Жанр: Драма
Фридрих Ницше. Странник и его тень
...ласть, куда нам не следовало
проникать и откуда нас нужно вывести, что мы проникли в святилище или даже в
святая святых, переступать порог чего наша нога не имеет права. Но по ошибке
других мы все-таки попали туда, и вот нас охватывает то страх, то
почтительное уважение, то смущение, и мы не знаем, бежать ли нам или
наслаждаться блаженными минутами и их благодатными дарами. Во всяком стыд
чувствуется, что оскверняется или может оскверниться что-то таинственное;
стыд же вызывается всяким благодеянием. Принимая таким образом во внимание,
что мы, собственно говоря, никогда ничего "не заслуживаем", можно с точки
зрения мистического взгляда на вещи сказать, что стыд является обычным
чувством, так как высшее существо никогда не перестает оказывать людям своей
милости и благоволения. Но, оставив в стороне это мистическое толкование,
обычное чувство стыда все-таки возможно даже для людей, совершенно не
признающих Бога, твердо убежденных в безответственности всех поступков и
незаслуженности различных благ. Если к ним относиться, как будто бы они
заслуживают то или другое, то им покажется, что они попали в мир каких-то
высших существ, которые вообще что-то заслуживают, которые свободны и могут
нести ответственность за свои желания и поступки. Если кто-нибудь говорит
им: "вы это заслужили", то им слышится в этом обращении: "ты не человек, а
высшее существо".
70
Самый неопытный воспитатель. - У одного человека все его добродетели
возросли на почве его духа противоречия, у другого - на его неспособности
говорить "нет", т. е. на особенности его духа со всем соглашаться; третий
возрастил свою нравственность на почве одинокой гордости, четвертый - на
своем стремлении к общительности. Представим себе теперь, что случайные
обстоятельства и неопытные воспитатели были причиною того, что у всех этих
четырех людей семена добродетели были посеяны не на природной их почве,
способной дать самую богатую и обильную жатву: в таком случае нравственность
не привилась к ним, и они сделались слабыми, безрадостными людьми. Кто же
оказался бы в таком случае самым неопытным воспитателем и самым злым роком
этих четырех людей? Нравственный фанатик, думающий, что добро может
проистекать только из добра и возрастает лишь на почве добродетели.
Предусмотрительный способ выражения. - А. Если бы все это знали, то
большинству это было бы вредно. Ты сам называешь эти мысли опасными для
злонамеренных людей и все-таки решаешься открыто высказывать их? В. Я пишу
так, что ни чернь, ни populi, ни люди всевозможных партий не могут читать
меня. Следовательно, эти мысли никогда не будут открытыми для всех. А. Как
же ты пишешь тогда? В. Так, что в словах моих нет ни пользы, ни приятности -
для людей всех этих трех разрядов.
Посланники богов. - Сократ также считал себя посланником богов; но я не
знаю, какой поток аттической иронии и остроумия нужен был ему для того,
чтобы смягчить этот роковой и дерзкий взгляд. Он проповедует без всякой
мысли об этом посланничестве; его картины, его образы, напр., об оводе и
лошади, слишком реалистичны и не согласуются с притязанием на эту миссию;
его задача, как он представлял ее себе, заключалась в том, чтобы
всевозможными способами испытывать, насколько его верховное божество вещает
истину, а это бесспорно указывает на смелое и свободное отношение Сократа к
его богам. Такое испытание богов представляет один из тончайших, когда-либо
придуманных компромиссов между мистикой и свободомыслием. Теперь мы более не
нуждаемся в таком компромиссе.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . .
Святая ложь. - Ложь, с которою на устах умер Арий (Paete, non dolet),
затемняет все правды, когда-либо произнесенные умирающими. Это единственная
святая ложь, ставшая знаменитой.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . .
—то более преходящее, дух или тело? - В правовых, нравственных и
религиозных вопросах все наиболее внешнее, поверхностное, напр., обычаи,
обряды, церемонии являются наиболее долговечными: это - Тело, в которое
влагается вечно новая Душа. Культ, как определенный текст, постоянно заново
объясняется; понятия и восприятия - это переливающаяся жидкость, обычай же -
твердая основа.
Вера в болезнь есть болезнь. - Вера в мистические спасительные средства
от известных недугов мало-помалу потрясена до самого основания; но все еще
сильна в нас вера в те недуги, от которых придуманы были эти средства.
Слова и писания мистиков. - Если в стиле и в духе выражения мистика уже
не виден религиозный человек, то не нужно относиться серьезно к его мнениям
о религии. Если она даже в нем бессильна, если ему, как показывает его
стиль, не чужда ирония, надменность, злоба, ненависть, так же как самому
нерелигиозному человеку, то - тем более бессильна она внушить веру
слушателям и читателям! Словом, такая мистика послужит только к тому, чтобы
сделать и слушателей и читателей еще менее религиозными.
Опасность олицетворения. - Люди более склонны держаться за свои
мысленные представления, чем даже за наиболее дорогие существа; поэтому они
охотнее жертвуют собою государству и идеалу - насколько он остается
продуктом их собственной мысли и не представляет слишком реального образа.
Светское правосудие. - Светское правосудие возможно было бы освободить
от цепей учением о полной неответственности и невинности каждого человека:
такая попытка была уже сделана - как раз на основании противоположного
учения о полной ответственности и греховности каждого. Все люди не без вины;
нет невиновных. Но виновные не могут быть судьями себе подобных: так решает
справедливость. Все судьи мира, следовательно, так же виновны, как и
осужденные ими, и маска их невинности кажется лицемерной и фарисейской.
Рисовка при удалении. - Желающий отречься от партии или от религии
считает необходимым начать их оспаривать. Но это с его стороны -
высокомерие. Нужно лишь, чтобы он ясно видел, что связывало его до сих пор с
этой партией или религией и что теперь уже не существует, какие намерения
влекли его туда и какие теперь влекут к чему-нибудь другому. Мы не
присоединяемся к партии или религии на основании строгих выводов их
познания: поэтому мы не должны рисоваться этим и при нашем удалении.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . .
Сократ. - Если прогресс пойдет должным путем, то настанет время, когда
люди, для своего нравственного и умственного развития, станут все охотнее
прибегать к меморабилиям Сократа, и тогда Монтень и Гораций будут служить
руководителями для познания вечного и наипростейшего мудреца, Сократа. К
нему ведут все пути самых разнообразных философских систем с их различными
взглядами на жизнь, которые, в сущности, происходят от различия
темпераментов, хотя устанавливаются разумом и привычкой и имеют все одну
цель: радость бытия и наслаждение своим я; из этого, казалось бы, можно было
заключить, что самое оригинальное в Сократе - это его причастность всем
темпераментам. К тому же Сократ имел то преимущество, что обладал юмором
серьезного человека и той плутовитой мудростью, которая является источником
лучшего душевного состояния человека. В довершение всего он обладал большим
умом.
О необходимости хорошо писать. - Время ораторства миновало, потому что
прошло время городской культуры. Крайняя граница, допускаемая Аристотелем
для города - чтобы герольд мог быть услышан всей городской общиной - эта
граница так же мало интересует нас, как и сама городская община, так как мы
желаем быть поняты и услышаны не только всем народом, но и всеми народами.
Поэтому каждый образованный европеец должен уметь все лучше и лучше писать:
это необходимо даже для немцев, которые считают искусство скверно писать
своей национальной привилегией. Но лучше писать - значит и лучше думать,
всегда отыскивая нечто достойное передачи и действительно умея передавать
так, чтобы можно было переводить на языки соседей; быть доступным пониманию
тех иностранцев, которые изучают наш язык; содействовать тому, чтобы все
хорошее стало общим благом, и людям свободным все было открыто; наконец,
подготовлять тот отдаленный порядок вещей, когда добрым европейцам дастся в
руки их великая задача: руководство и наблюдение за культурой всего земного
шара. Кто проповедует противоположное, т. е. что не следует заботиться об
умении хорошо писать и читать (оба дара и развиваются и хиреют
одновременно), тот указывает народам путь ко все большему и большему
национализму, усиливает болезнь нашего века и является врагом добрых
европейцев, врагом свободных мыслителей.
Учение о лучшем слоге. - Учение о слоге может когда-нибудь стать
учением о том, как найти выражение, посредством которого всякое настроение
передавалось бы читателю и слушателю; затем - учением о том, как найти
выражение для самого желательного настроения человека, передать которое
также всего желательнее; настроение человека, растроганного до глубины души,
духовно-радостного, светлого и искреннего, победившего страсти. Это будет
учением о лучшем слоге, соответствующим хорошему человеку.
О внимании к расположению фраз. - Построение фразы указывает на то,
устал ли автор; отдельное выражение может еще быть сильно и удачно, потому
что оно было найдено раньше, когда мысль впервые блеснула у автора. Это
неоднократно встречается у Гете, который часто диктовал, когда чувствовал
усталость.
Уже и еще. - А: Немецкая проза еще очень молода: Гете считает Виланда
ее отцом. В: Так молода и уже так безобразна! С: Но - насколько мне известно
- епископ Ульфиль уже писал немецкой прозой; следовательно, она существует
около полутора тысячи лет. В: Так стара и все еще так безобразна!
Самобытно-немецкое. - Немецкая проза, которая ценится как самобытный
продукт немецкого вкуса и которая в самом деле составилась не по одному
образцу, могла бы горячему защитнику будущей самобытной немецкой культуры
дать указание на то, какой вид будет иметь настоящая немецкая одежда,
немецкая общительность, немецкое убранство комнат. Один немец, долго
думавший над этим, в ужасе воскликнул: "Но, Боже мой, мы, может быть, уже
имеем эту самобытную культуру - только никто об этом не говорит охотно!"
Запрещенные книги. - Никогда не нужно читать, что пишут заносчивые
всезнайки и бестолковые люди, обладающие отвратительнейшей из всех привычек
- привычкой к логическим парадоксам: они применяют логические формы именно
там, где все, в сущности, грубая импровизация, построенная на воздухе.
("Итак" значит у них: "глупый читатель, не для тебя существует это "итак" -
а для меня"; на это следует ответ: "писатель-осел, зачем же ты пишешь?").
Выказывать ум. - Каждый человек, желающий выказать свой ум, дает тем
самым понять, что он в избытке одарен противоположным качеством. Дурная
привычка остроумных французов придавать своим лучшим выдумкам оттенок
неряшества происходит от их желания казаться богаче, чем они в
действительности; они, как бы утомленные тем, что постоянно награждают из
переполненных сокровищниц, дарят неохотно.
Немецкая и французская литература. - Несчастье немецкой и французской
литературы, за последние сто лет, кроется в том, что немцы слишком рано
покинули школы французов, а французы, впоследствии, слишком рано стали
посещать школы немцев.
Наша проза. - Ни один из современных культурных народов не имеет такой
плохой прозы, как немцы; и когда умные, избалованные французы говорят: нет
"немецкой прозы", то нам не следует сердиться, так как это, в сущности,
гораздо любезнее того, что мы заслуживаем. Если вдумываться в причины этого
явления, то придешь к удивительному заключению, что немец знает только
импровизационную прозу, о другой же не имеет никакого понятия. Ему
совершенно непонятно, когда итальянец говорит, что проза настолько же
труднее поэзии, насколько для скульптора изображение нагой красоты труднее
красоты одетой. Над стихами, образами, рифмой и размером нужно много
работать - это понимает и немец и потому не придает особенной цены
экспромптам в стихах. Но трудиться над страницей прозы, как над статуей, -
кажется ему невероятным.
Высокий стиль. - Высокий стиль возникает, когда прекрасное одерживает
победу над необычайным.
Уклонение. - Нельзя понять, в чем заключается у выдающихся умов
утонченность их выражений и оборотов речи, пока не скажешь себе, какими
словами посредственный писатель неизбежно выразил бы ту же вещь. Все великие
артисты, при управлении своей колесницей, склонны уклоняться, ускользать -
но не опрокидываться.
Нечто в роде хлеба. - Хлеб нейтрализует вкус других блюд, сглаживает
его; поэтому он необходим при каждой более продолжительной еде. Во всех
художественных произведениях должно быть нечто вроде хлеба, чтобы давать им
возможность производить различные впечатления; иначе, если они будут
следовать одно за другим без перерыва, без отдыха, то вызовут быстрое
утомление и даже отвращение: тогда продолжительное насыщение искусством
станет невозможным.
Жан Поль. - Жан Поль знал очень много, но не был ученым; он усвоил себе
различные приемы искусства, но не был художником; почти все находил
удобоваримым, но не находил ни в чем вкуса; свои чувства и свою серьезность
он выражал под противным слезливым соусом; он был даже остроумен - но, к
сожалению, гораздо меньше, чем желал этого, и поэтому приводит читателя в
отчаяние именно своим неостроумием. Вообще, Жан Поль был пестрой, пахучей
сорной травой, выросшей за ночь на нежной плодоносной ниве Шиллера и Гете:
это был спокойный, хороший человек, но все же являлся роковым стеснением в
халате.
Уметь оценивать и противоположное. - —тобы насладиться произведением
прошлого времени, как им наслаждались современники, нужно обладать
господствовавшим тогда вкусом, с которым это произведение и боролось.
Писатель, напоминающий спирт. - Некоторые писатели представляют не дух
и не вино, а спирт: они могут воспламениться и тогда греют.
—увство, как посредник. - —увство вкуса, как истинное посредствующее
чувство, часто склоняет другие чувства к своим взглядам на вещи и внушает им
свои законы и привычки. За столом можно получать материал для объяснения
самых сокровенных тайн искусства: стоит только наблюдать, что по вкусу,
когда по вкусу, чем и как долго по вкусу.
Лессинг. - Лессинг имеет одно чисто французское качество, и к тому же
он как писатель усерднее всех посещал школу французов: он умеет хорошо
расставить и расположить свои вещи в витрине. Без этого настоящего искусства
его отдельные мысли, как и их объекты, остались бы темны, хотя в общем
потеря от этого была бы невелика. Его искусству многие учились (в том числе
последние поколения немецких ученых), но еще большее количество людей
наслаждались им. Правда, последователи его не должны были бы, как это часто
случалось, заимствовать его неприятную манеру писать: смесь сварливости и
прямодушия. В своих мнениях о Лессииге как о "лирике" теперь все согласны; а
как о "драматурге" - придут со временем к соглашению.
Нежелательные читатели. - Как мучат автора те храбрые читатели с
тучной, неповоротливой душой, которые, наталкиваясь на что-нибудь, всегда
опрокидываются и каждый раз при этом ушибаются.
Мысли поэта. - Настоящие мысли истинных поэтов являются всегда как
египтянки под покрывалом, из-под которого виднеются только глубокие очи
мысли. Мысли поэта вообще не так ценны, как их считают: в оценку их входит
плата за покрывало и за собственное любопытство.
Решать просто и с пользой. - Переходы, исполнение, пеструю игру
аффектов - все это мы дарим автору, потому что все это несем с собой и
предоставляем в пользу его книги, если он сам для нас чем-нибудь полезен.
Виланд. - Виланд писал по-немецки лучше, чем кто-либо, и при этом
испытывал истинное наслаждение и неудовлетворенность мастера (его переводы
писем Цицерона и Лукиана - лучшие немецкие переводы); но его мысли не
оставляют нам пищи для размышления. Мы с трудом переносим его веселые
нравоучения, как и его веселые безнравственные выходки: и те и другие стоят
друг друга. Люди, наслаждавшиеся ими, были, может быть, лучше нас, - но им
нужен был такой писатель, потому что им недоставало нашей живости. Гете не
был необходим немцам, и потому они не умеют им пользоваться. Доказательством
тому могут служить наши выдающиеся государственные люди и художники: ни для
кого из них Гете не был и не мог быть наставником.
Редкие праздники. - Выразительная сжатость, спокойствие и зрелость -
найдя эти качества у автора, остановись и празднуй долгий праздник среди
пустыни: не скоро выпадет тебе такой счастливый случай.
Сокровища немецкой прозы. - Если исключить произведения Гете и в
особенности его "Беседы с Экерманом" - самую лучшую из всех немецких книг, -
то что же, собственно говоря, останется нам еще из немецкой прозы такого,
что можно было бы перечитывать не раз? Афоризмы Лихтенберга, первый том
жизнеописания Юнга-Стилинга, "После лета" Адальберта Штифтера и "Люди
Сельдвилы" Готфрида Келлера - вот пока и все книги, достойные внимания.
Литературный и разговорный слог. - Искусство писать прежде всего
требует суррогата для тех способов выражения, которые находятся в
распоряжении говорящего, т. е. мимики, ударения, тона, взглядов. Поэтому
литературный язык сильно отличается от разговорного и представляет больше
трудностей, так как не уступает ему в выразительности, при гораздо меньших
средствах к ее достижению. Демосфен произносил свои речи не в том виде, как
мы их читаем, - он переработал их для чтения. Речи Цицерона должны быть
"демосфенизированы" для этой цели, а то от них отдает римским форумом
больше, чем читатель в состоянии это вынести.
Осторожность при цитировании. - Юные авторы не знают, что любое удачное
выражение, любая удачная мысль - хороши только в совокупности с другими,
подобными им, выражениями и мыслями, что превосходная цитата может обратить
в ничто целые страницы, даже целую книгу. Она как бы предостерегает
читателя, говорит ему: "Будь внимателен: я - драгоценность, а все остальное
рядом со мной - олово, простое, жалкое олово". Всякое слово, всякая мысль
должны находиться, так сказать, в подходящем для них обществе. Это - первое
правило изящного слога.
Как можно высказывать ошибочные суждения? - Можно спорить относительно
того, в каком случае заблуждения приносят более вреда, - в том ли, когда они
высказываются в неудачной форме, или в том, когда выдаются за непреложные
истины. Разумеется, что в первом случае они вдвое вреднее, и их труднее
выбить из головы, но, с другой стороны, действие их не так верно, как во
втором случае: они менее заразительны.
Ограничение и увеличение. - Гомер ограничивал, уменьшал количество
материала, но зато давал широкое развитие отдельным сценам. Так же точно
постоянно поступают позднейшие трагики: каждый из них, сравнительно со своим
предшественником, берет все меньшее и меньшее количество материала, но
каждый в своем ограниченном, огороженном садике добивается наиболее
роскошной полноты цветов.
Литература и мораль поясняют одна другую. - На греческой литературе
можно проследить, какая сила способствовала развитию греческого духа, какими
путями оно шло и в чем была его слабость. Ход умственного развития дает нам
представление и о развитии греческой морали, как и вообще всякой морали. Мы
видим, что мораль вначале была принудительной, суровой, затем постепенно
смягчалась, и люди стали находить удовольствие при совершении известных
поступков, при наличности известных форм и условий жизни; и в них явилось
стремление сохранять их. Затем жизнь постепенно становится ареной для
соревнования, наступает пресыщение, являются новые поводы для борьбы и для
честолюбия, воскресают старые идеалы. Жизненная драма повторяется на глазах
зрителей; они чувствуют себя утомленными ее зрелищем, и им кажется, что
жизненный путь весь пройден... Тогда наступает остановка, передышка;
источники живой воды теряются в песках. Это конец или по крайней мере - одно
из окончаний.
Какие местности нравятся дольше всего. - Эта местность отличается
многими чертами, достойными картины, но я не могу ясно формулировать
производимого ею впечатления, так как в целом она остается для меня
непонятной. Я замечаю, что все ландшафты, долго мне нравящиеся, при всем их
разнообразии представляют из себя схему простых геометрических линий. Ни
одна местность не может произвести художественного впечатления, если в ней
отсутствует подобного рода математический субстрат. Правило это, может быть,
применимо и к людям.
—тение вслух. - При уменьи читать вслух предполагается и уменье
излагать прочитанное, причем приходится употреблять и более бледные краски,
которые, однако, необходимо уметь распределять в строгом соотношении к той
главной, ярко рисующейся картине, которая проносится перед нашим умственным
взором; и в этом искусстве надо быть очень сильным.
Драматическое чувство. - Кто не обладает четырьмя наиболее утонченными
чувствами в искусстве, тот старается все уяснить себе посредством грубого
пятого чувства, которое и есть драматическое чувство.
Гердер. - Гердер совсем не то, чем он представлялся (и чем он сам
воображал себя): он совсем не великий мыслитель и изобретатель и не
представляет из себя плодородной девственной почвы с богатым запасом
непочатых сил. Но чутье его в высшей степени замечательно: он находит первые
плоды каждого времени года и начинает срывать их раньше, чем другие, которые
вследствие этого воображают, что он и вырастил их. Ум его всегда витал между
светом и мраком, между старым и новым; он всегда, как подкрадывающийся к
дичи охотник, первый оказывался там, где появлялись признаки переходного
состояния, колебания, потрясений, где начиналась внутренняя работа жизни.
Ему сообщалось свойственное весне оживление, но сам он не был весной!..
Порою, он, этот честолюбивый пастор, который так охотно сделался бы духовным
папой своего времени, сознавал это, хотя и не хотел верить своему
сознанию!.. Причина его страдания лежала в том, что он долгое время считал
себя претендентом на венец в различных областях духа; он стремился даже к
всемирному владычеству и имел приверженцев, веривших в него, к числу которых
принадлежал и молодой Гете. При раздаче царственных венцов на его долю не
досталось ни одного. Кант, Гете, затем первые настоящие немецкие историки и
филологи отняли у него то, что он желал бы удержать, как принадлежащее ему,
но что в тайной глубине своей души даже и не считал своим. И именно в те
моменты, когда им овладевало сомнение в себе, он набрасывал на себя мантию
величия и вдохновения: она слишком часто служила ему лишь покровом,
помогавшим ему скрывать многое, утешавшее его и поддерживавшее в нем
самообольщение. Он действительно обладал известной долей огня и вдохновения,
но честолюбие его не довольствовалось этим. Оно побуждало его нетерпеливо
раздувать пламя, которое только вспыхивало легким огоньком, трещало и дымило
- слог его едва вспыхивает, но трещит и дымит, - тогда как ему хотелось
раздуть его в яркое пламя, которое, однако, не разгоралось! Для него не было
места за трапезой настоящих творцов, а его честолюбие мешало ему
довольствоваться скромным положением в ряду наслаждающихся. Он был
беспокойным гостем, который только прикасался к духовным трапезам, собранным
немцами со всех концов света. Гердер никогда не знал настоящего насыщения и
настоящей радости; в довершение всего он слишком часто бывал болен. Тогда к
одру его нередко присаживалась нужда, и лицемерие навещало его. В нем было
что-то болезненное, несвободное, и ему более, чем кому-либо из так
называемых н
...Закладка в соц.сетях
