Жанр: Драма
Последний магнат
...ы
сиротливо. Машина стала подыматься в гору, к ее дому; Кэтлин принялась
шарить в темноте за подушкой сиденья.
- Ты потеряла что-нибудь?
- Выпало, наверное, - сказала она, роясь в сумочке.
- Что именно?
- Конверт.
- Важное что-то?
- Нет.
Но когда подъехали к ее дому и Стар включил на переднем щитке
лампочку, они вдвоем сняли подушки сидений и снова поискали.
- Ну, да неважно, - сказала она, идя к веранде. - Мне бы нужен адрес
дома - не того, откуда едем, а того, где продюсер Стар живет.
- Адрес мой простой: Бель-Эр. Без номера.
- А где это?
- Бель-Эр - новый район застройки, у Санта-Моники. Но лучше позвони
мне на студию.
- Ладно... спокойной ночи, мистер Стар.
- "Мистер Стар"? - повторил он удивленно.
- Спокойной ночи. Стар, - кротко поправилась она. - Так лучше?
Он почувствовал, что его как бы слегка отодвигают.
- Ну-ну, - сказал он, не давая заразить себя этим холодком. Он глядел
на нее, чуть поводя головой вправо-влево - повторяя ее жест - и говоря без
слов: "Ты знаешь ведь, что у меня это не шутки". Она вздохнула. Он обнял
ее, она прильнула, на минуту снова стала полностью его. Прежде чем минута
погасла, Стар прошептал: "Спокойной ночи", повернулся и пошел к "род
стеру".
Он вел машину по извилистому спуску, вслушиваясь в себя - там словно
начиналась музыка, могучая, странная, властная, неизвестно чьего
сочинения, исполняемая впервые. Сейчас зазвучит тема - но музыка насквозь
нова, и он не сразу распознает приход темы. Она войдет, быть может,
клаксонами автомобилей с цветных, как фильмы, бульваров или приглушенной
дробью облачного барабана луны. Он напрягал слух, зная лишь, что уже
начинается - небывалая, милая сердцу и непонятная музыка. Знакомое,
избитое бессильно будоражить; эта же музыка до смятенья нова, такую музыку
не кончишь по старым нотам, если выключишь на середине.
А еще - и неотвязно, и смыкаясь с музыкой - была мысль о негре. Он
ждет теперь у Стара в кабинете, маячит с ведрами серебристой рыбы, а утром
будет ждать на студии. Негр не велит своим детям смотреть картины Стара.
Негр не прав, он подходит предвзято, и его надо как-то переубедить. Надо
сделать фильм, да не один, а десяток фильмов - и доказать ему, что он не
прав. Под влиянием слов негра Стар уже вычеркнул мысленно из планов четыре
картины, в том числе одну, намеченную к съемкам на будущей неделе. Стар и
раньше считал их не слишком актуальными, но сейчас взглянул на них глазами
негра и отверг как дрянь. И снова включил в свои планы трудноотстаиваемую
картину, которую бросил было на съедение волкам - Брейди, Маркусу и
прочим, - чтобы взамен добиться своего в другом пункте. Восстановил эту
картину ради негра.
Когда Стар подъехал к крыльцу, там загорелся свет, и слуга-филиппинец,
сбежав со ступенек, отвел машину в гараж. В кабинете Стар увидел список
телефонных звонков:
Ла Борвиц
Маркус
Гарлоу
Рейнмунд
Фербенкс
Брейди
Скурас
Флайшэкер и т. д Вошел филиппинец, держа в руке письмо.
- Из машины выпало, - сказал он.
- Спасибо, - сказал Стар - Я искал его.
- Будете сейчас картину смотреть?
- Нет, спасибо, - можешь идти спать. Письмо было адресовано Монро
Стару, эсквайру. Он удивился, хотел надорвать конверт, но вспомнил, что
она ведь искала это письмо - возможно, чтобы взять его обратно. Будь у нее
дома телефон, он бы позвонил сейчас, попросил разрешения вскрыть его. Он
повертел конверт в руках. Написано еще до встречи - забавно думать, что
так или иначе оно утратило силу, а интересно скорее как памятка о
пройденной стадии чувства.
Однако читать без позволения не годилось. Положив конверт рядом с
кипой сценариев, он взял из этой кипы верхний, раскрыл у себя на коленях.
Гордости его льстило, что он не поддался первому порыву, не прочел письма.
Это доказывало, что он и теперь не "теряет голову", как не терял голову в
отношениях с Минной, даже в самом начале. Они были царственной четой -
брак их был как нельзя более уместен. Минна всегда любила Стара, а перед
ее смертью нежность прорвалась и у него, хлынула и затопила
нежданно-негаданно. И любовь, которой он исполнился, переплеталась с тягой
к смерти: в мире смерти Минна была так одинока, что его тянуло уйти туда с
ней вместе.
Но он никогда не был безудержно "падок до баб", как его брат - того
вконец сгубила баба, вернее, целая серия баб. Монро же в юности испил это
однажды - и твердо отставил бокал. Совсем иная романтика влекла его разум
- вещи потоньше чувственных кутежей Подобно многим блестяще одаренным
личностям, он вырос ледяно равнодушным к сексу. Начал с полного неприятия,
нередко свойственного выдающимся умам, - чуть не двенадцатилетним еще
мальчиком сказал себе: "Смотри - это ведь все не то - непорядок, грязь -
сплошная ложь и липа" - и отмел от себя начисто, в решительном духе людей
его склада; но не очерствел затем, не осволочел, как большинство таких
людей, а окинул взглядом оставшуюся убогую пустыню и возразил себе: "Нет,
так нельзя". И обучил себя доброте, снисходительной терпеливости, даже
любовной привязанности.
Филиппинец внес вазы с орехами и фруктами, графин воды и пожелал
спокойной ночи. Стар занялся чтением сценариев.
Он провел за этим чтением три часа, время от времени приостанавливаясь
и делая правку в уме, без карандаша. Порой он отрывал глаза от страницы,
согретый какой-то мыслью, очень смутной, радостной. Мысль была связана не
со сценарием, а с чем-то иным, и каждый раз он целую минуту вспоминал, с
чем именно. С Кэтлин! И вспомнив это, взглядывал на конверт - славно было
получить от нее письмо.
В четвертом часу ночи у него туго запульсировало в затылке - сигнал,
что пора кончать работу Ночь таяла, а с ней отдалилась и Кэтлин, все
впечатленья о ней сплылись в один влекущий образ незнакомки, соединенной с
ним лишь хрупкой общностью двух-трех часов. И теперь уж вполне можно было
вскрыть конверт.
Дорогой мистер Стар.
Через полчаса я встречусь с Вами. А на прощание вручу Вам это письмо.
Знайте, что я выхожу замуж и виделась с Вами последний раз.
Мне следовало бы сказать Вам накануне вечером, но Вас это вчера как-то
мало заботило. А чудесный день сегодня было бы глупо омрачать этой вестью
и смотреть потом, как угасает Ваш интерес ко мне. Пусть лучше он погаснет
сразу - когда прочтете это письмо. К тому времени Вы уж из общения со мной
поймете, что я не более как Мечта Мелкоплавающего и сама мелко плаваю (Я
только что услышала это выражение от моей вчерашней соседки по столу, она
утром зашла ко мне на часок. По ее мнению, все на свете мелко плавают -
кроме Вас. По-видимому, она хочет, чтобы я сообщила Вам ее слова. Вы уж
дайте ей роль, если можно.)
Я очень польщена тем, что человек, окруженный таким множеством
красивых женщин... не умею кончить фразу, но Вы поймете, что я хочу
сказать. А теперь надо ехать на свидание с Вами, не то опоздаю. Всего Вам
самого хорошего.
Кэтлин Мур.
Первым чувством Стара был какой-то испуг; затем в мозгу мелькнуло, что
письмо утратило силу - она ведь хотела даже взять его обратно. Но тут он
вспомнил, что, расставаясь, Кэтлин назвала его "мистер Стар" и спросила
адрес, - и уже, наверно, написала новое прощальное письмо. Его - вопреки
всякой логике - покоробило ее равнодушие ко всему, что случилось потом. Он
перечел письмо и понял, что Кэтлин просто не предвидела такого оборота
отношений. Однако, прощаясь, она решила все-таки оставить письмо в силе, -
принизив значение случившегося между ними, отмахнувшись от того, что
чувствами ее владел сегодня безраздельно он, Стар. Но он и этой
безраздельности уже сейчас не верил, повторяя в памяти ход встречи, и
ореол ее померк. Дорогу, шляпку, музыку, да и само письмо - все сдуло
прочь, как лоскуты толя с недостроенных стен его дома. И Кэтлин ушла,
забрав с собою жесты, тихие движенья головы, крепко сбитое, бодрое тело,
босые ноги во влажном песке и прибое. Небеса полиняли, поблекли, дождь с
ветром уныло захлестали по песку, смывая серебряную рыбешку обратно в
море. Миновал еще один обычный день, и не осталось ничего, кроме кипы
сценариев на столе.
Он пошел к себе наверх. На повороте лестницы Минна снова умерла; он
шагал по ступенькам, забывая ее горестно, тоскливо. Перед ним простерся
пустой этаж, где за дверями не было живых и спящих. Сняв галстук, сняв
туфли, он сел на край постели. Черта подведена, только еще что-то
мерещилось неконченое. И он вспомнил; ее машина до сих пор на стоянке у
отеля. Он завел будильник, отводя шесть часов сну.
Переключаю рассказ опять на первое лицо. Последить теперь за моими
действиями будет, я думаю, очень любопытно, потому что этого эпизода я
стыжусь. А о постыдном обычно бывает интересно читать.
Когда я на балу послала Уайта разузнать о девушке, танцевавшей со
Старом, Уайт ничего у Марты Додд не выяснил, - а для меня это внезапно
стало главным интересом в жизни. И я справедливо решила, что Марта Додд -
бывшая звезда - тоже непременно станет дознаваться о той девушке. Сидеть
бок о бок с предметом восхищенья коронованных особ, с кандидаткой во
властительницы нашего кинокняжества - и не знать даже, как ее зовут!
Я была малознакома с Мартой и не стала обращаться к ней прямо: вышло
бы слишком прозрачно. Взамен я поехала в понедельник на студию и зашла к
Джейн Мелони.
Мы с Джейн были друзья. Я привыкла смотреть на нее, как ребенком
смотришь на домочадцев. Что она сценаристка, я всегда знала, но в детских
глазах сценаристы и секретари были одно и то же, только от сценаристов
обычно пахло коктейлями и сценаристов чаще приглашали обедать. А говорили
о них тем же тоном, что и о секретаршах. Исключение составляла
разновидность, именуемая драматургами и наезжавшая с Востока. К
драматургам относились с уважением. Но если они застревали надолго на
студии, то опускались туда же, что и прочие, - в разряд низших служащих.
Рабочая комната Джейн была в "старом сценаристском корпусе". На каждой
киностудии есть такой тюремный ряд каморок, которые остались со времен
немого кино и до сего дня оглашаются страдальческими стонами заточенных
там поденщиков и лодырей. У нас в ходу был анекдот о том, как
новичок-продюсер посетил эти скорбные кельи и вслолошенно позвонил затем в
дирекцию: "Чего они сидят там?" - "Это сценаристы, писатели наши". -
"Хороши писатели. Я минут десять следил за этими писателями - двое совсем
ни строчки не написали".
Джейн сидела за своей машинкой, торопясь достучать что-то до
обеденного перерыва. Я не стала от нее таиться.
- Представьте, у меня соперница. Причем темная лошадка. Даже как ее
зовут, не могу выяснить.
- Неужели? - сказала Джейн. - Что ж, мне известны некоторые детали.
Мне рассказывал кто-то.
"Кто-то" - ее племянник, конечно, Нед Соллинджер, рассыльный Стара.
Нед был ее гордостью и надеждой. Джейн послала его учиться в Нью-йоркский
университет, и он там профутболил три общеобразовательных года в
университетской команде. Стал затем учиться на медицинском факультете, но
тут его отвергла девушка, и он иссек из женского трупа самую его
неафишируемую часть и послал той девушке. Зачем? - его спросите. В раздоре
с миром и судьбой он снова начал восхождение со дна жизни и все еще
обретался на донышке.
- Что же вам о ней известно? - спросила я Джейн.
- Встретились они в ночь землетрясения. Она упала в разлившееся озеро,
а он нырнул за ней и спас ей жизнь. А по чьей-то еще версии, она с балкона
у него прыгнула и сломала руку.
- Кто же она такая?
- С этим тоже связано забавное...
Зазвонил телефон, и я нетерпеливо стала дожидаться, когда кончится у
Джейн длинный разговор с Джо Рейнмундом. Он, видимо, решил по телефону
выяснить" какая ей цена как работнику и писала ли Джейн вообще
когда-нибудь киносценарии. Это она-то, живая свидетельница того, как
Гриффит впервые применил на съемках крупный план! Во все время разговора
Джейн тяжело вздыхала, мучительно ерзала, гримасничала в трубку, клала ее
к себе на колени, так что голос Рейнмунда был слышен еле-еле - и вела для
меня тихой скороговоркой репортаж:
- Что это у Рейнмунда - выдался часок безделья? Нечем убить время?..
Он уже десять раз у меня все это спрашивал... Я ему и письменно
докладывала...
А в трубку:
- Если сценарий уйдет к Монро, то не по моей вине. Я хочу довести дело
до конца. Она опять закрыла глаза в муке:
- Теперь распределяет роли... второстепенными занялся... назначает
Бадди Эбсена... Ему определенно делать нечего... Теперь ставит Уолтера
Дэвенпорта - путает его с Дональдом Криспом... раскрыл большой актерский
справочник, и слышно, как листает... Он с утра сегодня крупный деятель,
второй Стар, а мне, черт возьми, еще две сцены написать до перерыва.
Наконец Рейнмунд отлип или его оторвали от телефона. К нам вошел
официант с подносом для Джейн и кока-колой для меня - я в то лето
обходилась без ленча. Прежде чем заняться едой, Джейн отстукала еще фразу.
Любопытный у нее способ творчества. При мне как-то Джейн, на пару с одним
молодым человеком, сперла сюжет из "Сатердей ивнинг пост". Изменив
персонажей и прочее, они стали писать текст, пригоняя строку к строке, и
звучало это, разумеется, как и в жизни звучит, когда люди пыжатся быть
кем-то - остряками, джентльменами, храбрецами. Я хотела потом посмотреть,
что получилось на экране, но как-то пропустила этот фильм. Я любила Джейн,
как ребенок любит старую дешевую игрушку. Она зарабатывала три тысячи в
неделю, а мужья все попадались ей пьяницы, колотившие ее смертным боем. Но
сегодня я пришла с корыстной целью.
- Как же ее зовут? - опять спросила я.
- Ах да... - сказала Джейн. - Ну, потом он все дозванивался до нее и в
конце концов сказал секретарше, что фамилия не та вовсе.
- Он нашел ее тем не менее, - сказала я. - Вы с Мартой Додд знакомы?
- Не повезло бедной девочке в жизни! - воскликнула Джейн с готовым
театральным сочувствием.
- Пожалуйста, пригласите ее завтра в ресторан.
- Но, по-моему, она не голодает... У нее мексиканец...
Я объяснила, что действую не из благотворительных побуждений. Джейн
согласилась помочь. Она позвонила Марте Додд.
На следующий день мы сидели втроем в "Буром котелке" - действительно
буром и сонном кафе, приманивающем своей кухней сонливых клиентов. За
ленчем публика слегка оживает - подкрепившись, женщины принимают на пять
минут бодрый вид; но трио у нас получилось вяловатое. Мне следовало сразу
взять быка за рога. Марта Додд была девочка из сельских, так и
недопонявшая, что с ней произошло, и от прежней роскоши сохранившая только
блеклые тени у глаз.
Марта все еще верила, что звездная жизнь, которой она вкусила,
обязательно возобновится, а теперь всего лишь длинный антракт.
- У меня в двадцать восьмом году была прелесть, а не вилла, -
рассказывала нам Марта, - тридцать акров, с трассочкой для гольфа, с
бассейном, с шикарным видом. Весной я гуляла там по самое-мое в ромашках.
Я все мялась и кончила тем, что предложила ей зайти со мной к отцу.
Этим я наказывала себя за "скрытый умысел" и за стеснительность. В
Голливуде не принято стесняться и темнить, - это сбивает с толку. Всем
понятно, что у всякого своя корысть, а климат и так расслабляет. Ходить
вокруг да около - явная и пустая трата времени.
Джейн рассталась с нами в воротах студии, морщась от моего малодушия.
Марта была взвинчена до некоторой степени, не слишком высокой, -
сказывались семь лет заброса, - и шла в послушной и нервной готовности. Я
собиралась поговорить с отцом решительно. Для таких, как Марта, на чьем
взлете компания нажила целую уйму денег, ровно ничего потом не делалось.
Они впадали в убожество, их занимали разве что изредка в эпизодах.
Милосердней было бы сплавить их вообще из Голливуда... А отец ведь так
гордился мной в то лето. Приходилось даже одергивать его - он готов был
разливаться перед всеми об утонченном воспитании, вышлифовавшем из меня
бриллиант. Беннингтон - ах, ах, что за аристократический колледж! Я
уверяла его, что там у нас был обычный контингент прирожденных судомоек и
кухарок, элегантно прикрытый и сдобренный красотками, которым не нашлось
места на Пятой авеню всеамериканского секса. Но отца не унять было - прямо
патриот Беннингтона. "Ты получила все", - повторял он радостно. В это
"все" входили два года ученья во Флоренции, где я чудом уберегла
девственность, одна из всех пансионерок, - и первый бал, выезд в свет,
устроенный мне, пришлой, не где-нибудь, а в городе Бостоне. Что уж
говорить, я и впрямь была цветком доброй старой оптово-розничной
аристократии.
Так что я твердо рассчитывала добиться кое-чего для Марты Додд и,
входя с ней в приемную, радужно надеялась помочь и Джонни Суонсону,
ковбою, и Эвелине Брент, и прочим заброшенным. Отец ведь человек
отзывчивый и обаятельный - если забыть про впечатление от неожиданной
встречи с ним в Нью-Йорке; и как-то трогательно даже, что он мне отец.
Что ни говори, а - родной отец и все на свете для меня сделает.
В приемной была только Розмэри Шмил, она разговаривала по телефону за
столом другой секретарши, Берди Питере. Розмэри сделала мне знак присесть,
но, погруженная в свои розовые планы, я велела Марте подождать и не
волноваться, нажала под столом у Розмэри кнопку и направилась к дверям
кабинета.
- У вашего отца совещание, - крикнула Розмэри мне вслед. - То есть не
совещание, но нельзя...
Но я уже миновала дверь, и тамбур, и вторую дверь и вошла к отцу; он
стоял без пиджака, потный и открывал окно. День был жаркий, но не
настолько уж, и я подумала, что отец нездоров.
- Нет-нет, вполне здоров, - заверил он. - С чем явилась?
Я сказала ему с чем. Шагая взад-вперед по кабине- ту, я развила целую
теорию насчет Марты Додд и других бывших. Его задача - их использовать,
обеспечить им постоянную занятость. Отец горячо подхватил мою мысль,
закивал, засоглашался; давно не был он мне так мил и близок, как сейчас. Я
подошла, поцеловала отца в щеку. Его мелко трясло, рубашка на нем была
хоть выжми.
- Ты нездоров, - сказала я, - или ужасно взволнован чем-то.
- Нет, вовсе нет.
- Не скрывай от меня.
- А-а, это все Монро, - сказал он. - Чертов Мессия голливудский! Он
днем и ночью у меня в печенках.
- А что случилось? - спросила я, совсем уже не так ласково.
- Да взял моду вещать этаким попиком или раввинчиком - мол, делать
надо то, а того не надо. Я после расскажу - теперь я слишком расстроен. А
ты иди уж, иди.
- Нет, прежде успокойся.
- Да иди уж, говорю тебе!
Я втянула в себя воздух, но спиртным не пахло.
- Поди причешись, - сказала я. - Марта Додд сейчас войдет.
- Сюда? Я же от нее до вечера не избавлюсь.
- Тогда выйди к ней в приемную. Сперва умойся. Смени рубашку.
Преувеличенно безнадежно махнув рукой, он ушел в ванную комнатку. В
кабинете было жарко, окна с утра, должно быть, не отворялись, - потому,
возможно, он и чувствовал себя так, и я распахнула еще два окна.
- Да ты иди, - сказал он из-за двери ванной. - Я выйду к ней сейчас.
- Будь с Мартой как можно щедрей и учтивей, - сказала я. - Не кидай ей
крох на бедность.
И точно сама Марта отозвалась - протяжный тихий стон донесся
откуда-то. Я вздрогнула. И замерла на месте: стон послышался опять - не из
ванной, где был отец, и не из приемной, а из стенного шкафа в кабинете.
Как у меня хватило храбрости, не знаю, но я подбежала, открыла створки, и
оттуда боком вывалилась Берди Питерс, совершенно голая, - в точности как в
фильмах труп вываливается. Из шкафа дохнуло спертым, душным воздухом. В
руке у Берди были зажаты одежки, она плюхнулась на пол, - вся в поту, - и
тут вышел из ванной отец. Он стоял у меня за спиной; я, и не оборачиваясь,
знала, какой у него вид - мне уже случалось заставать его врасплох.
- Прикрой ее, - сказала я, стягивая плед с кушетки и набрасывая на
Берди. - Прикрой!
Я выскочила из кабинета. Розмэри Шмил взглянула на меня, и на лице ее
выразился ужас. Больше уж я не видела ни ее, ни Берди Питерс. Когда мы с
Мартой вышли. Марта спросила: "Что случилось, дорогая?" И, не дождавшись
ответа, утешила: "Вы сделали все, что могли. Наверно, мы не вовремя
явились. Знаете что? Давайте-ка съездим сейчас к очень милой англичанке.
Знаете, с которой Стар танцевал в "Амбассадоре".
Так, ценой краткого погруженья в семейные нечистоты, я добилась
желаемого.
Мне плохо запомнился наш визит. Начать с того, что мы не застали ее.
Сетчатая дверь дома была незаперта. Марта позвала: "Кэтлин!" - и вошла с
бойкой фамильярностью. Нас встретила голая, гостинично-казенная комната ,
стояли цветы, но дареные букеты выглядят не так. На столе Марта нашла
записку: "Платье оставь. Ушла искать работу. Загляну завтра".
Марта прочла ее дважды, но записка была адресована явно не Стару; мы
подождали минут пять. Когда хозяев нет, в доме тихо по-особому. Я не в том
смысле, что без хозяев все должно скакать и прыгать - но уж как хотите, а
впечатление бывает особой тишины. Почти торжественной, и только муха
летает, не обращая на вас внимания и заземляя эту тишь, и угол занавески
колышется.
- Какую это она ищет работу? - сказала Марта. - Прошлое воскресенье
она ездила куда-то со Старом.
Но мне уже гнусно было - вынюхивать, выведывать, стоять здесь. "И
правда, вся в папашу", - подумала я с омерзением. И в настоящей панике
потащила Марту вон на улицу. Там безмятежно сияло солнце, но у меня на
сердце была черная тоска. Я всегда гордилась своим телом - все в нем
казалось мне геометрически, умно закономерным и потому правильным. И хотя,
наверно, нет такого места, включая учреждения, музеи, церкви, где бы люди
не обнимались, - но никто еще не запирал меня голую в душный шкаф среди
делового дня.
- Допустим, - сказал Стар, - что вы пришли в аптеку...
- За лекарством? - уточнил Боксли.
- Да, - кивнул Стар. - Вам готовят лекарство - у вас кто-то близкий
находится при смерти. Вы глядите в окно, и все, что там сейчас вас
отвлекает, что притягивает ваше внимание, - все это будет, пожалуй,
материалом для кино.
- Скажем, происходящее за окном убийство.
- Ну, зачем вы опять? - улыбнулся Стар, - Скажем, паук на стекле ткет
паутину.
- Так, так - теперь ясно.
- Боюсь, что нет, мистер Боксли. Вам ясно это применительно к вашему
искусству, но не к нашему. Иначе б вы не всучивали нам убийства, оставляя
паука себе.
- Пожалуй, мне лучше откланяться, - сказал Боксли. - Я не гожусь для
кино. Торчу здесь уже три недели попусту. Ничего из предложенного мной не
идет в текст.
- А я хочу, чтобы вы остались. Но что-то внутри у вас не приемлет
кино, всей манеры кинорассказа...
- Да ведь досада чертова, - горячо сказал Боксли. - Здесь вечно
скованы руки...
Он закусил губу, понимая, что Стар - кормчий - не на досуге с ним
беседует, а ведя корабль трудным, ломаным курсом в открытом море, под
непрестанным ветром, гудящим в снастях. И еще возникало у Боксли
сравнение: огромный карьер, где даже свежедобытые глыбы мрамора
оказываются частями древних узорных фронтонов, несут на себе полустертые
надписи..
- Все время хочется остановиться, переделать заново, - сказал Боксли.
- Беда, что у вас здесь конвейер.
- От ограничений не уйти, - сказал Стар. - У нас не бывает без этих
сволочных условий и ограничений. Мы сейчас делаем фильм о жизни Рубенса.
Предположим, вам велят писать портреты богатых кретинов вроде Пата Брейди,
Маркуса, меня или Гэри Купера - а вас тянет писать Христа! Вот вам и опять
ограничение. Мы скованы, главное, тем, что можем лишь брать у публики ее
любимый фольклор и, оформив, возвращать ей на потребу. А остальное все -
приправа. Так не дадите ли вы нам приправы, мистер Боксли?
И пусть Боксли будет сердито ругать Стара, сидя вечером сегодня с
Уайли Уайтом в ресторане "Трокадеро", но он читал лорда Чарнвуда и
понимал, что, подобно Линкольну, Стар - вождь, ведущий долгую войну на
много фронтов. За десять лет Стар, почти в одиночку, резко продвинул
кинодело вперед, и теперь фильмы "первой категории" содержанием были шире
и богаче того, что ставилось в театрах. Художником Стару приходилось быть,
как Линкольну генералом, - не по профессии, а по необходимости.
- Пойдемте-ка со мной к Ла Борвицу, - сказал Стар. - Им сейчас очень
нужна приправа.
В кабинете Ла Борвица было накурено, напряжено и безысходно. Два
сценариста, секретарь-стенографистка и притихший Ла Борвиц так и сидели,
как их оставил Стар три часа назад. Стар прошелся взглядом по лицам и не
увидел ничего отрадного. Как бы склоняя голову перед неодолимостью задачи,
Ла Борвиц произнес:
- У нас тут слишком уж много персонажей, Монро.
Стар фыркнул несердито.
- В этом-то и суть фильма.
Он нашарил в кармане мелочь, взглянул на люстру, висящую на цепочках,
и подбросил вверх полдоллара; монета, звякнув, упала в чашу люстры. Из
горсти монеток Стар выбрал затем четвертак.
Ла Борвиц уныло наблюдал; он знал привычку Стара подбрасывать монеты и
знал, что сроки истекают. Воспользовавшись тем, что в эту минуту никто на
него не смотрел, Ла Борвиц вдруг вскинул руки, укромно покоившиеся под
столом, - высоко взметнул ладони в воздух, так высоко, что, казалось, они
оторвались от запястий, и снова поймал, опустил, спрятал. После чего Ла
Борвиц приободрился. К нему вернулось самообладание.
Один из сценаристов тоже вынул из кармана мелочь; затем согласовали
правила игры. "Монета должна упасть в люстру, не задев цепочек. А то, что
упало задев, идет в добычу бросившему чисто".
Игра продолжалась минут тридцать, участвовали все, кроме Боксли - он
сел в сторонке и углубился в сценарий - и кроме секретарши, которая вела
счет выигрышам. Она прикинула кстати суммарную стоимость времени,
потраченного четырьмя участниками на игру, - получилась цифра в тысячу
шестьсот долларов. В конечном итоге в победители вышел Ла Борвиц: выиграл
пять долларов пятьдесят центов. Швейцар принес стремянку и выгреб монеты
из люстры.
Вдруг Боксли громко заговорил:
- При таком сценарии фильм шлепнется.
- Что-что?
- Это не кинематограф.
Они пораженно глядели на него.
...Закладка в соц.сетях
