Жанр: Драма
Фридрих Ницше. Странник и его тень
...ждению, какие развитию болезней и какие, наоборот,
представляют из себя санаторий. Постепенное, но беспрерывное пересаживанье
народов, семейств и отдельных лиц их одного климата в другой, более
благоприятный для них, приведет в конце концов к тому, что наследственные
физические недуги будут побеждены. Вся земля представит из себя тогда ряд
санитарных станций.
189
Древо человечества и разум. - То, чего вы в вашей старческой
недальновидности опасаетесь как перенаселения земли, представляет для людей,
полных надежды, задачу: как обратить человечество в дерево, которое осенило
бы всю землю, в дерево со многими миллиардами цветов, долженствующих
принести плоды; как подготовить почву, чтобы она могла пропитать это дерево;
как увеличить недостаточный теперь приток соков и сил в бесчисленных
сосудах, чтобы их хватило для питания как целого так и отдельных частей.
Подобная задача служит мерилом полезности или бесполезности современного
человека. Задача эта безгранично велика и смела: мы все должны стремиться к
тому, чтобы не дать дереву подгнить раньше времени. Историческому уму
удается представить себе всю жизнь и все дела человечества в таком же
наглядном виде, в каком нам представляется жизнь муравьев с их искусными
сооружениями. При поверхностном суждении можно, пожалуй, допустить, что
человечество, как и муравьи, руководствуется в своих действиях инстинктом.
Но при более строгом исследовании мы видим, что народы в течении столетий
неутомимо трудятся над изысканием и испытанием способов, при посредстве
которых можно было бы достигнуть наибольшего благосостояния наибольшему
количеству людей и даже всему человечеству. И сколько бы испытание этих
способов ни причиняло вреда отдельным лицам, народам, векам, однако вред
этот только делает каждый раз отдельных людей умнее и через них разумность
медленно распространяется на учреждения целых времен и народов. Ведь и
муравьи заблуждаются и впадают в ошибки; человечество в свою очередь,
благодаря нелепым способам, может, конечно, прийти к истощению и раньше
времени погибнуть: ни у тех, ни у других нет верного, безошибочного
инстинкта, который бы руководил ими. Мы должны скорее взглянуть прямо в лицо
великой задаче и подготовить почву для царства самого величайшего и
радостного плодородия, - такова задача разума!
В похвалу бескорыстного и о его происхождении. - Между двумя смежными
властителями в течение многих лет существовала вражда; враги опустошали друг
у друга хлебные поля, угоняли скот, сжигали селения, но так как силы
противников были приблизительно равны, то борьба эта велась без решительного
исхода. Третий властитель, благодаря замкнутости своих владений, мог
держаться некоторое время в стороне от этих распрей; однако, имея основание
опасаться, что настанет день, когда один из его сварливых соседей одержит
победу над другим, он с благими желаниями торжественно обратился к
враждующим и предложил им заключить между собою мир; при этом, для того,
чтобы придать более веса своему предложению, он каждому из противников дал
тайно понять, что отныне он будет союзником того, кто будет поддерживать
мир. Враги сошлись у него и, скрепя сердце, позволили ему соединить в знак
мира их руки, столь долго бывшие орудием, а часто и причиной ненависти; и
действительно, они серьезно отнеслись к этой попытке сохранить мир. Каждый
из противников скоро с изумлением убедился, как быстро начинает возрастать
благосостояние его страны. Поддерживать мирные торговые сношения с соседом
оказалось гораздо выгоднее, чем относиться к нему как к коварному и нередко
торжествующему врагу. Кроме того, если, при мирных обстоятельствах, страну
постигало непредвиденное бедствие, сосед всегда мог оказать помощь в нужде,
вместо того, чтобы, как бывало раньше, воспользоваться ею ради собственного
своего возвышения. Казалось даже, что самый вид людей в обеих странах стал
лучше, так как взоры у всех прояснились, морщины на лбу разгладились, и у
всех явилось доверие к будущему, а ничто так благотворно не действует на
душу и тело, как доверие. Ежегодно в день заключения мира властители вместе
со своими приверженцами являлись на свидание, которое происходило всегда в
присутствии их посредника. —ем больше они видели пользы для себя от
следования его совету, тем более образ его действий вызывал их изумление и
преклонение; они называли его бескорыстным. Выгоды, пожинаемые ими со
времени заключения мира, поглощали все их внимание, и потому они усматривали
в поведении своего соседа только то, что оно почти вовсе не повлияло на
перемену его собственного положения, что оно осталось прежним, почему и
казалось, что посредник их не имел в виду личной пользы. Тут люди в первый
раз пришли к заключению, что бескорыстие случались и раньше, но только в
меньшем масштабе и в частной жизни. Впервые же добродетель эта возбудила
всеобщее удивление, когда она, для общего назидания, была крупными четкими
буквами начертана на стене. Нравственные качества признаются добродетелями,
получают название, пользуются почетом, рекомендуются для подражания, с того
только момента, как они наглядным образом способствуют счастью и
благоденствию всего общества. Тогда у многих восприимчивость и возбуждение
внутренней творческой силы достигает такой высоты, что они приносят ей в дар
все, что у каждого из них есть самого лучшего: серьезный приносит в жертву
свою серьезность, достойный - свое достоинство, юноша - свои надежды и
упования на будущее; поэт придумывает ей разные эпитеты и названия,
составляет ее родословную и, подобно художнику, начинает под конец
преклоняться перед образом своей фантазии, как перед новым божеством: он
учит молиться ей. Таким образом добродетель, над развитием которой, как над
созданием статуи, трудятся любовь и признательность, становится в конце
концов вместилищем всего доброго и достойного почитания, чем-то в роде храма
и божества в одно и то же время. Она является чем-то единственным в своем
роде, самодовлеющим, и пользуется правами и властью освященной
сверхчеловечности. Города Греции позднейшего периода были полны таких
обожествленных абстрактов (да простят мне странность этого выражения ради
странности самого понятия); народ по-своему воздвиг себе на земле
платоновское "небо идей", и я не думаю, чтобы понятие о его обитателях было
у них менее живо, чем понятие о древних гомеровских божествах.
Период мрака. - Периодом мрака называется в Норвегии то время года,
когда солнце не появляется на горизонте. - Это прекрасное сравнение для всех
мыслителей, для которых солнце будущего временно закатилось.
Философ роскоши. - Небольшой садик, несколько фиг, кусок сыру и при
этом три или четыре близких друга, - вот в чем состояла роскошь Эпикура.
Эпоха жизни. - Собственно эпохами жизни являются короткие приостановки,
разделяющие периоды возвышения и понижения господствующей идеи или чувства.
Эти приостановки соответствуют состоянию сытости, все остальное будет уже
голодом, жаждой или пресыщением.
Сон. - Наши сны, когда в исключительных случаях отличаются живостью и
реальностью, - обыкновенно сны бессмысленны, - представляют собою рад
символических сцен и образов, заменяющих повествовательный поэтический язык;
они как бы описывают все пережитое нами, все наши ожидания, отношения и
описывают с такой художественной смелостью и определенностью, что на утро мы
приходим в изумление, припоминая наши сны. Во сне мы затрачиваем слишком
много творческой силы, почему мы так и бедны ею днем.
Природа и наука. - В науке, как и в природе, возделываются сначала
худшие бесплодные области, так как для этого бывает почти достаточно и тех
средств, которыми располагает только что народившаяся наука. Обработка
наиболее плодородных местностей предполагает предварительную тщательно
развитую силу методов, массу достигнутых единичных результатов и
организованную артель рабочих, искусных рабочих, что является уже
впоследствии. - Нетерпение и тщеславие заставляют иногда раньше времени
хвататься за обработку этих наиболее плодородных местностей, и в результате
получается нуль. Природа мстит за такие попытки тем, что поселенцы погибают
с голоду.
Простой образ жизни. - В наше время стало очень трудно вести простой
образ жизни: для этого даже у очень умных людей нет достаточно
рассудительности и изобретательности. Самый искренний из них сознается,
пожалуй, и скажет: "мне некогда долго размышлять об этом. Простой образ
жизни - цель слишком для меня высокая; я подожду, пока более мудрые, чем я,
откроют его секрет".
Вершины и верхушки. - Ничтожная плодовитость, частое безбрачие, половое
равнодушие высших и культурнейших умов, так же, как соответствующих им
классов, представляют собою экономию человечества. Разум пользуется тем
общепризнанным фактом, что опасность появления нервного потомства у людей,
отличающихся чрезмерными духовным развитием, очень велика. Такие люди стоят
на вершине человечества - они не должны спускаться до того, чтобы быть его
верхушками.
Никакая природа не делает скачков. - Когда развитие человека быстро
подвигается вперед, то кажется, будто он перескакивает из одного состояния в
другое, противоположное. Но более точные наблюдения убеждают нас, что перед
нами происходит только возникновение нового здания из старого. Задача
биографа состоит в том, чтобы при описании жизни руководствоваться аксиомой,
что никогда природа не делает скачков.
Тоже опрятно. - Кто одевается в чисто вымытые лохмотья, тот одет хоть и
опрятно, но в тряпье.
Слова одинокого. - В награду за тоску, скуку, уныние, как за
естественные следствия уединенной жизни без друзей, без книг, без
обязанностей и страстей, человек имеет несколько коротких мгновений
глубочайшего самоуглубления и единения с природой. Ограждая себя от уныния,
он тем самым ограждает себя от возможности быть наедине с самим собой, и
никогда уже ему не придется испробовать освежительного напитка из
собственного глубокого внутреннего источника.
Фальшивая известность. - Я ненавижу те мнимые красоты природы, которые
в сущности имеют значение только благодаря знанию, именно знанию географии,
но которые на самом деле совсем не удовлетворяют нашего чувства красоты.
Возьмем для примера вид на Монблан из Женевы; вид этот не представлял бы из
себя ничего замечательного, если бы ему не придавали красоты наши
географические познания. Ближайшие горы гораздо красивее и внушительнее, но
"далеко не так высоки", нашептывает нам наше нелепое знание. Однако глаз наш
противоречит знанию. Можно ли истинно радоваться при таком противоречии!
Путешествующие ради удовольствия. - Они, как звери, взбираются на
вершины гор, одурелые и покрытые потом; им забыли сказать, что по дороге
также встречаются прекрасные виды.
Слишком много и слишком мало. - Все люди теперь слишком много
переживают и слишком мало передумывают. Они чувствуют нестерпимый голод и в
то же время страдают от колик, так что сколько бы ни ели, они не худеют. -
Кто в настоящее время говорит: "я ничего не пережил", тот дурак.
Конец и цель. - Не всякий конец есть достижение цели. Конец мелодии не
ее цель, и тем не менее мелодия, не дойдя до конца, не достигнет и цели.
Нейтралитет величественной природы. - Нейтралитет величественной
природы (гор, морей, лесов и пустынь) нравится, но не надолго; вскоре нами
овладевает нетерпение: "Неужели же все эти величественные картины природы
так и останутся безмолвны? Разве мы здесь не для них?" Так возникает в нас
чувство crimen laesae majestatis humanae (преступления против верховной
нашей человеческой особы).
Забывчивость относительно намерений. - В пути обыкновенно забываешь о
цели. Почти всякая профессия является сначала - только средством, а затем
конечной целью. Забвение целей самая обычная глупость людей.
Солнечный путь идеи. - В момент появления идеи на горизонте температура
души обыкновенно очень низка. Идея только постепенно развивает свою теплоту
и становится наиболее жгучей (т. е. проявляет сильнейшее воздействие), когда
вера в нее уже клонится к закату.
Средство восстановить всех против себя. - Пусть отважится кто-нибудь
сказать теперь: "кто не со мною, тот против меня!" - и тотчас же он возбудит
всех против себя. Такое настроение делает честь нашему времени.
Стыдиться своего богатства. - Наше время терпит только один вид
богачей, а именно тех, которые стыдятся своего богатства. Услыхав о
ком-нибудь, что "он очень богат", тотчас же представляешь его себе в виде
чего-то противного, опухшего, напоминающего ожирение или водянку. Делаешь
усилие и призываешь на помощь всю гуманность, чтоб не выдать отвращения в
разговоре с таким богачем. Если же он не прочь еще почваниться, то к
вышеуказанному чувству примешивается род сострадательного удивления пред
глубиною такого человеческого безумия. Мы готовы воздеть руки к небу и
воскликнуть - "Бедное изуродованное создание, порабощенное, обремененное
свыше сил и скованное сотнями цепей. На нервах твоих отзываются все события
в жизни двадцати народов, неприятности сторожат тебя ежеминутно, и ты еще
хочешь нас уверить, что можно быть счастливым в твоей шкуре! А каково тебе в
обществе под докучливыми взглядами, полными враждебности или затаенной
насмешки. Может быть, тебе легче, чем другому, достаются деньги, но зато их
излишек мало радует тебя, а сохранять их в наше время гораздо труднее, чем
даже приобретать. Ты постоянно страдаешь, потому что несешь постоянные
потери. —то пользы в том, что тебе постоянно вливают новую искусственную
кровь, - ведь это не уменьшает боли от пиявок, всосавшихся в твой затылок.
Но будем справедливы: тебе трудно, почти невозможно быть иным, ты должен
беречь, должен снова приобретать; наследственная склонность гнетет тебя, как
мучительное иго. Так не обманывай же нас, а лучше честно и открыто стыдись
ярма, которое ты носишь. Ведь в глубине души ты так устал нести его и так
негодуешь на него. Не стыдись же: в твоем стыде нет ничего для тебя
постыдного.
Верх надменности. - Существуют до того надменные люди, что для любого
величия, пользующегося явным удивлением, они не находят иной похвалы, как
считать его мостком или переходной ступенью, приближающей это величие к ним.
На почве поношения. - Кто хочет разубедить, обыкновенно не
довольствуется победой в споре. Для него мало опровергнуть и выказать ту
нелогичность мнений, которая таилась, словно червь, в противнике; нет,
убивши червя, он бросает еще в грязь весь плод, чтоб сделать его
неприглядным в глазах людей и внушить к нему отвращение. Так действует он,
чтобы помешать обычному "восстанию на третий день" опровергнутой идеи. Но он
ошибается, потому что именно в грязи, на почве, удобренной оскорблениями,
зерно идеи быстро пускает новые ростки. Итак, не чернить и осмеивать нужно
то, что хотят окончательно уничтожить, а скорее заботливо и настойчиво
погружать в лед, помня, что мнения обладают цепкой живучестью. Причем не
надо забывать правила, гласящего, что "возражение не есть еще опровержение".
Удел нравственности. - Когда уменьшается духовное рабство, то падает и
нравственность (инстинктивная, унаследованная склонность действования по
нравственному чувству). Но единичные добродетели - умеренность,
справедливость, душевное спокойствие - не разделяют этой участи, так как
высшая свобода сознающего себя духа приводит непроизвольно к ним же и
подтверждает их полезность.
Фанатик недоверия и его ручательство. - Старик. Ты хочешь дерзать на
необычайно возвышенное и поучать этому массы. Где твое ручательство, что ты
на это способен. Пиррон. Вот оно: Я буду предостерегать людей от себя
самого. Я открыто признаю все свои недостатки, выставлю на глаза всем свою
опрометчивость, противоречивость и невежество. Я скажу людям: не слушайте
меня, пока я не стал подобен ничтожнейшему из вас и даже еще ничтожнее его.
Боритесь как можно дольше против истины из отвращения к ее защитнику.
Малейший проблеск уважения с вашей стороны ко мне, и я стану вашим
соблазнителем и обманщиком. Старик. Ты обещаешь слишком много. На это не
хватит твоих сил. Пиррон. Так я скажу людям и то, что я слишком слаб и не
могу сдержать обещания. —ем недостойнее буду я в их глазах, тем с большим
недоверием отнесутся они к истине, которую я возвещу им. Старик. Так ты
хочешь быть учителем недоверия к истине? Пиррон. Недоверия, небывалого еще
доныне, недоверия ко всему и ко всем. Это единственный путь к истине. Правый
глаз не должен доверять левому, и свет должен в течение известного времени
называться тьмой. Вот тот путь, которым вы должны идти. Не думайте, что он
приведет вас к деревьям, увешанным плодами, и прекрасным пастбищам. Мелкие
жесткие зерна встретите вы на нем - это зерна истины. Долгие годы будете вы
пригоршнями поглощать заблуждения, чтобы не умереть с голоду, хотя вы и
будете уже знать, что это заблуждение. Но зерна истины будут посеяны, зарыты
в землю, и, кто знает, может быть, настанет когда-нибудь день жатвы. Никто,
кроме разве фанатика, не осмелится наверное это обещать. Старик. Друг, друг,
и твои слова - слова фанатика. Пиррон. Ты прав! Я буду недоверчиво
относиться ко всем и своим даже словам. Старик. Если так, то тебе останется
только молчать. Пиррон. Я скажу людям, что должен молчать, и что они должны
не доверять и моему молчанию. Старик. Значит, ты отказываешься от своего
предприятия? Пиррон. Вернее, ты показал мне врата, чрез которые я должен
войти. Старик. Я не знаю, понимаем ли мы теперь друг друга вполне. Пиррон.
Вероятно нет. Старик. О, если бы ты вполне понимал хоть самого себя. Пиррон
(оборачивается и смеется). Старик. Ты молчишь и смеешься, друг, не в этом ли
теперь вся твоя философия? Пиррон. Право, это была бы не самая плохая.
Европейские книги. - Своими творениями Монтень, Ларошфуко, Лабрюйер,
Фонтенель (особенно его "Диалог мертвых"), Вовенарг и Шамфор больше роднят
читателя с древностью, чем любая группа шести авторов других стран. Эти
шестеро вместе образуют крупное звено в великой цепи Возрождения. В их
созданиях опять воскрес дух последних столетий пред нашею эрою. Их книги
выше национального вкуса и той философской окраски, которой отливает и
должна ныне отливать всякая книга, чтобы прославиться. В них больше, чем в
целой немецкой философии, содержится истинных мыслей из числа тех, которые
порождают мысли и... я затрудняюсь точно определить. - Достаточно, если я
скажу, что мы имеем тут дело с авторами, писавшими не для людей и не для
мечтателей, не для молодых женщин и не для католиков, не для немцев, не
для... (я снова затрудняюсь закончить мой перечень). —тобы яснее выразить
похвалу я скажу, что пиши они по-гречески, их понимали бы и греки. Напротив,
из писаний лучших немецких мыслителей, напр. Гете и Шопенгауэра, много ли
уразумел бы даже сам Платон, не говоря уже об отвращении, которое внушил бы
ему их туманный стиль, иногда тощий, как щепка, иногда полный преувеличений.
(Гете, как мыслитель, стремился в своих творениях обнять облака, а
Шопенгауэр все время не безнаказанно блуждает среди аллегорий и сравнений
предметов вместо того, чтобы рассмотреть самые предметы). Между тем эти двое
в этом отношении грешат еще меньше других немецких мыслителей. Наоборот, у
вышеупомянутых французов такая ясность, такая красивая определенность.
Греки, обладавшие очень тонким слухом, одобрили бы их искусство, а особенно
пришли бы в восторг от этой французской остроты слога: они очень ее любили,
хотя сами не были особенно сильны в этом отношении.
Мода и современность. - Везде, где еще процветает невежество, грубость
нравов и суеверие, где торговля хромает, земледелие влачит жалкое
существование, а мистика могущественна, там встречаем мы и национальный
костюм. Наоборот, мода царит там, где замечаются признаки противоположного.
Моду, следовательно, нужно отыскивать по соседству с добродетелями
современной Европы. Но не является ли она их теневой стороной? Мужская
одежда, сшитая по моде, указывает в его обладателе прежде всего на то, что
он не хочет бросаться в глаза ни как единица, ни как представитель
известного сословия или народа, что он даже преднамеренно подавляет в себе
такого рода тщеславие; затем, что он деловой человек, что ему некогда
тратить времени на костюм и украшения, и что всякая роскошь покроя мешала бы
ему работать. Наконец, европейская одежда подтверждает претензию на научную
и вообще на умственную деятельность, тогда как сквозь сохранившиеся у
некоторых народов национальные костюмы проглядывает еще разбойничество,
пастушество или солдатчина, как профессии, наиболее еще уважаемые и задающие
тон. В пределах этого общего характера современной мужской одежды существуют
однако небольшие колебания, говорящие о суетности юных франтов и
праздношатающихся больших городов, следовательно, лиц не достигших еще
зрелости настоящего европейца. Европейская женщина еще дальше от этого
идеала, потому и разнобразия в ее одежде еще больше. Она тоже не носит
национального платья и не желает, чтобы ее признавали за немку, француженку
или русскую. Однако, она не прочь побаловать личное тщеславие
оригинальностью костюма, главным образом, не допуская сомнения в том, что
она принадлежит к почетному классу, к "хорошим" или "высоким" сферам
общества. При этом близость к "большому свету" тем более подчеркивается, чем
в действительности обладательница костюма дальше отстоит от него. В
особенности же, молодая женщина никогда не наденет такого костюма, который
носят особы несколько более пожилые, из боязни пасть в цене, показавшись
старше, а пожилая, пока ей это возможно, охотно готова обманывать юношескими
костюмами. Из этого соперничества и возникают по временам моды, в которых
молодость выступает не двусмысленно и исключает всякую возможность
подражания. Когда истощится на время находчивость молодых художниц по части
выставления на показ их молодости, или, чтобы сказать всю правду, когда
окажется, что использован дух изобретательности других стран, весь
костюмированный земной шар, совместные вкусы испанцев, турок и древних
греков для лучшей обрисовки прекрасного тела, - тогда опять находят, что до
сих пор женщины не ясно понимали свою выгоду, что на мужчину лучше действует
игра в прятки с прекрасным телом, чем голая или полуголая искренность. Тогда
колесо вкуса и тщеславия опять поворачивается в противоположную сторону.
Несколько устаревшие молодые женщины видят, что настало их царство, и
соперничество прелестнейших, абсурднейших созданий разгорается с новою
силою. Но по мере того, как женщины внутренне растут, перестают отдавать
предпочтение в своей среде незрелому возрасту - проявляется все меньше
разнообразия в их одежде и все больше простоты в украшениях. Судить об этом
однако нельзя по античному масштабу или по одеждам жительниц южных
приморских стран, а нужно принимать во внимание условия средней и северной
Европы, где настоящая родина современного гения - вдохновителя духа и формы.
В общем, следовательно, характерную особенность моды и современности
составляет не изменчивость (т. к. последняя есть нечто реакционное и присуща
вкусам недозрелых европейцев мужского и женского пола), а, наоборот,
отрицание национальной, сословной и индивидуальной исключительности. В виду
сказанного, заслуживает похвалы и то обстоятельство, что Европа, сберегая
время и силы, предоставила некоторым странам и городам думать о моде и
изобретать ее за других по вопросу об одежде. К тому же не все в одинаковой
степени одарены чувством изящного. Я не вижу большой кичливости в том, что
Париж, напр., (пока существуют известные колебания) хочет быть единственным
изобретателем и новатором в области моды. Если немец, из ненависти к
притязаниям французского города, захочет иначе одеваться, напр., как
одевался Альбрехт Дюрер, - то он должен предварительно принять во внимание,
что хотя его костюм и носили древние немцы, но все же не немцы его изобрели
- что вообще никогда не существовало исключительно немецкой одежды, - и
пусть затем посмотрит, какой вид он имеет в этом костюме, и не протестует ли
его современная голова, со всеми линиями и морщинами, проведенными на ней
девятнадцатым веком, против дюреровского одеяния.
Нужно заметить, что употребляя здесь сло
...Закладка в соц.сетях
