ее под
руку, она вдруг, словно сама удивившись, призналась:
- Соскучилась я по тебе, дурачок.
- Ну да?
- А ты-то про меня хоть вспоминал?
- Конечно, - сказал Володя. - Разве тебя можно не вспоминать? Ты одна такая тетка
на всем земном шаре.
И спросил быстро:
- От рыжей ничего не получала?
- Одно письмо вот теперь получила, после всех приключений, но только совсем старое,
августовское еще. Вместе получила с твоими двумя. И от Родиона получила.
Володя молчал.
- Родион воюет, насколько я поняла, командует дивизионом, - сказала Аглая Петровна
и подождала: ведь должен же он был спросить, что пишет Варвара. Но он не спрашивал. И
Аглая добавила: - Жив-здоров Родион Мефодиевич.
У дверей третьего корпуса они остановились. Здесь неярко светила синяя лампочка.
- Вот тут мы и живем - психи, - морща губы, сказала Аглая Петровна. Живем и не
работаем. Заходи в гости...
- Зайду, - пообещал он.
- Володька, ведь ты все еще ее любишь, - подняв к нему лицо, сказала Аглая
Петровна. - Верно ведь, любишь?
- Ну? - неприязненно спросил он.
- Не нукай. И рано или поздно непременно на ней женишься. Так не мучай ни ее, ни
себя. Отыщи и женись. Лучше раньше, чем позже...
- Самое времечко нынче женихаться, - с угрюмой усмешкой сказал Володя. -
Отношения выяснять и женихаться.
- Мучитель дурацкий, - воскликнула тетка, и Володя понял, что она сердится. -
Действительно, ригорист, как тебя раньше ругали. Пойми, не из сплошных выстрелов и атак
состоит война. Ты же любишь ее, как же ты можешь так рассуждать...
- Ладно, - отрезал он, - чего там, тетечка, лишние слова говорить. Каждому свое. Я уж
так устроен. Поправляйся и наведывайся, не чинись визитами...
- Ну, будь здоров, - вздохнула она.
Положила на его плечи легкие ладони, поднялась на носки и поцеловала в щеку. В это
самое мгновение отворилась дверь третьего корпуса, и грузный человек в белом халате и в
белой шапочке сурово осведомился:
- Больные, что за безобразие?
- Это мой племянник, - со смешком ответила Аглая. - Уже нельзя и племянника
поцеловать, доктор?
Грузный в белом халате подошел ближе, быстро посветил в их лица лучом карманного
фонарика и, уходя, буркнул:
- Не делайте из меня идиота! Марш по палатам!
- Ничего у тебя тетушка, - сказал Володе его сосед по кровати военный инженер
Костюкевич, когда тот вернулся. - Значительное явление.
Володя повесил халат, съел свой винегрет, выпил простывший чай. Постников с острыми
пиками усов, Постников, защищавший с пистолетом в руках своих больных, Постников,
исстрелянный фашистскими пулями, непрестанно был перед его глазами. Постников Иван
Дмитриевич, которого он не увез, не уговорил. Будь же проклят тот день, тот подлый день его,
Володиной, жизни...
Покряхтывая чуть слышно, как от зубной, настырной боли, раскачиваясь, сидел он на
кровати в полосатой пижаме, думая о себе беспощадно, добиваясь от самого себя ответа -
почему не отыскал тогда Ганичева, почему не вывез его к Аглае Петровне любою ценой? И
Огурцов - он тоже на его, Володиной, совести, если есть у него эта совесть, если имеет он
право оперировать этим понятием. А Валентина-Алевтина? Не подумал навестить ее, забежать
к ней на мгновение, ведь он бы был последним из этого мира! Брезговал? Кактусы не
нравились? Додик не по нутру пришелся? А может быть, вы, товарищ Устименко, бомб тогда
боялись, пулеметных обстрелов с их штурмовиков? Может быть, все эти ваши тогдашние
рассуждения - одна только паршивая трусость и больше ничего?
Охнув, он потряс головой. Нет, не трусил он тогда. Просто пренебрегал. Он главнее всех в
этой жизни, его военная судьба решает успех всех сражений и битв. Прежде всего ему
определиться, а остальное не имеет значения. Что там Постников! Подумаешь - Ганичев!
Какое ему дело до мещанки Алевтины. А на поверку-то, на поверку работой - кто он и кто
они? Способен ли он хоть на малую толику того, что осуществлено ими? Мог бы он с
пистолетом в руке отстреливаться от тех, кто не угрожал ему лично, а угрожал лишь его
больным?
Нет, не на многое он способен.
Вот тут лежать - это он может, и даже со спокойной совестью или с почти спокойной -
разговаривать с пионерами, которые навещают фронтовиков. И боевыми эпизодами, почти
позабытыми за давностью времени, он тоже может поделиться с ребятишками в красных
галстуках; взрослым он не решается рассказывать о рейде отряда "Смерть фашизму". Что же
вы сделали, Устименко Владимир Афанасьевич, опытный, в сущности, хирург, для того, чтобы
считать себя вправе смотреть людям в глаза?
Шаркая шлепанцами, лохматый, придерживая руками полы накинутого на плечи халата,
он постучал к дежурному врачу, сел без приглашения, сказал сурово:
- Попрошу, Николай Николаевич, меня выписать завтра.
Военврач отложил газету, посмотрел на Володю поверх очков довольно доброжелательно,
зевнул:
- Вот как. Выписать.
- Да, выписать.
- Воевать собрались?
Володя ничего не ответил, на врача не глядел.
- Владимир Афанасьевич, дорогой мой, вы же сами врач. И не в первый раз
ультиматумы нам предъявляете. Смешно, право, я ваш анализ нынче смотрел...
- И не с таким белком люди воюют.
- Очень жаль, если это так.
- Я не могу, - сказал Володя, - поймите, не могу...
- Ну и я не могу, - беря в руки газету и тем самым давая понять, что разговор окончен,
сказал дежурный врач. - Не могу, золотце мое, не сердитесь. Идите себе спать, я велю сестре
снотворное вам принести.
Когда Володя вернулся, Костюкевич не спал, перелистывал томик "Войны и мира".
Настольная лампочка ярко освещала его тонкое лицо, очень черные дугами - брови.
- Послушай, Андрей, - садясь на свою кровать, громким шепотом сказал Устименко, -
можешь мне сделать одолжение?
- Разумеется, - явно наслаждаясь какими-то толстовскими строчками и не слишком
внимательно слушая Устименку, согласился Костюкевич.
- Большое одолжение...
И, торопясь и даже запинаясь от волнения, Устименко рассказал военинженеру свой еще
не слишком точно разработанный, в общих, так сказать, чертах, план.
- Ладно, хорошо, ты только выслушай, - прервал его Костюкевич и, устроившись
поудобнее, приготовился было читать из Толстого, но Володя не позволил.
- Хорошо, - сказал он, - я выслушаю, но только ты прежде ответь.
- Да ведь ответил - пожалуйста.
- Ответил - не понимая. Это длинная работа. Не день и не два. И скучная. Ты мне
будешь поставлять материал для анализов.
- Для научной работы?
- Ни для какой не для научной. Для того чтобы меня выписали. Дело в том, что почки,
вырабатывая...
- Ах, да пожалуйста, что мне - жалко, что ли, - прервал Володю, уже раздражаясь,
Костюкевич. - Всю палату могу обеспечить. Только, если потом помрешь, меня не винить. А
теперь слушай!
И он стал читать шепотом Володе знаменитую сцену, происходящую после смерти Пети
Ростова, когда Долохов приказывает казакам не брать пленных.
- "Денисов не отвечал; он подъехал к Пете, слез с лошади и дрожащими руками
повернул к себе запачканное кровью и грязью, уже побледневшее лицо Пети.
"Я привык что-нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь", вспомнилось ему. И казаки
с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро
отвернулся, подошел к плетню и схватился за него".
- А? - спросил Костюкевич. - Вот какие листовки-то надо писать...
Володя молчал. Костюкевич сел на своей кровати и увидел, что по лицу Устименки
катились слезы.
ТРИ ПИСЬМА
Письмо первое
"Милая, родная Аглая Петровна! Из письма отца, очень лаконичного, Вы же знаете его
манеру писать, поняла, что Вы в госпитале. Ранены? Пыталась подумать об отпуске, хоть на
несколько дней к Вам в Москву, но Вы-то поймете, просить совести не хватило. У нас сейчас
горячка, а работа у меня ответственная - я тут в немалом чине экспедиторши. Знаете, что это
такое? Мы - экспедиторши, работаем в службе крови. Мы доставляем кровь для переливания
туда, где эта кровь нужна. Нужна она обычно там, где бои, а когда бои, то дороги и
обстреливают и бомбят, но кровь не ждет, вернее, ее ждут - эту самую драгоценную кровь,
следовательно, мы, экспедиторши, "к маме на ручки", как любит выражаться известный Вам
В.А.Устименко, попроситься не можем. Вот и хлебаем всякие страхи на этих военных дорогах с
нашими чемоданами. Последние дни я даже верхом ездить обучилась - дали мне лошаденку,
мохнатую, пузатую, тихонькую, мы с ней и трюхаем нашими болотами. Ночи теперь белые, за
темнотой тоже не укроешься.
Страшно мне бывает, Аглая Петровна, не сердитесь, что так пишу.
Валуны, болотца, туманчик, а мины воют, а из пулеметов бьют. И все это по мне - Варе
Степановой - и по моему чемодану с кровью. "Трудно без привычки", как сказал у нас один
боец, когда ему ампутировали руку.
Вы ничего не слышали о моей маме?
По письму отца мне показалось, что он что-то знает.
Напишите, пожалуйста, мне все, что Вам известно, мне почему-то кажется, что ей плохо
- маме.
От Женьки получаю регулярные послания. Он - в порядке и даже готовится куда-то
ехать, защищать кандидатскую.
Что Володя? Я о нем ничего не знаю. Все в своей загранице? Если это Вам не неприятно,
перешлите мне то, что он Вам пишет. Мне просто так интересно, все-таки мы ведь были очень
дружны.
Может быть, Вы знаете, я ведь больше не артистка. Бросила это занятие. И многое уже
повидала за войну. Теперь меня называют "сестрицей" - это самое красивое из всех известных
мне слов. На днях разувала раненого, он не дается, потом говорит:
- Бросьте, ну его к черту, сестрица, неудобно, у меня ноги грязные...
Кстати, этому раненому я дала свою кровь. У меня, понимаете ли, нулевая группа, а он,
этот раненый, совсем был, как у нас говорят, "плохой". На одни носилки его уложили, на
другие меня, все нормально. Только ужасно я ослабела. Много взяли, что-то кубиков четыреста.
И я в тот же день еще невероятно устала. А утром привезли майора Козырева - кстати, он уже
подполковник. Сапер. Знакомый. Наш Михаил Иванович Русаков приходит ко мне: так и так,
говорит, Варвара, ты не огорчайся, придется еще у тебя кровушки подзанять. Ничего, говорит,
страшного, мы тебе физиологического раствора вольем. А мне уж, по-честному, совершенно
было все равно, я даже толком и не соображала. "Ладно, отвечаю, валяйте, мне наплевать!" Он
даже поморщился, Михаил Иванович: "Эко ты, Варвара, вульгарно выражаешься".
Теперь оба живы - и боец и Козырев. А козыревские саперы - их тут так и зовут
"козыревцы" - таскают мне всякие печенья и прочие кушанья из его доппайка, чтобы вернуть
"кровушку". Так что сейчас я как бы в санатории.
Вот на досуге Вам и пишу.
Все было, Аглая Петровна, всего я навидалась Носила раненых на вторую подставу,
ползала, таскала раненых на шинели, на лодке-волокуше. В общем, это тяжелая, лошадиная
работа, от которой болит поясница и хочется охать. Еще я была граблями, санитарными
граблями. Дело в том, что тут можно потерять раненых, очень уж дикая природа - кочки,
болота, всякие разные коряги, валуны неожиданные. Вот мы и ходили цепью по тому пути, по
которому, допустим, наступала рота. Просто и полезно.
Вам кажется, что я пишу в каком-то неправильном тоне?
Мне почему-то грустно, Аглая Петровна. Хотите, я Вас немножко развлеку, напишу, как
мы еще весной ранней были в бане? Когда мне бывает невесело, я эту историю вспоминаю,
иногда помогает. Может быть, и Вы улыбнетесь?
Вот пошли в баню: знаменитая наша хирургическая сестра Анна Марковна она очень
толстая и носит мужское трикотажное белье, - потом "служба крови" - экспедиторши Капа,
Тася и я. Тася очень у нас хорошенькая, глаз не оторвать - высокая, длинноногая, совсем не
такая разлапистая, как я.
А баня у нас не в землянке, а в такой палаточке. Полупалатка, полупостройка. Разделись,
Анну Марковну горячей водой плескаем, подняли страшный тарарам. Капа обожглась и кричит:
- Рассулов, давай похолоднее. С ума сошел, что ли?
Рассулов у нас боец, который автодушевой установкой заведует. Потом все наладилось,
вода пошла нормальная, мы головы моем, обсуждаем, у кого какая фигура. Главный судья,
конечно, Анна Марковна: у Таси ноги слишком длинные, у меня слишком маленькие, у Капы
плечи слишком покатые.
- Теперь посмотрите на меня, - говорит Анна Марковна и становится в позу статуи.
Мы собираем консилиум и выносим решение: надо вам, Анна Марковна, немного
похудеть, слишком уж у вас рубенсовские формы.
В это время как загремит что-то, как завоет. Анна Марковна сразу на корточки и на
четвереньках скок-поскок в угол. Мы все тоже кто куда. А Тася объясняет:
- Это, девушки, налет!
Оно опять как даст! Щепки летят, кирпичи сыплются, железина какая-то оторвалась, дым,
пожар, из трубы горячая вода хлещет. Анна Марковна кричит:
- Девочки, по щелям!
А мы все голые, и на дворе снег идет. И одежда наша неизвестно где, вся погребена.
Представляете положение? А уже Тася наша дверь выворотила и на улицу как припустит: пар
от нее так и валит. А за ней Анна Марковна короткими перебежками скок-поскок, словно
лягушка. И эмалированной миской голову прикрыла!
Потом Капа побежала, потом я - в простыне, как привидение.
Конечно, ничего не соображаем.
А самолет-то давно улетел. Пока разобрались - хохоту было, глаза невозможно людям
показать. Ведь мы голыми-то в снег попрыгали, в щель.
Анна Марковна сделала философское замечание:
- И ничего особенного. Я, девочки, слышала, что женщины, когда они без мужчин, очень
легко поддаются массовым психозам. В данном случае был массовый психоз страха. И
повальное заражение этим психозом.
Не смешно?
Нисколько я Вас этой историей не развлекла, Аглая Петровна?
Если бы Вы знали, как плохо у меня на душе!
Кончаю писать. Пришел Козырев, он низко Вам кланяется и просит передать, что много о
Вас слышал и был бы счастлив когда-нибудь познакомиться. Впрочем, он сам желает
приписать от себя и взял с меня слово, что я не загляну в его приписку.
Целую Вас, милая, дорогая Аглая Петровна.
Ваша Варя .
Уважаемая Аглая Петровна! Счастлив сообщить Вам, что Варвара Родионовна два месяца
тому назад, а именно 23 мая с.г., вытащила меня на лодке-волокуше из переплета, из которого,
как правило, живыми не вылезают. Так что теперь я дважды обязан Варваре Родионовне тем,
что существую на этом свете. Где-то когда-то в дни мирной жизни я прочитал такую фразу:
"Если тебе понадобится моя жизнь - приди и возьми ее". Эти красивые и сильные слова я
адресую Варваре Родионовне, лучшему человеку из всех, которых я когда-либо встречал на
дорогах войны.
Искренне Ваш инженер-подполковник Козырев ".
Письмо второе
"Здравствуй, дорогая моя жена!
Товарищ, который передаст тебе посылку и вручит письмо, капитан-лейтенант Звягинцев
Алексей Александрович, командир эсминца "Серьезный", на котором я держал свой флаг.
Сейчас вышеуказанный корабль направлен на ремонт, а т.Звягинцев отбыл в краткосрочный
отпуск к семье в Казань. Ты его обласкай, у него горе в личном плане: скончалась мамаша. В
прилагаемой посылке мой дополнительный паек, это все ты должна скушать: масло сливочное,
консервы - треска в томате, кондитерские изделия. Остальное - подарок командования,
начальство случайно узнало, в каких ты находилась обстоятельствах, и в приказном порядке
велело мне переслать в твой адрес прилагаемый пакет. Что в нем - мне неизвестно.
Как воюем - тебе доложит капитан-лейтенант Звягинцев. Он вполне в курсе дела.
Вообще, можешь на него положиться. Товарищ проверенный в боях и волевой командир.
Боевые эпизоды излагать не умею, в одном тебя могу заверить - стараюсь служить
Советскому Союзу и быть достойным такой жены, как ты. Извини, если неловко выразился.
Гибель Алевтины и героическое ее поведение под пятой проклятых оккупантов очень
меня поразили. Даже слов не найду, чтобы описать тебе мое состояние.
Что касается до учительницы Окаемовой и бухгалтера Аверьянова, то я как раз вовсе
здесь не удивляюсь. Слишком мы иногда поверхностно судим людей и за их пустяковыми
недостатками не видим главной сути. Мне, по долгу службы, пришлось в этом убедиться.
Теперь, дорогая жена, растолкуй мне некую загадку: явилась на мой корабль недавно
очень красивая молодая женщина, капитан медицинской службы т.Вересова Вера Николаевна,
и сказала, что она обращается ко мне с большой и важной просьбой по поводу известного мне
военврача Владимира Афанасьевича Устименки. Я, разумеется, очень обрадовался, услышав
про Володьку. Она описала мне переход партизанского отряда и вывела Владимира в очень
красивом свете, чему я, конечно, тоже обрадовался, иного от него никогда и не ждал. В
дальнейшем т.Вересова вывела мне также Владимира как человека, заболевшего почками в
боевой обстановке, и в ходе беседы заявила, что надеется на мою помощь в смысле решения
вопроса о прохождении Владимиром дальнейшей службы на нашем флоте. На мой вопрос -
желает ли этого сам т.Устименко - т.Вересова В.Н. ответила уклончиво, а я, по вежливости, не
смог настоять. Тут же она заявила, что уже имела беседу с начсанупром т.Мордвиновым, а
также с флагманским хирургом генерал-майором м.с. профессором т.Харламовым. Они будто
бы не против, но хорошо бы мне (т.е. Степанову Р.М.) "подтолкнуть решение вопроса". Я,
разумеется, заявил, что "подталкивать не научен", вышло даже грубо, но не смог сдержаться.
Напиши, пожалуйста, дорогая моя жена, в чем тут загвоздка и что говорит по данному вопросу
сам Владимир.
Поправляйся и набирайся сил.
Целую тебя, всегда твой
Родион Степанов ".
Письмо третье
"Тетечка моя, тетка!
Судя по твоему снисходительно-ироническому письму, ты меня простила. А тебе ведь
еще неизвестно, что когда меня выписали, я заходил к тебе в третий корпус, но у вас там
происходил какой-то обход с профессорами, и я не был допущен. Время же поджимало, как
выражаются ораторы. Да и боялся я, что меня загребут и засадят обратно, ушел ведь твой
племянник из госпиталя, что называется, "оставаясь под подозрением". Только, пожалуйста, не
волнуйся - я здоров и чувствую себя превосходно.
Рад, если Варварина личная жизнь наладится. Писать же ей по этому поводу не
собираюсь. Ну, Козырев так Козырев. Я тут совершенно ни при чем. Что она молодец - я это
всегда знал и нисколько в ее человеческих качествах не сомневался, а что судьбы наши
разошлись - тут никуда, тетка, не денешься. Конечно, виноват только я, никто больше, но ведь
я не собираюсь никого винить. Так что давай поставим на этом вопросе точку. И возвращаться
к тому, что решено раз навсегда, не будем.
Теперь прочитай, как меня тут встретило мое начальство - майор м.с. Оганян Ашхен
Ованесовна. Если хочешь ее себе представить - вспомни обличье нормальной бабы-Яги; она,
кстати, сама знает, что похожа на Ягу, и даже посильно этим кокетничает.
Являюсь.
- Капитан медицинской службы Устименко?
- Так точно.
- Владимир Афанасьевич?
- Совершенно верно.
- Повесть Чехова "Ионыч" читали?
- Читал.
- Такие доктора случаются и в наше время, вы не находите?
- Не нахожу.
- Конечно, они не столь откровенные стяжатели и свой цинизм держат при себе, но они
есть. И тактика у них другая, и стратегия. В войне у них, по-моему, первая и главная цель -
выжить.
- Не знаю таких, - сказал я.
- Они используют протекции...
- Для чего?
- Чтобы выжить!
Такой дурацкий разговор велся довольно долго. Наконец я высказался в том смысле, что
Ионыч - исчезнувшая особь, невозможная в нашем обществе.
- Невозможная? - осведомилась Ашхен.
И нацелила на меня свое пенсне, с которым управляется, как со спаренным пулеметом.
- Невозможная? И вы это утверждаете? Вы, из-за которого меня, старую женщину,
вызвал к себе начсанупр Мордвинов и дал мне понять, что некие инстанции заинтересованы в
том, чтобы вы - Устименко - были бы довольны мною. Вы, который...
Представляешь себе, тетечка, что со мной произошло?
Наверное, со мной сделалось то самое, что покойный Пров Яковлевич Полунин довольно
точно классифицировал как "куриную истерику". Не помню сейчас совершенно, что я орал,
одно только помню достоверно, что старуха номер два - Зинаида Михайловна Бакунина, наш
терапевт, - проснулась за своей перегородкой и принесла мне ложку брому. Теперь тебе,
надеюсь, понятно, что всю эту пакость с протекцией мне и подстроила та самая очень красивая
Вера Николаевна Вересова, о которой тебе в свое время написал Родион Мефодиевич. Эту
самую Веру я еще не имел чести видеть здесь, она тут на нашем флоте, а уж когда увижу, то
поговорю! Побеседую по душам!
А пока что (ты не можешь меня не понять, тетка) мне пришлось и приходится каждым
своим шагом доказывать старухам, что я не будущий Ионыч, не Остап Бендер и, как любит
говорить твой муж, порядочный человек. Это нелегкая работа. Вообще, доказывать, что ты не
ты, всегда мучительно, а тут просто ужасно, еще зная, каковы мои начальницы.
Теперь - какие же они?
Ашхен - главная начальница - очень суха в обращении, строга, неразговорчива, но за
этой официальностью и корректной жесткостью, за пенсне, которое она, придерживая
пальцами, нацеливает на собеседника, за отрывистой речью и совершенно мужскими манерами
только тупой дурак может ухитриться не разглядеть сердце, исполненное отзывчивости и
подлинной доброты, сердце врача, извини, тетка, милостью божьей, такое, как у
Н.Е.Богословского или у покойного И.Д.Постникова.
Одна как перст во всем мире, волею судьбы старая дева, не имевшая никогда ни мужа, ни
ребенка, она никогда не знала, да и сейчас, в старости, не знает, что значит жить для себя, и
хоть ни от кого не требует никакой самоотреченности, тем не менее никто не может работать у
нее плохо или средне, во всяком случае ниже своих возможностей. С людьми, работающими за
страх, а не за совесть, моя старуха номер один абсолютно безжалостна и беспощадна. Тех же,
кто работает, не жалея своих сил, Ашхен не замечает, считая, что только такой труд и есть
норма, и иногда говорит не без злорадства, что нынче война, и профсоюзный колдоговор о
восьмичасовом рабочем дне недействителен.
А старуха номер два - кротчайшее и милейшее существо, маленькая, сухонькая,
отличный, кстати, терапевт, но совершенно в себе неуверенный, такой, что все диагнозы ставит
в форме вопросительной, обожающая Ашхен Ованесовну, с которой ее свела судьба еще в годы
гражданской войны на каком-то бронепоезде, где Зинаида отчаянно влюбилась в начальника
или командира, о чем Ашхен вспоминает и поныне, говоря загадочно:
- Твое известное безрассудство, Зиночка!
Тем не менее у Зиночки на пальце обручальное кольцо. И она краснеет, как краснеет,
тетечка!
Ашхен мне про нее рассказала так:
- Зиночка была очень бедной и всегда голодной, всегда! А ее отец действительный
тайный советник - проклял Зиночку, и, когда она привела свою угрозу в исполнение и
убежала учиться, этот тайный даже истребовал ее через полицию. Но она убежала во второй
раз, и не для того, чтобы стать знаменитостью и прославиться, нет, у нее и данных для этого не
было, она только хотела приносить пользу людям. И прямо из Сорбонны приехала в Мордовию
- земским врачом. Урядник говорил ей "ты", потому что она была под надзором, мужики
лечили люэс у знахаря, и у Зиночки не было дров, чтобы натопить избу. И никакой протекции,
как например у вас, Владимир Афанасьевич! Решительно никакой...
Понимаешь, тетка, каково мне все это было выслушивать? И снова Ионыч. Например,
такая беседа:
Ашхен: - И вы продолжаете настаивать на том, что Ионычи у нас не существуют?
Я: - Продолжаю.
Зинаида: - Вы очень упрямы, Владимир Афанасьевич!
Ашхен: - Если желать блага нашему советскому обществу, то не надо делать ему
реверансы и льстить. Ионычи существуют. Чехов был на редкость хорошим доктором и умел
видеть вперед. Например, вы - молодой Ионыч.
Я: - Опять Ионыч?
Зинаида: - Посмотрите-ка на этого молодого человека. Он даже удивлен!
Ашхен: - Сколько сейчас времени?
Я: - Виноват, проспал! Но я...
Ашхен: - Как я предполагаю, Зиночка, Ионыч, наверное, тоже начинал свое скатывание
по наклонной плоскости с того, что опаздывал к себе в больницу. У него там не было реальных
интересов, у него вообще не было никаких интересов, он лишь развлекал себя, подсчитывая
ассигнации...
Зинаида: - Стриг купоны...
Я: - Не понимаю, какая связь между моим опозданием и стрижкой купонов...
Ашхен: - И в каком вы виде, капитан Устименко. На вас стыдно смотреть. Вы не
удосужились побриться. На вас жеваный китель, жеваный и пережеванный. И неужели вы не
можете даже почистить ваши башмаки?
Я (в очередной хвастливой, развязной, отвратительной, в общем не свойственной мне, но
все-таки в куриной истерике): - Ну хорошо, я всем плох. Я Ионыч, попавший к вам по
протекции. Моя главная идея - выжить. Так слушайте теперь, в какую передрягу я попал...
Ашхен: - Ты слышишь, Зиночка, он, оказывается, попал в передрягу!..
Зинаида: - Все-таки, может быть, мы выслушаем его, Ашхен. Он очень уж нервничает. И
посмотри, какой он бледный. Даже немножко синюшный...
Я: - Я не нуждаюсь в вашей жалости. Вы сами отправили меня вечером в полковой
пункт, и
...Закладка в соц.сетях
