Жанр: Драма
Коллекционная вещь
...как будто это была труба, фанфара;
сжатый воздух вызвал так называемую эмболию, в результате чего сердце у нее
остановилось, как будто в порыве неистовой страсти.
- Он сыграл на ее губах какую-то конкретную мелодию?
- Мелодия никакого значения не имеет. Играй что хочешь, но не забудь: овладение
музыкальным мастерством требует регулярных упражнений и терпения. Терпение и труд все
перетрут. Да, кстати, у меня через месяц день рождения, а я, знаете ли, очень люблю гуся.
Он пошел в спальню к жене и впился ей между ног с невиданной страстью. Жена была
несколько смущена, однако страсть не утихала всю следующую неделю, и каждый раз ей
приходилось уговаривать мужа отвлечься и принять пищу. Все это время он с таким рвением
играл на ее половых органах, что в конце месяца отдал Богу душу.
- Не одна, так другой, - подытожил врач. - Жаль, что мне не достался гусь.
У-у-уф! Руки упали.
Но Роза по-прежнему смотрит на меня. Сон ее не берет - она поистине неутомима.
Женщинам сколько ни дай - все мало; то ли дело мужчины... У меня ассортимент историй
богатый, но каждый раз, когда Роза вслушивается, она все ближе и ближе к истине, и я
начинаю подозревать, что ее любовь к прошлому становится своего рода запоем. Прошлое,
будущее - все это туристические забавы; в отличие от них настоящее - это бедный
родственник Времени; за все несчастья в ответе оно одно.
Ее руки ложатся на меня. Вно-о-овь.
Яма
Она была помолвлена с самым крупным парнем в деревне. Он целыми днями избивал
парней поменьше, а когда ему это надоедало, подучивал одних парней расправляться с
другими:."Хук правой, апперкот левой, а теперь хватай его за яйца и посылай куда подальше,
а не то сам приду - ему хуже будет".
Еще он любил во всех самых красноречивых подробностях демонстрировать, что он
сделает со своей невестой, когда они останутся наедине, - так что по поводу первой брачной
ночи оснований для беспокойства у жителей деревни не было никаких. Он разгуливал по
улицам, виляя бедрами, и звучно чмокал языком, демонстрируя похоть. Смотреть на его
невесту не разрешалось никому. "Не хочу даже, чтобы кому-то пришло в голову подумать
такое, - говорил он, мучительно соображая, правильно ли он построил фразу. - Не дай Бог,
если кому-то придет в голову даже подумать о том, чтобы подумать такое". Пустозвон был
настолько глуп, что даже когда он говорил: "Полижи мне жопу" - слова эти воспринимались
собеседником совершенно буквально.
Его невеста была красива. А также благожелательна: она не могла поверить, что
будущий ее жених так уж плох; она была слишком благожелательна, чтобы жаловаться на
судьбу.
- Ты так красива, - говорил ей парень с членом невиданных размеров. Когда он
родился, повивальная бабка заметила: "Этот не женится никогда. С таким, как у него, - не
женятся". Все матери до одной уговаривали своих дочерей поиграть с ним - дочки же по
молодости лет не могли понять почему.
- Все женщины красивы, но некоторые лишь на несколько минут, - продолжал
Невиданный. - Это бывает ночью или когда никого нет поблизости. Тебе же повезло - ты
будешь красивой всегда, в любое мгновение своей жизни.
Благожелательная улыбнулась - комплимент ей был сделан очень умелый. А еще она
улыбнулась потому, что для такого комплимента нужно было обладать яйцами величиной с
гири. Ее улыбка вовсе не являлась приглашением к действию, но была столь
благожелательна, что воспринималась именно так.
- Я не могу смотреть на других девушек. А жаль - ведь многие из них очень хороши
собой, и потом, это было бы гораздо безопаснее. Видишь пару старых лошадей,
запряженных вместе? - И Невиданный показал на двух стоявших рядом тощих кляч. -
Видишь, как у них выпирают кости? Они измучены, истощены, обе в шорах - однако друг к
другу льнут. Жизнь у них удалась, потому что они неразлучны. Я хочу, чтобы и мы с тобой
были такими же, как эти две клячи.
Свою любимую Невиданный мог бы сравнить с простым, но непревзойденным в своей
простоте глиняным кувшином, который стоял поблизости. Он мог бы сравнить ее тело с
безупречным совершенством его форм, но этого не сделал. Вот она, печальная судьба
совершенства.
Благожелательная улыбнулась вновь, что явилось величайшим комплиментом,
неслыханным в этих местах за последние сто лет. Тайный воздыхатель был очень мил. В
качестве награды она хотела показать ему свои груди, но потом решила, что это было бы
несколько преждевременно.
- Я думал принести тебе цветы, но это было бы слишком просто, - сказал Невиданный.
(И всем заметно.) - Вместо этого я решил выкопать тебе самую глубокую яму на свете.
Она улыбнулась и спросила, что он имеет в виду, - в виду же он имел именно то, что
сказал.
Началась война. Война с теми, кто языком и внешностью был похож на жителей этой
деревни. Началась так внезапно, что не было времени торжественно отметить это событие.
Пустозвон, будущий хозяин жизни, нацепил военные доспехи, виляя бедрами и
недвусмысленно давая всем понять, на какие части тела Благожелательной он обратит по
возвращении особое внимание.
А Невиданный между тем каждый день по часу копал засохший, невспаханный, не
поддающийся орошению участок земли за деревней. Поначалу никто этого не замечал, но
когда он опустился в яму по плечи, вокруг собрался народ.
- Что это ты делаешь? - спросили его.
- Клад ищу, - последовал ответ. Некоторые поверили ему и несколько дней копали с
ним вместе - в основном, впрочем, для того, чтобы иметь возможность лихо сбрасывать свои
куртки в присутствии деревенских девушек.
- А ты уверен, что здесь закопан клад?
- Уверен, - отвечал Невиданный. Вскоре все его покинули, и он продолжал копать
свою яму один.
А война между тем продолжалась. Враждующие армии никак не могли встретиться.
Они преследовали друг друга в горах, сбивались с пути, путали одну долину с другой, одну
реку с другой, обгоняли друг друга, в кромешной тьме не замечали одна другую, атаковали и
разбивали наголову другие армии, которые не имели к ним ровным счетом никакого
отношения, попадали под снежные заносы и по-прежнему не замечали друг друга; прошел
даже слух, что два генерала, возглавлявшие враждующие армии, не торопились вернуться
домой, ибо дома их - при полном их попустительстве - пилили жены. Иногда вырезались
целые деревни, но делалось это без особой жестокости; случалось даже, пытали до смерти
пленных, но лишь когда те слишком много знали; совершались самые невероятные
открытия, как, например, жонглирующие горностаи.
И вот наконец состоялось решающее сражение. Все сходились на том, что это было
одно из лучших сражений, когда-либо имевших место, гораздо, гораздо лучше тех, которые
давали и которыми кичились их отцы, а также тех, которые еще предстояло дать. За свою
невиданную жестокость Пустозвон удостоился долгих, продолжительных аплодисментов во
вражеском стане.
Возвращаясь домой поздно ночью, шагая по местам, которые он знал с колыбели,
мечтая об утехах первой брачной ночи, поигрывая боевой наградой - позолоченным членом
в ножнах (на которых было выбито: НА ЧТО ТЫ СМОТРИШЬ?) - и по-прежнему страдая
зубной болью, Пустозвон не заметил вырытой у него на пути двадцати футовой ямы, рухнул
в нее и сломал себе шею.
Жители деревни, конечно, расстроились, но не слишком, поскольку новой войны в
ближайшее время не предвиделось. Большей ямы, чем та, которую вырыл Невиданный,
никому еще лицезреть не приходилось. Невиданный между тем женился на
Благожелательной, и свидетельством их семейного счастья стали громогласные женские
крики, которые разносились ночью по деревне и вызывали одинаково бурный восторг у
женатых и холостых.
Впрочем, счастье молодоженов было недолгим - однажды ночью на деревню пролился
дождь из замороженных игуан и уничтожил все живое.
В яме образовалось небольшое озеро, и в округе еще долго говорили, что, если
влюбленные выкупаются в этом озере вместе, они всю жизнь будут жить в счастье и в
достатке.
Руки па-а-адают.
Роза засыпает, и ей снится озеро.
Что это такое?
Выспавшись, Роза выпрыгивает из постели, и мы присоединяемся к неким двубортным
костюмам, которые с недвусмысленно серьезным видом столпились вокруг неких монет.
Роза берет золотые монеты и трет их. Всего монет пятьдесят восемь. Она атрибутирует
монеты. Что будет дальше, я знаю заранее. Роза на минуту задумывается - и не потому, что
есть над чем, а потому, что набивает себе цену.
- Лидийские?! Не смешите меня, - изрекает она, выдержав длинную паузу, от которой
получает немалое удовольствие.
Самый старший двубортный костюм все это время с трудом сдерживает разочарование.
У него самый большой нос из всех, что мне доводилось видеть за последние сто семьдесят
два года, хотя, когда имеешь дело с носами, их следует, строго говоря, подразделять по весу
и объему ноздрей. Каждый из присутствующих удивляется про себя, как это ему удается, с
таким-то клювом, стоять с поднятой головой.
- Это вздор. Сущий вздор. Подобная оценка не выдерживает никакой критики.
Дедушка-костюм явно раздражен, но как бы низко ни оценивали собравшиеся уровень
Розиной экспертной оценки, дух приобретения уже вылетел в открытое окно. Понемногу в
комнате воцаряется сомнение. Роза открывает сумочку и вручает кипящему от негодования
дедушке-костюму свою визитную карточку, на которой - для меня это не секрет - значится
следующее:
Никакой рекламы. Никакой суеты. Оплата наличными. Экспертиза обсуждению не
подлежит.
- Это вам в качестве компенсации. Монеты изготовлены в течение последних двадцати
лет, а возможно, и десяти. - Роза роняет слова с уверенностью человека, который знает: по
крайней мере одну вещь она делает лучше, чем все остальные жители планеты, вместе
взятые.
Костюм помоложе наливается краской и отсчитывает Розе десять двадцатифунтовых
кредиток.
Мы возвращаемся домой. В дверях сталкиваемся с парой. Честные труженики, члены
спортивного клуба. Выходя, они вежливо нам улыбаются - Никки не сочла нужным нас
познакомить.
- Кто это? - интересуется Роза.
- Свидетели Иеговы.
- Что-то, я смотрю, они к тебе зачастили.
- Просто мне их жаль. Все их гонят, захлопывают у них перед носом дверь. Звонила
Элен, говорит, что ей нужна ваза.
Приезжает шофер Мариуса еще с одной вазой. Горгонской.
Что-то будет? Так всегда: можно сотни лет прожить, никого не видя, а потом все
собираемся в одном месте.
- Эту он уже купил, но хочет, чтобы вы на нее взглянули.
После этого шофер вручает Никки букет цветов:
- Хочу вас поблагодарить. Когда вы назвали его "куском засохшего кала", я нездешний
кайф словил. Надеюсь, если еще с ним встретитесь, что-нибудь в том же духе отмочите.
Роза задумывается - взгляд устремлен в никуда. Хочет все послать. Все и всех.
Наступает в жизни минута, когда хочется все бросить - либо потому, что того, чего раньше
хотелось, больше не хочется, либо потому, что знаешь: зря стараешься, либо потому, что
понимаешь: тебе это обойдется дороже, чем следовало бы, - и, несмотря на все это, ты
продолжаешь добиваться своего, и не оттого, что у тебя сильная воля, а оттого, что слабая,
оттого, что выхода нет.
Никки выходит в коридор и, встав на цыпочки, пытается вывернуть перегоревшую
лампочку - не из альтруистических соображений, а потому, что любит смотреться в висящее
в коридоре зеркало. Встает на стул, но она маленького роста, а потолок - высокого.
- Может, ты достанешь? - обращается она к Розе.
- Нет, для меня ведь это повод завести разговор с высокими мужчинами. Недавно я
брала стремянку, но уже вернула.
- Интересно, сколько нужно ангелов, чтобы сменить лампочку? - размышляет вслух
Никки, выходя на улицу и вызывая Тушу, которая без труда справляется с поручением. - Раз
уж ты здесь, могла бы и банку маринованной свеклы открыть.
- Ничего не получится, - заверяет их Роза.
- Еще как получится, - говорит Никки, протягивая Туше банку. Туша применяет силу,
способную гнуть монеты и подковы, но крышка не поддается. Зато сама банка - вместе с
содержимым - разлетается на мелкие кусочки.
- Я же говорила. Пустое дело. Я ведь приклеила крышку, чтобы Морковка не
добралась. Вы бы выпили чаю, Туша, или просто посидели.
- Благодарю, мне и на улице неплохо, - говорит Туша и, повернувшись к Никки,
спрашивает: - Ну как, дела пошли на лад?
- Ага. Супер, - отзывается Никки, закрывая за Тушей дверь.
- Почему ты не уговорила ее остаться? - интересуется Роза.
- Она свой кайф ловит. Пускай сидит себе в машине, если ей нравится. Такое хобби
много денег не стоит.
- Расскажи, как вы познакомились.
- В супермаркете. Мы стояли в очереди в кассу, и мои лимоны случайно попали ей в
корзину.
Истинное положение вещей: Никки - по девичьей забывчивости, надо думать, -
подложила свои лимоны в корзину к Туше. Украсть ведь можно все - от супермаркета до
лимона.
- Мы разговорились...
Истинное положение вещей: вступили в сексуальную связь высшего накала.
- ... и я иногда оставалась у нее ночевать.
Тут я вдруг поняла, что ситуация изменилась: раньше Никки засыпала Розу
нескромными вопросами, а теперь нескромные вопросы задает сама Роза. Только камни
хранят молчание, несмотря ни на что. К этому диалогу подобное соображение отношения не
имеет, однако истинность его очевидна.
- В этом были свои преимущества.
И немалые. Особенно принимая во внимание габариты партнерши.
Туша и Никки
- Однажды - тогда я жила у Туши - возвращаюсь я поздно вечером домой и вижу в
метро этого пидора: ищет, какую бы одинокую овечку трахнуть. Возвращаюсь, значит,
домой, устала как собака, залезаю в койку, выключаю свет и вырубаюсь. Просыпаюсь,
думаю, утро, но еще темно, чувствую, рядом со мной под одеялом кто-то лежит, дышит мне
в спину, тяжело дышит, а в комнате мужским одеколоном разит. Щетинистый подбородок
мне в шею упирается, пытаюсь прикинуть, кто бы это мог быть. Если Туша нас застукает,
думаю, нам обоим несдобровать. И тут гляжу на часы и вижу: спала-то я от силы минут
десять - значит, тот, кто ко мне в койку забрался, сделал это по собственному почину. Что
делать, ума не приложу: жар от него, как от печки, лежит, не спит и кайф ловит - знает ведь,
сучонок, что и я не сплю. Лежим мы так несколько минут; если раньше он тяжело дышал, то
теперь весь заходится. И вдруг приставляет мне к горлу кухонный нож. Думал, видно,
сначала так меня раскочегарить, не получилось - вот и решил припугнуть. Сомневаюсь,
правда, что он бы этим ножом воспользовался. Развел мне ноги, только мы за дело собрались
взяться, как входит Туша - с работы вернулась.
А он, гаденыш, даже ухом не повел, представляешь? Это-то ее из себя и вывело. Вижу,
он пялится на нее, а сам думает: "Такую я еще ни разу не драл". "Раздевайся", - говорит и
ножом замахивается. Вот и пришлось Туше сломать ему руку выше локтя - с тех пор, как
она вышибалой работала, она так всегда поступала. "Шарахнешь по кумполу, - объясняла
она мне, - тебя потом по судам затаскают. А руку сломаешь - и все подумают, что в шутку".
А потом решила, что этого мало, и шарахнула его вдобавок головой об стену - да так, что в
стене трещина образовалась. И во второй бы раз врезала, да стенку, видать, пожалела.
Лежит мой насильник на полу, нюни распустил. "Полицию, - говорит,
- вызову". Я уж собиралась было дать ему ногой по голове или по яйцам, но тут Туша
хватает моток изоляции, затыкает ему пасть, ставит его раком, достает искусственный член,
здоровенный, лиловый, с прожилками, как настоящий, только раз в пять больше, - такой бы
на девичнике ох как пригодился! Достает, надевает и давай ему по полной программе
впаивать. Я думала, у него глаза на пол вывалятся. До самого утра его щучила; говорила мне
потом, что за эту ночь фунтов пятнадцать сбросила. Когда наутро полиция приехала, на него
смотреть было страшно.
Изнасилованный насильник - подобное в природе случается редко. Даже реже, чем
замороженные игуаны. В жизни бывает обычно иначе. Оттого-то эта история так
поучительна.
Роза берет меня к себе в постель. От меня она хочет не поучения, а экзотики. И я готова
развернуть перед ней эпическую пастораль, в которой задействованы самые экзотические
пейзажи. Ее руки ложатся на ме-е-еня...
Деревня, которой не было
В эту деревню не приходил никто.
Во всех остальных деревнях было что посмотреть. В одних собирали хороший урожай,
в других ткали красивые ковры. Деревня в низовьях реки была известна овощами
причудливой формы: морковью, похожей на ослика, пастернаком, который походил на
местного хозяина жизни и был ему преподнесен, за что хозяин жизни щедро дарителей
отблагодарил (хотя некоторые высказывали предположение, что скорее хозяин жизни
походил на пастернак, чем пастернак - на хозяина жизни), луком - вылитой парочкой,
сливающейся в любовном экстазе.
В деревне в верховьях реки имелись волк, который ездил верхом, сорока, которая пила
пиво; по слухам, были там даже горностаи, которых жители деревни научили жонглировать.
В деревне у подножия горы делали отвратительное вино, зато там жил человек по
кличке Зев. Зевом его прозвали потому, что он мог, причем в один присест, выпить любое
количество вина. Жители деревни попробовали было ему подражать, однако слегли,
наиболее же рьяные подражатели и вовсе расстались с жизнью. Пьяницы из соседних
деревень приходили помериться с ним силой, однако и они, выпив два бочонка,
отправлялись на тот свет. Люди более благоразумные платили за вино, которое он выпивал в
таких количествах, в надежде, что в конце концов он все же умрет. Разумеется, опорожнив
три-четыре бочонка подряд, он терял сознание, однако ассистенты укладывали его на спину,
вставляли ему в рот воронку и вливали в глотку вино, пока у наблюдавших за этим зрелищем
не кончались деньги.
(В качестве кратера или скифоса я немало времени провела в компании запойных
пьяниц и должна сказать, что Зев был, вне всяких сомнений, самым неисправимым
алкоголиком из всех, кого мне приходилось видеть, - а ведь, не забудьте, я жила в то далекое
время, когда к винограду и ячменю относились как к самым обыкновенным продуктам
питания. Остается только пожалеть, что у такого талантливого исполнителя была такая
непритязательная, деревенская публика. Я часто потом задумывалась над тем, был ли Зев
человеком, однако в дальнейшем мне были представлены куда более веские доказательства
того, что с пятнадцати лет начинают пить отнюдь не только инопланетяне.)
Практически в одиночку Зев потреблял все производившееся в деревне вино, в чем,
впрочем, не было ничего дурного, ибо в противном случае потребление вина было бы более
чем скромным - ведь о подобной невоздержанности не могут помыслить даже самоубийцы.
Кончилось тем, что однажды, в неурожайный год, Зев, метавшийся в поисках выпивки и
испытывавший непередаваемые муки абстиненции, скончался по пути в другую деревню.
Пока же Зев был в расцвете сил, число посетителей неудержимо росло, что давало деревне
немалый доход, и время от времени, когда удавалось установить, что у посетителя нет
богатых, влиятельных и мстительных родственников, жители деревни от нечего делать
пытали и убивали его, останки же использовали в качестве удобрений.
Жители деревни, где не было ни причудливой формы овощей, ни жонглирующих
горностаев, а также самого горького пьяницы в истории виноделия, собирались по вечерам
после трудов праведных и, прежде чем отойти ко сну, жаловались друг другу на то, что о них
никто не судачит, что у них совсем не бывает посетителей и - тем более - возможности над
посетителями поизмываться.
- Надо что-то предпринять, чтобы стать интереснее.
- Нет, сначала надо стать интересными, а уж потом думать, как стать еще интереснее.
Каждый вечер они вели одни и те же разговоры, и совершенно разные люди твердили
одно и то же. И вот однажды вечером уродливая нищенка из соседней деревни, которая
вышла замуж за главного тамошнего буяна, ибо считала, что даже нищенствовать веселее в
соседней деревне, чем в собственной, предложила собравшимся:
- Может, что-нибудь все-таки предпримем?
Все молчали. Молчали потому, что своих мыслей у жителей деревни никогда не было.
Но нищенка этого не знала, а потому продолжала:
- Почему бы нам, например, не начать бодрствовать ночью, а спать днем? Тогда бы мы
прославились как люди, живущие во мраке. О нас стали бы говорить, что мы в сговоре с
дьяволом.
Все молчали, на этот раз даже дольше обычного, ведь нищенка вмешалась в разговор,
который велся из вечера в вечер, и теперь никто не мог вспомнить, о чем же шла речь. На
обдумывание этой идеи у жителей деревни ушло полтора месяца, после чего они вдруг
сообразили, какое отличное предложение им сделано, ужасно обрадовались и немедленно
его приняли.
Десять дней жители деревни спали днем и бодрствовали ночью, однако продолжать
подобное существование было невозможно; люди то и дело наносили себе всевозможные
травмы, не могли вскопать как следует ни одной борозды; к тому же крестьяне из окрестных
сел, не вполне понимая, что происходит, забирались в деревню средь бела дня и уносили все,
что только можно было унести. В результате жители деревни вынуждены были вернуться к
привычному распорядку, однако их не покидало чувство гордости оттого, что о них
наконец-то заговорили.
- Что бы нам сделать такого, чтобы стать еще интереснее? - задавались они вопросом,
в приливе энтузиазма хлопая друг друга по спине, ведь теперь они были знамениты - и не
потому, что живут в темноте, а потому, что иногда живут в темноте, причем недолго и
именно тогда, когда этого ждешь от них меньше всего. Успех совершенно вскружил им
голову.
- Почему бы нам не поменять название деревни? - предложила нищенка после того,
как спустя полгода эйфория постепенно пошла на убыль. Она пришла к выводу, что ее жизнь
- коротка и безотрадна, а потому следует перебраться в деревню побольше: там ее жизнь
будет, понятно, столь же краткой и безотрадной, зато более веселой и разнообразной. Уехать
она решила на следующий же день.
В то время деревня эта называлась просто: "Деревня, которая не находится у подножия
горы и которой нет ни в низовьях реки, ни в ее верховьях" или, если еще проще, - "Деревня,
которой нет".
- Почему бы не назвать нашу деревню просто "Жопа с ручкой"?
- предложила нищенка.
- С чего бы это? - с недоверием переспросили односельчане.
- Потому что это смешно. Неужели вы сами не пошли бы в деревню, которая
называется "Жопа с ручкой"? Народ повалит, вот увидите, - будет кому спиртное продавать.
Жители деревни задумались, однако никому не пришло в голову возразить нищенке,
что с тем же успехом можно было бы дать деревне какое-нибудь громкое имя, например:
"Истина в последней инстанции", или "Колдовские чары", или "Место, лучше которого нет
на всем земном шаре", и при этом избежать позора.
На следующий день после того, как деревню назвали по-новому, нищенка уехала.
Посетителей и в самом деле заметно прибавилось, они приходили, хихикали, однако надолго
не задерживались, да и спиртное приобретали неохотно.
Кончилось, как всегда, тем, что явились мародеры. Начали они с того, что посадили на
кол двух переводчиков, которые на вопрос "Есть здесь что грабить?" ответили: "Жопу с
ручкой". Нищета потрясла мародеров. Они сожгли деревню дотла, заставили жителей целый
день бегать по горящим углям, после чего схватили местного нищего и пообещали, что
оставят его в живых, если тот собственными руками перережет глотки своим односельчанам.
- Давайте нож, - сказал нищий.
Ему вручили ложку.
- Что мне с ней делать?
- А ты подумай.
- На это уйдет много времени.
- Мы не торопимся.
Ложка была маленькой, жертвы - большими, криком кричала вся деревня, однако
мародеры особого внимания на экзекуцию не обращали: они не на шутку увлеклись
жонглирующими горностаями.
Табата землю роет
Такое впечатление, что у меня выросли ноги.
Роза всюду таскает меня с собой. Мы идем в гости к Табате, где меня оставляют в
спальне, похоронив под куртками, пальто, сумками и всевозможными запахами их
владельцев. Общаются гости на другом конце квартиры, так что даже мой острый слух не
может уловить в разноголосице подробности разговора, что, впрочем, нисколько меня не
волнует: вечером Роза опустит руки в мои мнемонические карманы, и я сделаю то же самое.
К несчастью, ничего развратного или непристойного в спальне не происходит, и через
несколько часов меня забирают.
Когда мы возвращаемся домой, Роза так счастлива и пьяна, что мне кажется, она сейчас
же отправится в царство Морфея, однако она ложится в постель, поворачивает голову ко мне
и кладет на меня руки.
Моя сегодняшняя история: "Корейцы, которые пытались съесть Китай, или Три брюха
против империи".
А вот ее история, которую, когда она засыпает, я читаю в ее памяти, как по книге.
- А я первым делом беру партнера за яйца, - говорит девица, вокруг которой собралось
почти все мужское общество; мужчины делают вид, что такого рода откровения - дело для
них привычное. Девица - типаж до боли знакомый. Вокруг таких, как она, всегда толчется
много мужчин, это тертые, ушлые люди, у которых хватает денег и досуга на массажные
кабинеты и коллекционные вина. Их костюмы изо всех сил стараются выглядеть как можно
более неброско, незаметно, однако носят такие костюмы люди, которые имеют дело с
шестизначными цифрами, а этого при всем желании не утаишь.
Роза ест авокадо и беседует с юристом в золотых очках. Лицо у юриста одутловатое - и
не от обжорства, а от жизни. Тяжелая челюсть свидетельствует о решительности и
самодовольстве. Весь вечер они перебрасываются молниеносными репликами, точно
пинг-понговым шариком, и, перепробовав все возможные блюда и темы, расстаются с
ощущением, будто знают друг друга с колыбели.
Мистер Челюсть (номер сорок тысяч сто девять) издевается над представителями
творческой элиты; Роза, в свою очередь, отпускает довольно банальные шуточки по адресу
законников. (Запомните, пристрелить законника - святое дело.) Сразу видно, Роза ужасно
волнуется: а вдруг он сделает что-то непоправимо гнусное или не откликнется на ее
предложение?! Когда же он за
...Закладка в соц.сетях
