Жанр: Драма
Коллекционная вещь
...шлось простоять так весь день, что едва ли обогатит ее и
без того уникальный сексуальный опыт.
- Однажды я поимела целую семью. В Тунисе. Сестру. Брата. Мать. Отца. Тетю. Дядю.
Двоюродных братьев и сестер. Для полноты картины собиралась вдуть и дедушке - он был
еще хоть куда. Но у них в соседнем городе родственники жили. Где-то же надо поставить
точку, правильно?
- Недурно. Может, расскажешь в подробностях, чтобы было потом что вспомнить?
- Все они говорили одно и то же: "Только, пожалуйста, никому не рассказывай.
Обычно я такими вещами не занимаюсь".
- Любопытно - но не очень неприлично. А как насчет жизни в целом? Ты не приобрела
какой-нибудь сверхценный жизненный опыт, которым стоило бы поделиться?
- Сторонитесь оранжевоволосых мужчин с пистолетом.
- Что-то ты очень легкомысленно настроена. С чего бы это? Я ведь пытаюсь завести с
тобой серьезный разговор. Скажи, ты в чем-нибудь раскаиваешься?
- Нет. Ни в чем. Ошибки были, это верно, но раскаиваться мне не в чем.
- Плохо, когда ни о чем не жалеешь. Когда жалеешь, есть о чем подумать.
- А о чем жалеешь ты?
- Что не пристрелил двух щенков. Иду как-то домой после мокрого дела. Должен был
пристрелить одного типа, вхожу и говорю: "Лечь на пол!" А он мне: "У тебя пистолет не
настоящий". - "Настоящий", - говорю. Он запускает в меня ананасом - больно. Тогда я его
пристреливаю, и вот иду по улице, подходят ко мне эти два щенка и требуют денег. Одному
лет пятнадцать. А еще светло, да и полицейская видеокамера, смотрю, на крыше
установлена. В кармане у меня пистолет, я спокойно мог их обоих пристрелить, пустить
каждому по пуле промеж глаз и дальше идти. "А может, не стоит?" - говорю себе и отдаю
им деньги. И что ж ты думаешь? Они отвалили? Черта с два. Щенок номер один достает
складной нож, открывает его - сразу видно, впервые - и говорит: "Лижи мне ботинки". И
тут, представляешь, полицейская машина в двух шагах проезжает. "Давно надо было их
замочить", - думаю, но, с другой стороны, раз уж линия поведения избрана, надо ее
придерживаться. Тут мне приходит в голову, что кто-то, может, в окно сейчас выглянет и
увидит нож, а может, полицейская машина снова покажется, я и говорю: "Там, - говорю, -
видеокамера на крыше установлена". - "И что дальше?" - "Это ж улики". - "Улики? -
недоумевает. - И что твои улики докажут?" Не знаю, чему их только в школе учат. "Лижи
ботинки". Меня даже пот прошиб. Расстегиваю пиджак и демонстрирую ему пистолет.
"Если не уберешься, - говорю, - мозги тебе вышибу". - "Это у тебя не пистолет, - говорит. -
За кого ты меня принимаешь? Лижи мне ботинки, падла, работа у тебя, видать, не фонтан,
раз в кармане всего тридцатка". Когда имеешь дело с желторотыми, действовать надо, а не в
споры пускаться. Главное же, здравым смыслом не руководствоваться. Будь он
профессионалом, он прибрал бы мои денежки и исчез - и на здоровье! Отдал бы и не пикнул.
А здесь все наоборот: у него молоко на губах не обсохло, а я десятки людей на тот свет
отправил - и под его дудку пляшу. Вести себя тем не менее стараюсь разумно,
законопослушно, но тут его дружок, года на два старше, здоровенный амбал, подходит и
бьет мне по яйцам. Отбирает пистолет. Лежу, корчусь от боли, вижу
- мимо с кошелкой какая-то старушенция ковыляет. "Хоть бы она что сделала!" -
думаю. Берет пятнадцатилетний мою пушку и дважды стреляет. "Это ж стартовый
пистолет!" - говорит. Ничего себе стартовый - попадает в лобовое стекло полицейской
машины, которая в полумиле от нас проезжает. Машина резко тормозит и ныряет в переулок.
Потом пятнадцатилетний приставляет дуло к своему виску. Спускает курок. "Есть на свете
справедливость", - думаю. Нет, разряжен, пропади он пропадом! Вот и пришлось мне ему
ботинки лизать, пока он со своим дружком обсуждал, в какой паб им идти.
- А ты не раскаиваешься в том, что делаешь?
- Не особенно. Я ведь лишь сокращаю путь к смерти. Бессмертия я людей не лишаю.
Разве что на несколько лет жизнь им укорачиваю.
- В данном случае больше, чем на несколько.
- Брось ты. Тебе сколько? Тридцать? Тридцать два? Лучшее время, стало быть, позади.
Сейчас дорога под горку пойдет. Сиськи отправятся в долгое путешествие на юг. В этом
возрасте затащить в постель можно разве что оплывшего жиром бухгалтера - больше с тобой
никто не ляжет. Видишь, я спасаю тебя от самой безотрадной части жизни. Если разобраться,
я еще тебе одолжение делаю. Ты футболом, случайно, не интересуешься?
- Нет. А ты?
- Как тебе сказать, болею за "Манчестер юнайтед", а не за футбол.
- В смысле?
- Объясняю. Настоящий футбольный болельщик хочет смотреть футбольный матч -
восхищаться мастерством игроков, темпом, интригой. Я же хочу одного - чтобы
"Манчестер" выигрывал все матчи до одного со счетом десять-ноль. Даже если команда
противника вообще на поле не выйдет, я тоже возражать не буду. Хоть бы ее вообще не
было. Мне главное, чтобы "Манчестер" побеждал все команды на свете, побеждал снова и
снова. Со счетом десять-ноль. Чтобы приземлилась летающая тарелка, чтобы из нее вышли
одиннадцать гребаных инопланетян и чтобы моя команда их обула - десять-ноль. Чтобы
"Манчестер" был величайшей футбольной командой в истории космоса. Чтобы успех моей
команды затмил всю мировую историю. Чтобы "Манчестер юнайтед" ассоциировался у всех
со счетом десять-ноль.
- И ты ходишь на все их матчи?
- Нет. Ни на одной игре не был. Меня даже результат не особенно интересует.
- Почему?
- Потому что, когда они проигрывают, я расстраиваюсь. - Вы не поверите, но его пульс
учащается с шестидесяти девяти до ста ударов в минуту. - Да, расстраиваюсь
по-настоящему. - Пульс уже сто двадцать. Несколько раз ударяет кулаком в стену с такой
силой, что больно должно быть не только руке, но и стене. Разбивает об стену стул. Пульс
сто двадцать два. - Ничьи меня тоже не устраивают! - Пульс сто два.
Совершенство. Идеальный идеал. Совершенство, к которому стремишься. Или даже не
стремишься.
- Однажды мне пришла даже в голову мысль убрать какого-нибудь игрока из команды
противника, но разве бывает, чтобы молодой, богатый, здоровый и знаменитый олух взял и
покончил с собой?!
- Исключения всегда бывают.
- Не скажи, в самоубийство все равно бы никто не поверил. И потом, многие совали бы
в эту историю нос. Замочишь бухгалтера - и всем до лампочки. Да, кое-какие деньжата у
него водились, но кого ж это волнует? Деловые партнеры не принимают случившегося
близко к сердцу по той простой причине, что сами же киллера нанимали. Женам тоже по
большому счету плевать: деньги теперь выпрашивать не надо, появились виды на будущее,
заманчивые планы на отпуск, в доме стало просторнее, да и о том, какой фильм смотреть по
телевизору, тоже можно больше не спорить. А попробуй пришей футбольную звезду - шмон
пойдет такой, что ног не унесешь. Менеджеры, тренеры, болельщики. Да и дел у меня
хватает, но иногда, прости Господи, прямо руки чешутся. Особенно когда разрыв в очках
минимальный. Тут бы заодно и парочку судей на тот свет отправить.
Терминатор заставляет Никки лечь на спину, поднять ноги, развести их и опускает в
нее, как в чашку чая, несколько кусочков сахара.
- Я всегда спрашиваю человека, за кого он болеет, и, если оказывается, что за "Фулэм",
спуску ему не даю.
- То есть?
- Ехал я как-то в поезде с болельщиком "Фулэма". Поперек себя шире. Я бы, конечно,
все равно с ним разобрался, но фараонов, как назло, было в тот день больше, чем
пассажиров. Вот и пришлось мне два часа слушать, как он пьяные песни горланит да
похабные анекдоты травит. Слушай, подари мне что-нибудь на память - пару серег,
например.
Входит Роза.
- Ты должна была уехать в Бирмингем, - говорит Терминатор, помахивая пистолетом.
- Я заболела. - Розе понадобилось всего несколько секунд, чтобы оценить ситуацию и
понять, что посетитель - не очередной партнер Никки, которая всегда отличалась
извращенными сексуальными вкусами, а очередной наемный убийца. Если Роза
разочарована предсказуемостью увиденного, то Никки еще больше разочарована
непредсказуемостью: она ждала Тушу, а никак не Розу.
- Я тебя понимаю, ты действуешь по пословице: "Лучше в Эдем, чем в Бирмингем", но
мне ты этим только хлопот прибавляешь. Ладно, раздевайся, - вздыхает он.
Только две команды в истории отношений между мужчиной и женщиной
употреблялись чаще этой. Прямо скажем, наемные убийцы дурно воспитаны и в вашем доме
им делать нечего.
Смотрит на Никки:
- Ну-с, время идет... у тебя осталось пять минут. Ты знаешь, что делать. - Его пульс
учащается - восемьдесят четыре. Наконец-то его усилия будут вознаграждены. Никки
впервые получает доступ к интимным прелестям Розы, но, похоже, в данный момент они ее
интересуют не слишком. Роза раздевается - тоже без особого азарта: "Только этого еще не
хватало". По-моему, Никки надоело тянуть время и она собирается перейти в наступление.
Дверь выпрыгивает на середину комнаты. На пороге - Туша. Она совершенно
невозмутима. Терминатор, напротив, нервничает.
- Где ты была? - с упреком говорит ей Никки.
- Уж и чаю выпить нельзя, - отзывается Туша.
- Лучше поздно, чем никогда. Вышиби мозги из этого говноеда.
Терминатор все понял. Направляет дуло пистолета на Тушу, которая по-прежнему
совершенно неподвижна.
- Я ведь тебе говорила. А ты мне не верил, - ворчливо говорит Туша.
- Ничего ты мне такого не говорила, толстуха.
- Если в меня выстрелишь, победа будет за мной. Целься в голову - увидишь, что там
внутри.
Он стреляет ей в грудь, видит, что Туша никак на выстрел не реагирует, и выпускает
еще одну пулю - в голову. За мгновение до того, как Туша валится на пол, в небольшом
отверстии, которое проделала во лбу пуля, я замечаю зеленые обои.
Терминатор подходит и наклоняется над ней - ему любопытно, что Туша имела в виду.
Теперь, когда цель достигнута, вид у нее еще более отрешенный, чем при жизни. Она
добилась успеха? Это зависит от того, в чем заключалась ее цель. Пистолет, насколько я
понимаю, разряжен, и сейчас Никки наверняка поведет себя более агрессивно - чтобы не
сказать отчаянно.
Терминатор стоит ко мне лицом; Роза и Никки - спиной.
Пришел мой черед. Вообще-то я не люблю вмешиваться. В двадцатые доли секунды я
разрастаюсь до восьми футов в высоту и шести в ширину, переливаюсь всеми цветами
радуги и демонстрирую Терминатору то, на что не в состоянии взглянуть ни одно живое
существо, - его смерть. В результате он полностью теряет контроль над своими телесными
функциями; те отправления, которые не должны отправляться, отправляются, и наоборот.
Его пульс подскакивает до ста сорока трех, после чего падает безвозвратно, я же
уменьшаюсь в размерах и принимаю прежний - сугубо керамический - облик.
Роза опускается на пол и начинает плакать. Никки бросается к трупам.
- Она была права. - Никки пристально смотрит на голову Туши, силясь вникнуть в
происшедшее. - Мне нужен отдых. - Она звонит в полицию - не самой же покойников
выносить!
В Горгонскую вазу, которая стояла у Туши за спиной, угодили две пули, после чего на
нее рухнула сама Туша, поэтому восстановлению ваза, сколько бы клея и терпения на нее ни
ушло, не подлежит. Место ей теперь в лучшем случае в каком-нибудь третьесортном
провинциальном краеведческом музее. Хруст-хруст. Хруст черепков, на которые наступает
Никки, ласкает мой слух. Целых черепков остается все меньше и меньше. А теми, что
остались, займусь я. Со временем.
Откровенно говоря, судьба Горгонской вазы меня не сильно заботит, однако я должна
уговаривать себя, что это не так. Ведь без тайного недоброжелательства жизнь становится
пресной. Если никому не завидовать, не злобствовать, так и простоишь всю жизнь на полке -
ваза вазой.
Сюрприз
Роза замечает, что вещей Никки нет.
На этот раз, правда, отсутствуют только вещи Никки - все остальные на месте.
Мы провели неделю в коттедже - приходили в себя. Роза знает - меня пора отдавать.
Она даже подумывала меня купить, но Мариусу я так нужна, что с ним наверняка не
сторгуешься. Придется теперь ждать, пока он отдаст концы. Десять лет? Двадцать? Ждать,
думаю, придется долго: от одной мысли, что его родные и близкие, пока он жив, не получат
ни гроша, Мариус будет чувствовать себя молодым и крепким: "Я дурно пахну, еле хожу,
все на свете забываю - а вы вокруг меня пляшете". Но Роза готова ждать - столько, сколько
понадобится.
Отъезд Никки, как видно, не удивил и не огорчил Розу. Хуже по крайней мере не будет.
Пройдет какое-то время, прежде чем она хватится своего красного белья. О причинах
пропажи можно лишь догадываться. Не потому ли оно украдено, что всех нас больше всего
привлекает не дающееся в руки? Не потому ли, что наше воображение может предложить
нам такие лакомства, которых у жизни сроду не было? Никки достаточно умна, чтобы
понимать и то и другое.
Приезжает аукционистка, и меня увозят.
- Как дела на любовном фронте? - спрашивает она у Розы уже в дверях.
- Безоговорочная капитуляция.
На улице мы останавливаемся - аукционискта роется в сумочке в поисках ключей от
машины, и я - в отличие от нее - слышу, как в Розиной квартире звонит телефон. Вероятно,
это Табата, потому что слышно, как Роза говорит: "Я сдаюсь" и "Что ты делаешь в
полицейском участке в Баттерси? Берешь его на поруки?".
Рядом паркуется машина. Забита вещами. Кто-то, видимо, переезжает с квартиры на
квартиру.
За задним стеклом книги по зоологии - толстые, дорогие фолианты, предназначенные
для узких специалистов. Монографии о джинтамунгах, вопилкарах и прочих представителях
животного мира Австралии. Туристский реквизит. Видеокассеты. Из машины с энергией
человека, начинающего новую жизнь, выпрыгивает мужчина. Высокий, смуглый -
подводное плавание, блуждания по джунглям. Волосы черные, густые - загляденье!
Попрыгунчик.
В этот раз Никки ничего с собой не забрала только по одной причине: она не
испытывала недостатка в средствах, ибо продала Розину квартиру.
Никки исчезла. Вместе со своей мечтой. Мечту трудно убить. Проблеск нового старта
прекрасен, уверенность, что будущее не повторит прошлого, для большинства несгибаема.
Роза владела квартирой единолично, о чем неопровержимо свидетельствовал лежащий в
ящике стола документ. Странно, что Никки первой пришло в голову продать чужую
квартиру. Почему-то считается, что если продаешь квартиру, то обязательно свою. Часто и
подолгу отсутствуя, Роза предоставила Никки отличную возможность стать Розой. Сейчас
чек наверняка уже обналичен, и Никки может смело платить по счетам, превращаясь из
обманывающей в обманываемую.
Прогноз: она вернется - совершенно неожиданно для себя самой - в Маркет-Харборо и
замкнет круг - закончит жизнь там, где ее начала. От въезда в Маркет-Харборо до выезда из
Маркет-Харборо - дистанция длиной в жизнь.
Волосы и глаза у Попрыгунчика - такие же, как у Швабры, а губы - как у дочки
художника. Стало быть, в конце концов они все же соединились. Мне кажется, я видела его
лицо в Розиной памяти. Смутно, но видела. Он взлетает вверх по ступенькам и открывает
дверь ключом, который раньше принадлежал Никки. Судя по очертаниям его спортивной
сумки, в ней - замороженная игуана. Скромных размеров.
В эту минуту мы садимся в машину, и мне слышно только, как он говорит "привет", не
слишком задумываясь над тем, что застает у себя в квартире хорошенькую полураздетую
молодую женщину, которую он вроде бы где-то видел. Еще бы он задумывался - ведь у него
в руках столько вещей. От произнесенного им слова все ее чувства оживают вновь. Это
слово выстреливает ей прямо в сердце, и в первый момент она даже не понимает, что теперь
все позади. Роза молчит: переступающие через порог ее квартиры давно уже перестали
вызывать у нее эмоции - как положительные, так и отрицательные.
Прогноз: с этим человеком Роза будет препираться всю оставшуюся жизнь. Со
временем они будут говорить о Никки с теплым чувством - ведь только благодаря ей, этой
непревзойденной сводне, им есть теперь где вместе жить. И получать умопомрачительное
удовольствие друг от друга.
С годами он будет раздражать ее тем, что вечно опаздывает, а потом еще обвиняет в
опоздании ее, Розу. Когда они пойдут на свадьбу к Морковке, Роза останется недовольна
свадебным подарком, который поручено было купить ему. Он же, в свою очередь, придет в
бешенство оттого, какие она выбрала подсвечники, а также оттого, как непочтительно она
обходится с пауками.
Его не переспоришь.
Закладка в соц.сетях
