Жанр: Драма
Лакей маркиза де сада, или каталог латура
... Он - донжуан, выпивоха и задира. К тому же он
обладает одним интересным
качеством. Говорят, он имеет склонность к определенным экспериментам. Любит
строгих дам из борделей. Любит
стегать их плеткой. В списке Бу-Бу граф значился на четвертом месте, он
любопытный объект для моих наблюдений.
Возникает вопрос: откуда граф раздобыл деньги, чтобы отправиться в путешествие,
если еще совсем недавно был на
такой мели, что ему пришлось занимать их у провинциальной ростовщицы? Как мне
попасть в Савойю?
Скончался отец маркиза, граф де Сад. Le grand seigneur. Теперь маркиз
унаследует титул отца. Будет называться
граф де Сад. Но он горюет. Он все пьет, пьет и ходит по дому, что-то бормоча
себе под нос, его мучит раскаяние, он
говорит, что никогда не знал своего отца. В доме беспорядок. Я лежу и мечтаю.
Однажды утром он приходит ко мне.
Останавливается в дверях.
- Что подать месье, чаю или шоколаду? - спрашивает он.
Я встаю. Полоски света, пробиваясь сквозь ставни, падают на маркиза. На
нем мое платье, он играет роль лакея.
Несколько дней мы продолжаем эту игру, меняемся ролями, словно нас поменяла
местами сама природа. Я не чувствую
себя господином. Мне не хватает смелости. По-моему, он видит меня насквозь, это
меня раздражает. Я браню его.
Однажды утром, застав маркиза спящим на кушетке, я бью его палкой. По спине, по
голове. Он плачет, как ребенок, и мне
приходится обнять его.
Когда игра наконец кончилась и я получил обратно свое платье, строй
моих мыслей изменился. Теперь всякий раз,
когда маркиз показывается в дверях, я вздрагиваю, словно вижу искаженное
отражение самого себя.
Я сижу в библиотеке маркиза и читаю Декарта. Тело - это машина. Я читаю
раздел "Человек", часть два - "Как
работает человеческая машина". Статья шестнадцать. Нервы в человеческой машине
можно сравнить с трубами фонтанов,
читаю я. Управляемые моторами, они пронизывают все тело. У этой машины есть
разумная душа, и она находится в мозгу.
Она, как служитель при фонтане, управляет машиной.
Второй в списке Бу-Бу - владелец текстильной фабрики живет наискосок от
церкви Святой Магдалины. Каждое
утро я стою у окна и смотрю, как он прихрамывая выходит из своего дома. Он
опирается на трость с серебряным
набалдашником. Медленно подходит к воротам сада и садится в ждущую его карету.
Лицо его морщится от боли. На нем
написано раздражение и нетерпеливость.
У страдающих людей центр боли должен быть больше, чем у остальных.
Такова логика.
Все мои мысли только о владельце текстильной фабрики месье Жаке. Я уже
решил, что заберу его мозг. У меня
разработан блестящий план. Я даже смеюсь от радости, но мне кажется, что я
смеюсь слишком громко, не следует
смеяться наедине с собой. Это неприлично для слуги в таком доме. Надо быть более
осторожным.
Месье Жак живет один. Он человек состоятельный, но живет просто.
Одинок. Зато у него есть собака. Его
фабрика на Фобур-Сент-Антуан не очень велика. Он не здоровается с рабочими.
Почему он занимал деньги у Бу-Бу?
Этого я никогда не узнаю, да это и не важно. Одетый нищим, я сижу в тени
напротив его дома и думаю, что месье Жак -
измученный и неудовлетворенный жизнью человек. Он невысок и худ. Руки у него,
как у ребенка. По-моему, он пережил
какой-то несчастный случай. На руках у месье Жака шрамы. Ожоги от пожара? Глаза
у него большие, взгляд бегающий,
отчего он всегда выглядит испуганным.
Наконец ночью через чердачное окно я проникаю к нему в дом, идет дождь.
Весь мокрый, я открываю дверь
спальни. Убиваю собаку, глубокий разрез по диагонали перерезает сразу и шейную
артерию, и дыхательное горло. Месье
Жак вскакивает с кровати. Он растерян. Кричит на меня. Хромая, пытается найти
свою трость. Я спокойно говорю, что
пришел убить его. И объясняю, как я это сделаю. Прошу его успокоиться, потому
что он не в силах мне помешать. Месье
Жак мечется по комнате. В его голосе слышны слезы. Он испуган. Я говорю, что ему
почти не будет больно, что он
вообще больше уже никогда не будет мучиться от боли. Но он в панике и не слушает
меня. Я приближаюсь к нему со
скальпелем, он отбивается и ранит себе руки. Месье Жак слишком шумит, и я
понимаю, что надо действовать быстро,
пока он не сорвал мой план.
Я ловок. Мне ничего не стоит зарезать человека, как бы он ни защищался.
Главное - подойти достаточно близко.
Месье Жак позволяет мне подойти к нему вплотную, потому что надеется удержать
меня своими детскими ручками. Но
он не успевает и глазом моргнуть, как оказывается без рук. Я владею ножом как
художник. Месье Жак затихает.
Он больше не чувствует боли.
У меня свой modus operandi "Способ действия (лат.).". Мне нужен
человеческий мозг. Потом я поджигаю
спальню. Вылезая через чердачное окно, я думаю, что подвергал себя слишком
большой опасности.
Пожалуй, лучше пользоваться молотком. Я обточил его головку так, чтобы
она стала широкой и плоской. От
легкого удара таким инструментом не произойдет сотрясения, которое может
повредить сам плод. Разумеется, вскрытие
лучше начинать с основания. Меньше опасность совершить ошибку.
Трупосечение - это труд. Исследование мертвой материи. Я вскрываю темя.
Заглядываю в мозг. Извилины идут в
разных направлениях. Они петляют, перекрещиваются, некоторые вообще как будто не
имеют определенного
направления. Другие образуют пирамиды, завиваются спиралями. И тем не менее
похоже, что этот хаос почти одинаков у
всех.
Когда я прищуриваюсь, извилины напоминают мне хребты необычных гор.
Я нашел центры памяти и способности к языку. Центры гордости,
способности к подражанию и решительности.
Нашел центры религиозных чувств. Но многого еще не хватает. Мне хочется
составить полный каталог всех отделов
человеческого мозга. Хочется стать великим анатомом.
Центра боли я не обнаружил.
И тогда мне становится ясно, что я найду его только после того, как
составлю атлас и каталог всего мозга.
Лишь через три месяца я убил третьего человека из моего списка. ДениФилипп
Моет. Историк естествознания и
энциклопедист. Очень образованный человек.
У него оказался необыкновенно интересный мозг. Немного больше обычного.
С более четкими бороздами и
извилинами. С таким мозгом было легче работать. Я трудился над ним десять часов
подряд. Между боковым и третьим
желудочками лежит таламус. Эта часть мозга по форме напоминает ягодицы. Рядом я
обнаружил какую-то красноватую
субстанцию. Похожую на червя. Мондино деи Лиуцци пишет, что они имеют отношение
к мысли. Когда человеку не
хочется думать, они блокируют течение духа между желудочками. Я вынул таламус и
зарисовал его.
Злейшие враги анатомов - усталость и нетерпеливость. Сам Рушфуко
переставал работать, когда им чересчур
овладевало нетерпение. Но мне так хочется продолжать. За полчаса можно многое
испортить, тонкую симметрию мозга
слишком легко нарушить. Надо быть осторожным.
Исследую - значит, существую. (Я начал говорить цитатами!) Мною
руководят желания и любопытство. Я не
боюсь наказания. Наказание - это последняя награда. Моя кровь, которая обагрит
землю на месте казни, будет
доказательством того, что я превзошел самого себя.
В середине лета мы с маркизом поехали в Марсель, чтобы потребовать
возвращения одного старого долга. У нас
было прекрасное настроение, и маркиз решил, что мы остановимся в гостинице
"Тринадцать кантонов", пообедаем на
славу, а потом погуляем по городу и осмотрим достопримечательности. В трактире
под названием "Золотая глотка"
маркизу рассказали о девушке по имени Жанна Нику, и он тут же отправился к ней в
комнату. Я вернулся в гостиницу и лег
в ожидании маркиза.
Я лежал, слушая стрекотание кузнечиков, доносившееся с заднего двора.
Звуки, издаваемые ими, были очень
красивы, но я бы предпочел, чтобы они исчезли. Все исчезнувшее или то, что вотвот
исчезнет, всегда самое прекрасное.
Мне захотелось встать, открыть окно и спугнуть этих шестиногих крикунов. Когда
их песня умолкла сама собой, я закрыл
глаза и отдался на волю воображения. Мне нравилось думать, что Бог услыхал мою
просьбу о тишине. Здесь, в
полумраке, я позволил себе немного уступить мании величия. Я - освободитель всех
страждущих. Человек, спасающий
мир от боли. Ученый.
С рассветом я принялся за подготовку предстоящей оргии. Ходил по гавани
и в бесчисленных кабачках и
трактирах искал молоденьких девушек. Я спешил, но был придирчив. Обвислые груди,
длинные голени, запах духов. Мне
ничего не нравилось. Все было посредственным. К вечеру у меня в руках осталась
всего одна карточка, и, когда
оказалось, что эта девушка отправилась на морскую прогулку и сможет принять нас
только завтра утром, я признал свое
поражение, в ушах у меня звучали упреки маркиза.
Утром мы с маркизом стояли рядом перед зеркалом. Мы были одинаково
одеты, в одинаковых париках,
панталонах и туфлях. В руке у каждого была трость. Идея как можно больше
походить друг на друга принадлежала
маркизу. Это только прелюдия, сказал он. Мы собирались пойти в номера на улице
Капуцинов и посетить там несколько
приятных молодых особ. Мы разглядывали друг друга в зеркале. Маркиз усмехнулся:
- Я хочу, чтобы у нас с тобой были прозвища. Меня ты должен звать La
Fleur "Цветок (фр.).".
Я с удивлением поглядел на него:
- А как вы будете звать меня?
- Президент.
Не двигаясь, я смотрел на него в зеркало. Потом засмеялся.
Маркиз оживленно болтал; он был возбужден, как ребенок, пока мы шли
среди торговок с их корзинами и
торговцев с тележками, полными рыбы. Люди смотрели на меня, они видели во мне
дворянина. "Президент". Двери на
улице Капуцинов открылись, и я заметил, что мы поднимаемся по крутой лестнице. Я
был дворянином.
- Меня зовут Ла Флёр. А это мой господин, президент, - представил нас
маркиз.
Я глядел на бледные лица и приподнятые груди девушек. Они улыбнулись
нам, присели в реверансе. Но я не
слышал, что они говорят. Я был дворянином.
В комнате маркиз хлестал плеткой белые ягодицы. Хлестал изо всей силы и
просил хлестать его. Его ягодицы
покрылись широкими красными полосами. Он угостил девушек анисовым драже,
облепленным шпанскими мушками, это
драже называлось также "пастилками Ришелье". Сие самодельное средство должно
было их возбудить. Я смотрел на
полуголые тела, улыбался и думал о своем имени. Я стоял в другом конце комнаты и
меня больше возбуждало мое новое
платье, чем влажные щели девушек и их пламенеющие ягодицы. Похотливые вопли
маркиза были похожи на звериный рев.
Я не спускал глаз с его лица, рук, тискавших и шлепавших девушек по ягодицам. От
чего только люди не приходят в
возбуждение! - думал я. Он дал им еще драже. Совал нос между их ягодицами и
нюхал в надежде, что они испортят
воздух. Но у девушек от драже начались судороги. Маркиза охватило необычное
волнение.
- Президент! - кричал он. - Мое драже не дало никакого результата, я
никудышный ученый!
Я кивнул и в наказание принялся хлестать его плеткой о девяти хвостах,
а он тем временем хлестал розгой
хорошенькую рыжую девушку, другая красотка стояла у окна, схватившись за живот,
она стонала и говорила, что ее отец
человек набожный, никогда мухи не обидел, девушки кричали, маркиз кричал, и мне
казалось, что я парю над этим
сумасшедшим домом и сверху смотрю на тела, на раскрытые рты, на красные ягодицы,
на деньги и на драже,
рассыпавшиеся по полу...
Так прошло Утро Шпанских Мушек. Мы вернулись в гостиницу, мне пришлось
поддерживать маркиза. Ему было
трудно переставлять ноги.
Ночью маркиз говорил во сне. Вернее, издавал какие-то жалкие звуки. Я
пытался разобрать слова. Но в конце
концов мне пришлось бросить эту затею. Когда я проснулся, комната была залита
солнечным светом. Первым делом я
повернулся к маркизу и стал внимательно разглядывать лицо спящего. Ла Флёр,
думал я, сидя в кровати и улыбаясь. За
окном дети забавлялись, бросая камни в изгородь.
Утром маркиз заторопился. Ему хотелось поскорей уехать отсюда, и он
велел мне упаковать вещи. Вскоре я
вынес наши чемоданы в коридор. Хозяин гостиницы был маленький, с тонкими
пальчиками и слишком длинными ногтями.
Я внимательно рассмотрел его необыкновенно узкий череп. Маркиз нервничал. Он
бранил кучера, который еще не подал
карету. Потом повернулся к хозяину:
- Если у вас кто-нибудь станет спрашивать о господине Ла Флёре и
президенте де Кюрвале, скажете, что мы
отправились в Лион. Понятно?
Хозяин кивнул, подавив зевок.
Я отставил чемоданы.
- Президент де Кюрваль?
Меня вдруг затрясло.
- Бери чемоданы, дурак, карета уже подана!
Я продолжал смотреть на него.
- Чемоданы!
Я подхватил чемоданы и пошел к двери. На улице он толкнул меня в бок:
- Что с тобой?
Я остановился и спросил заикаясь:
- Президент де Кюрваль?
- Ты спятил, Латур? Это всего лишь имя.
Я увидел перед собой буквы, составляющие это имя.
- Какое-то время назад я пользовался этим именем, вот и все.
Я попытался кивнуть.
Укладывая чемоданы, я увидел перед собой это имя. Букву за буквой.
"Президент де Кюрваль". Восьмой номер в
моем списке.
Мы сели в карету, маркиз нервничал, и я не мог понять почему. Он почти
все время молчал, а когда начинал
говорить, я его не узнавал.
Мне вдруг показалось, что я совсем не знаю маркиза.
Мы ехали по красивым улицам Экс-ан-Прованса, вдоль подножия высокой
горы Люберон к Апту и Лакосту.
Я сказал себе, что должен забыть этот день, должен придумать, как
вычеркнуть его из памяти. Вспомнил
отдельно каждое событие и решил, что их больше не существует.
В Лакост мы приехали в сумерках. Замок лежал высоко над городком и был
окружен оливковыми и миндальными
деревьями, но в наступающей темноте я видел только крутые склоны над башнями,
скалы и утесы. И знал, что, хотя мне
удалось все забыть, там, наверху, меня будет терзать беспокойство.
В то же время одна из марсельских девиц решила заявить на нас из-за
того злосчастного драже. Когда наша
карета добралась до Лакоста, ордер на наш арест был уже выписан.
Маркиз негодовал, плакал и не знал, что делать. Новость о том, что на
нас заявили, уже достигла его ушей, и он не
желал выходить из своей спальни. Вместе с тем маркиз жаловался, что чувствует
себя там как в тюрьме. Он проклинал
марсельскую полицию. Бранился, впадал в исступление и не жалел презрительных
слов, понося всех адвокатов Франции и
всю ее проклятую правовую систему. Неужели мужчина не может спокойно
наслаждаться с проститутками? Неужели
закон запрещает желания? Он даже вскочил на стул и осыпал бранью потолок, словно
это были небеса, населенные
жаждущими правосудия богами. Но тут же упал на пол, плача и каясь во всех
смертных грехах. Мадам Рене пыталась
утешить его, но он не мог вынести ее материнского тона и выгнал ее из комнаты.
Зато призвал свою дорогую невестку
Анну-Проспер, которая зашла к нему и смогла успокоить настолько, что он
осмелился покинуть спальню.
Я гений. Когда маркиз, успокоившись, ел в столовой суп из спаржи,
запивая его красным неаполитанским вином, я
подошел к нему, наклонился и прошептал несколько слов. Я предложил ему поехать в
Савойю. Полиция приедет в Лакост
уже через пару дней. А в Савойе они нас не найдут. Маркиз страдал клаустрофобией
и был согласен на все, лишь бы
избежать тюрьмы. Он немедленно объявил меня гением. Глаза у него бегали.
Он решил взять с собой Анну-Проспер. В столовой воцарилась тишина.
Хитрость нехарактерна для Лакоста. На
лице мадам Рене я читаю будущее. Сплетни, статьи в газетах, позор и рухнувшие
виды на удачное замужество АнныПроспер,
гнев - все это легко читалось в ее глазах. И когда Анна-Проспер не
отклонила предложения маркиза, а лишь
взглянула на него с откровенной похотью, мадам Рене, подавив гнев, обратила
взгляд на оставшиеся ей руины, где она
могла пестовать свою боль.
Я начал паковать вещи.
Вскоре мы уже ехали из Лакоста в Савойю, вотчину короля Сардинии. Там
мы будем неподвластны французским
законам.
Я сижу в карете и мысленно вижу перед собой мадам де Монтрёй. Я
закрываю глаза. Ее лицо маячит передо мной,
словно тень. В карете тесно. Воздух горяч и влажен.
Я немного фантазирую.
Она идет по лесу возле Эшофура, колотит кулаками по стволу дерева и
плачет:
- Господи, смилуйся над женщиной, которая всегда почитала Тебя! Пошли
оспу и скорую смерть этому содомиту,
который опозорил меня и вскружил головы моим дочерям. Милосердный Боже, пошли
ему хотя бы болезнь, чтобы его
маятник отсох и отвалился. Да-да, Господи, я имею в виду ту часть тела, что
относится к интимной супружеской сфере, но
этот пес размахивает ею в любую погоду и сует куда только можно...
Мадам де Монтрёй взглядом просит у Небес прощения.
- Прости меня, Господи, что я вообще говорю о таком. Но ведь Ты в Своей
мудрости видишь, что этот бешеный
пес не может дольше оставаться среди живых.
Однако Господь ей не отвечает. Она бьет ногой по корню дерева. И кричит
от боли. Все против нее! Ковыляя
домой, она думает о так называемых философах, которые подарили этой стране свои
сомнения в Боге, Монархии и
Церкви.
- Что Ты за Бог, если позволяешь жить таким, как мой зять? - громко
вопрошает она Небо.
Мадам останавливается. Стискивает зубы. У нее остался один выход.
Небесная справедливость требует времени.
Но мадам де Монтрёй не может ждать так долго. Она должна взять карающий меч в
свои руки. Добрый маркиз и не
узнает, кто покарал его.
Так я сочиняю, сидя в карете. Но в каком бы смешном свете я ни
выставлял мадам де Монтрёй, она даже в
фантазиях может внушать страх.
11 июля 1772 года служащий Королевского суда в Апте прибыл в Лакост с
четырьмя вооруженными солдатами,
чтобы арестовать Донасьена-Альфонса-Франсуа графа де Сада и его лакея. К
удивлению служащего, этот лакей выступал
под четырьмя разными именами: Картерон, Ла Женес, господин маркиз и Латур. Нас
подозревали в содомии и отравлении.
Три проститутки уже дали показания и были подвергнуты медицинскому обследованию.
Еще две будут допрошены в
ближайшее время. Мадам Рене сказала им, что ее муж и его лакей покинули замок
неделю назад вместе с ее сестрой
Анной-Проспер. Были выписаны три ордера на арест и подписан ордер на обыск, наше
имущество было объявлено
конфискованным, и нам предъявили требование явиться в суд в течение четырнадцати
дней.
После этого произошло следующее: мадам де Сад поехала в Марсель, чтобы
выступить в защиту маркиза, и
сделала вывод, что все "полны ужасных предрассудков". В Лакосте и его
окрестностях распространили официальное
требование, чтобы мы сдались правосудию. Королевский прокурор вмешался и
потребовал экстраординарных судебных
мер по отношению к обвиняемым, и наконец было объявлено решение суда: маркиз де
Сад признан виновным в
отравлении и содомии. Меня сочли виновным только в содомии.
Приговор суда звучал так:
Де Сад и его лакей должны быть доставлены к кафедральному собору
Марселя и там, на паперти,
облаченные в тюремную одежду, молить о помиловании. Затем их отвезут на площадь
Святого Людовика, где
графа обезглавят на эшафоте. Латур же будет казнен через повешение. После этого
тела Латура и де Сада
сожгут и прах развеют по ветру.
11 сентября этот приговор был одобрен парламентом Прованса, и 12
сентября 1772 года два соломенных чучела,
представлявших маркиза и меня, сожгли на площади Проповедников в Эксе. Мы были
казнены заочно.
Что такое страх? Слово, которым мы пользуемся, когда не знаем другого?
Мне страшно. Я мечтаю об опасности, боли, собственной гибели.
Мы избегаем говорить о решении суда или о казни соломенных чучел, но
порой мне кажется, что маркиз после
той казни сильно ослабел и теперь презирает самого себя.
Интересно, испытаю ли я боль в последнее мгновение?
Я чувствую запах Анны-Проспер. Она сидит в покачивающейся карете и с
улыбкой на губах читает "Исповедь"
Руссо. Шея ее покрыта тончайшими морщинками. От нее пахнет чем-то забытым. Чемто,
чего я не могу выразить
словами, но что имеет столь же отчетливый и резкий запах, как перец. Она
добилась своего и скрывает беспокойство: она
любит мужа своей сестры и намерена выдавать себя за его жену. Мне стыдно, что я
одержим ею. Это предательство по
отношению к моему господину.
Мы пересекаем границу Савойи и едем дальше во Флоренцию. Во Флоренции
мы восхищаемся "Венерой"
Тициана. Друг семьи, доктор Мени, показывает нам свою коллекцию экспонатов
естественной истории. Ископаемых
животных, античные монеты. И восковую фигуру женщины. Фигура открывается, как
шкафчик, и ею можно пользоваться
для занятий анатомией. Рассматривая внутренности этой молодой "женщины", маркиз
задает вопросы. Доктор объясняет.
Я наблюдаю за лицом маркиза, на котором написано любопытство.
Мы едем в Рим. Маркиз представляется как граф де Мезан, а Анну-Проспер
называет своей женой. Я - Картерон,
д'Арман и сеньор Кирос. Анна-Проспер говорит мне:
- Мы вернемся в Савойю, Латур. И там поселимся. Теперь я его жена. Мы
любим друг друга. Ты нам нужен.
Она сильно преувеличивает. По ее голосу слышно, что они уже надоели
друг другу. Сейчас их связывает только
похоть. Это приводит ее в отчаяние. Савойя занимает часть Западных Альп. На
востоке она граничит с Италией, на западе -
с департаментами Изер и Эн. Она принадлежит королю Сардинии. Мы едем по горным
дорогам в Шамбери - столицу
Савойи. Я и не подозревал, что воздух может быть так чист. Ночью, уже засыпая, я
подумал, что спать здесь нельзя:
сильно разреженный воздух может вызвать кислородную недостаточность, опасную для
мозга.
Мы снимаем дом у одного дворянина. Дом находится за пределами городской
стены. Я покупаю мебель,
драпировки и постельное белье в лавке текстильных товаров Ансара. От него же я
узнаю, где живет граф Рошет, сколько у
него слуг, кто его окружает. Оказывается, граф - младший сын очень богатых
родителей, но, если верить слухам,
большую часть своего состояния он уже проиграл.
Маркиза и Анну-Проспер не слышно. Страсть бросила их друг к другу и
переплела так, что они притихли. Эта
тишина не предвещала добра. Они никогда не покидали дома. Ни с кем не общались,
не считая болтливого историканатуралиста,
жившего в городской гостинице, и слуг. Еду они заказывали в
ближайшем трактире и ели, не разговаривая
друг с другом. Для всех они были графом и графиней де Мезан. Они жили так
незаметно, что иногда мне казалось, будто
их вообще не существует. По ночам они предавались страсти; я слушал звуки их
сладкого мучения.
Словно издалека, я уловил, что начались ссоры. Вскоре тишины как не
бывало.
Несколько недель спустя Анна-Проспер уехала. Маркиз заперся в своей
комнате. Я пошел в бордель и там плакал
в объятиях какой-то шлюхи.
Ночью я отправился к дому графа Рошета. Четвертого в моем списке.
Несколько часов я простоял, глядя на
неосвещенный дом. Утром оттуда вышли слуги. Я ждал, пока не увидел графа. Он был
худой и высокий. У него была
назначена встреча с местным адвокатом. Граф смотрел на адвоката с покорной,
немного заискивающей улыбкой
человека, который давно ждал чего-то, что, по его мнению, принадлежит ему.
Несмотря на высокий рост графа,
создавалось впечатление, будто собственное тело ему слишком велико. Когда он
скрылся в своем доме, мне уже было
ясно, как я с ним поступлю. Теперь я мог уйти.
Но я еще не раз возвращался туда, я потратил целую неделю, чтобы
разузнать все о занятиях графа. Он оказался
страстным ботаником-любителем. И выезжал в горы искать редкие цветы среди
альпийских известняков. Или совершал
долгие одинокие прогулки по зеленым долинам.
Свое раздражение, вызванное отъездом Анны-Проспер, маркиз срывает на
мне. Он бранит меня за любую мелочь.
Дает бессмысленные поручения. Наказывает, если мне не удается выполнить их так,
как ему хочется. У меня возникает
чувство, будто он следит за мной, догадываясь, что я задумал нечто, чего он не
может понять.
Теперь мне остается рассчитаться с графом.
На рассвете я пешком следую за графом. Он медленно едет верхом.
Останавливается и щурится на солнце.
Мозжечок у него твердый, а большие полушария значительно мягче.
(Рушфуко говорил, что центры животных
инстинктов расположены вокруг мозжечка, глубоко под полушариями. Центр боли тоже
должен находиться где-то там.) Я
работаю обстоятельно. Локализирую нервы. Пинцетом раздвигаю мозговые оболочки.
Проникаю скальпелем вглубь,
следуя за направлением нервных волокон. Очень осторожно, чтобы не повредить
ткань.
Нервы - это помощники и гонцы мозга. Их нелегко разглядеть, но без них
мозг всего лишь машина, которой
нельзя пользоваться.
Я произвожу вскрытие в долине. Мне кажется, что я нашел нерв, который
ведет к центру боли. Я работаю
осторожно и медленно, рассматриваю обнажившийся нерв. Я чуть не потерял его,
однако все-таки не потерял. Теперь
центр боли совсем близко. Начинает смеркаться. Мне не хочется думать об этом. Но
за час уже настолько стемнело, что
я допускаю ошибки. Торопиться нельзя. Надо работать точно. У меня сводит руку.
Нерв - это тропинка. Я нетерпеливо иду по ней. Сердце стучит.
Солнце давно скрылось. Скальпель рассекает ткань вокруг нерва,
перерезает ее и артерии.
Я лежу на спине на болотистой почве равнины. Влага проникает сквозь
рубашку. Надо мной темное облако.
Вскоре начинается дождь. Я чувствую капли на лице.
Бесконечно усталый, я иду через лес к дому моего господина.
Не думаю, чтобы кто-нибудь сумел понять, что я бросил. Охотник или
какой-нибудь любитель-ботаник, который
найдет на земле эти четыре столба, не поймет, что тут разыгралось. Скорее всего,
он примет их за ловушку на какогонибудь
крупного зверя. И, только дав себе труд раскопать болотистую почву, он
найдет останки человека. Еще он увидит
кучку золы, оставшейся от сгоревшей одежды графа. Может быть, он даже догадается
о смертельной боли, испытанной
кем-то на этом месте. Может быть, но вряд ли. Что касается меня, то говорить
больше не о чем. Расчет произведен. Но
мне не повезло.
Маркиз ведет себя странно. Он соверша
...Закладка в соц.сетях
