Жанр: Драма
По эту сторону рая
...выглянул на улицу. - Вон, если
интересуешься, идет Лангедюк, а следом за ним и Хамберд.
Эмори вскочил и бросился к окну.
- Да, - сказал он, разглядывая этих знаменитостей, - Хамберд - сила, это сразу
видно, ну, а Лангедюк - он, видно, играет в неотесанного. Я таким не доверяю.
Любой алмаз кажется большим, пока не отшлифован.
- Тебе виднее, - сказал Керри, усаживаясь на место, - ведь ты у нас литературный
гений.
- Я все думаю... - Эмори запнулся. - А может быть, правда? Иногда мне так кажется.
Звучит это, конечно, безобразной похвальбой, я бы никому и не сказал, кроме
тебя.
- А ты не стесняйся, валяй отрасти волосы и печатай стихи в "Литературном", как
Д'Инвильерс.
Эмори лениво протянул руку к стопке журналов на столе.
- Ты в последнем номере его читал?
- Никогда не пропускаю. Это, знаешь ли, пальчики оближешь.
Эмори раскрыл журнал и спросил удивленно:
- Он разве на первом курсе?
- Ага.
- Нет, ты только послушай. О господи! Говорит служанка:
Как черный бархат стелется над днем!
В серебряной тюрьме белея, свечи
Качают языки огня, как тени.
О Пия, о Помпия, прочь уйдем...
- Как это, черт возьми, понимать?
- Это сцена в буфетной.
Напряжена, как в миг полета птица,
Лежит на белых простынях она;
Как у святой, к груди прижаты руки...
Явись, явись, прекрасная Куницца!
- Черт, Керри, что это все значит? Я, честное слово, не понимаю, а я ведь тоже
причастен к литературе.
- Да, закручено крепко, - сказал Керри. - Когда такое читаешь, надо думать о
катафалках и о скисшем молоке. Но у него есть и почище.
Эмори швырнул журнал на стол.
- Просто не знаю, как быть, - вздохнул он. - Я, конечно, и сам с причудами, но в
других этого терпеть не могу. Вот и терзаюсь - то ли мне развивать свой ум и
стать великим драматургом, то ли плюнуть на словари и справочники и стать
принстонским прилизой.
- А зачем решать? - сказал Керри. - Бери пример с меня, плыви по течению. Я-то
приобрету известность как брат Бэрна.
- Не могу я плыть по течению. Я хочу, чтобы мне было интересно. Хочу
пользоваться влиянием, хотя бы ради других, стать или главным редактором
"Принстонской", или президентом "Треугольника". Я хочу, чтобы мной восхищались,
Керри.
- Слишком много ты думаешь о себе. Это Эмори не понравилось.
- Неправда, я и о тебе думаю. Мы должны больше общаться, именно теперь, когда
быть снобом занятно. Мне бы, например, хотелось привести на июньский бал
девушку, но только если я смогу держать себя непринужденно, познакомить ее с
нашими главными сердцеедами и с футбольным капитаном, и все такое прочее.
- Эмори, - сказал Керри, теряя терпение, - ты ходишь по кругу. Если хочешь
выдвинуться - займись чем-нибудь, а не можешь - так не ершись. - Он зевнул. -
Выйдем-ка на воздух, а то всю комнату прокурили. Пошли смотреть футбольную
тренировку.
Постепенно Эмори склонился к этой позиции, решил, что карьера его начнется с
будущей осени, а пока можно, заодно с Керри, кое-чем поразвлечься и в стенах
"Униви 12".
Они засунули в постель молодому еврею из Нью-Йорка кусок лимонного торта;
несколько вечеров подряд, дунув на горелку у Эмори в комнате, выключали газ во
всем доме, к несказанному удивлению миссис Двенадцать и домового слесаря; все
имущество пьющих плебеев - картины, книги, мебель - они перетащили в ванную, чем
сильно озадачили приятелей, когда те, прокутив ночь в Трентоне и еще не
проспавшись, обнаружили такое перемещение; искренне огорчились, когда пьющие
плебеи решили обратить все в шутку и не затевать ссоры; они с вечера до рассвета
дулись в двадцать одно, банчок и "рыжую собаку", а одного соседа уговорили по
случаю дня рождения закатить ужин с шампанским. Поскольку виновник торжества
остался трезв, Керри и Эмори нечаянно столкнули его по лестнице со второго
этажа, а потом, пристыженные и кающиеся, целую неделю ходили навещать его в
больнице.
- Скажи ты мне, кто все эти женщины? - спросил однажды Керри, которому обширная
корреспонденция Эмори не давала покоя. - Я тут смотрел на штемпели - Фармингтон
и Добс, Уэстовер и Дана-Холл - в чем дело?
Эмори ухмыльнулся.
- Это все более или менее в Миннеаполисе. - Он стал перечислять: - Вот это -
Мэрилин де Витт, она хорошенькая и у нее свой автомобиль, что весьма удобно; это
- Салли Уэдерби, она растолстела, просто сил нет; это - Майра Сен-Клер,
давнишняя пассия, позволяет себя целовать, если кому охота...
- Какой у тебя к ним подход? - спросил Керри. - Я и так пробовал, и этак, а эти
вертихвостки меня даже не боятся.
- Ты - типичный "славный юноша", может, поэтому?
- Вот-вот. Каждая мамаша чувствует, что со мной ее дочка в безопасности. Даже
обидно, честное слово. Если я пытаюсь взять девушку за руку, она смеется надо
мной и не отнимает руку, как будто это посторонний предмет и к ней не имеет
никакого отношения.
- А ты играй трагедию, - посоветовал Эмори - Говори, что ты - неистовая натура,
умоляй, чтобы она тебя исправила, взбешенный уходи домой, а через полчаса
возвращайся - бей на нервы...
Керри покачал головой.
- Не выйдет. Я в прошлом году написал одной девушке серьезное любовное письмо. В
одном месте сорвался и написал: "О черт, до чего я вас люблю!" Так она взяла
маникюрные ножницы, вырезала "о черт", а остальное показывала всем
одноклассницам. Нет, это безнадежно. Я для них просто "добрый славный Керри".
Эмори попробовал вообразить себя в роли "доброго славного Эмори". Ничего не
получилось.
Настал февраль с мокрым снегом и дождем, ураганом пронеслась зимняя
экзаменационная сессия, а жизнь в "Униви 12" текла все так же интересно, хоть и
бессмысленно. Раз в день Эмори заходил поесть сандвичей, корнфлекса и картофеля
"жюльен" "У Джо", обычно вместе с Керри или с Алексом Коннеджем. Последний был
немногословный прилиза из школы Хочкисс, который жил в соседнем доме и, так же
как Эмори, поневоле держался особняком, потому что весь его класс поступил в
Йель. Ресторанчик "У Джо" не радовал глаз и не блистал чистотой, но там можно
было подолгу кормиться в кредит, и Эмори ценил это преимущество. Его отец
недавно провел какие-то рискованные операции с акциями горнопромышленной
компании, и содержание, которое он определил сыну, было хотя и щедрое, но
намного скромнее, чем тот ожидал.
"У Джо" было хорошо еще тем, что туда не заглядывали любознательные
старшекурсники, так что Эмори, в обществе приятеля или книги, каждый день ходил
туда, рискуя сгубить свое пищеварение. Однажды в марте, не найдя свободного
столика, он уселся в углу зала напротив другого студента, прилежно склонившегося
над книгой. Они обменялись кивками. Двадцать минут Эмори уплетал булочки с
беконом и читал "Профессию миссис Уоррен" (на Бернарда Шоу он наткнулся
случайно, когда во время сессии рылся в библиотеке); за это время его визави,
тоже не переставая читать, уничтожил три порции взбитого молока с шоколадом.
Наконец Эмори стало любопытно, что тот читает. Он разобрал вверх ногами заглавие
и фамилию автора "Марпесса", стихи Стивена Филлипса. Это ничего ему не сказало,
поскольку до сих пор его познания в поэзии сводились к хрестоматийной классике
типа "Мод, сойди в тенистый сад" Теннисона и к навязанным ему на лекциях
отрывкам из Шекспира и Мильтона.
Чтобы как-то вступить в разговор, он сперва притворно углубился в свою книгу, а
потом воскликнул, как бы невольно:
- Да, вещь первый сорт!
Незнакомый студент поднял голову, и Эмори изобразил замешательство.
- Это вы про свою булочку? - Добрый, чуть надтреснутый голос как нельзя лучше
гармонировал с большими очками и с выражением искреннего интереса ко всему на
свете.
- Нет, - отвечал Эмори, - это я по поводу Бернарда Шоу. - Он указал на свою
книгу.
- Я ничего его не читал, все собираюсь. - И продолжал после паузы: - А вы читали
Стивена Филлипса? И вообще поэзию любите?
- Еще бы, - горячо отозвался Эмори. - Филлипса я, правда, читал немного. (Он
никогда и не слышал ни о каком Филлипсе, если не считать покойного Дэвида
Грэма.5)
- По-моему, очень недурно. Хотя он, конечно, викторианец.
Они пустились в разговор о поэзии, попутно представились друг другу, и
собеседником Эмори оказался "тот заумный Томас Парк Д'Инвильерс", что печатал
страстные любовные стихи в "Литературном журнале". Лет девятнадцати, сутулый,
голубоглазый, он, судя по общему его облику, не очень-то разбирался в таких
захватывающих предметах, как соревнование за место в социальной системе, но
литературу он любил, и Эмори подумал, что таких людей не встречал уже целую
вечность. Если б только знать, что группа из Сент-Пола за соседним столом не
принимает его самого за чудака, он был бы чрезвычайно рад этой встрече. Но те
как будто не обращали внимания, и он дал себе волю - стал перебирать десятки
произведений, которые читал, о которых читал, про которые и не слышал, - сыпал
заглавиями без запинки, как приказчик в книжном магазине Брентано. Д'Инвильерс в
какой-то мере поддался обману и возрадовался безмерно. Он уже почти пришел к
выводу, что Принстон состоит наполовину из безнадежных филистеров, а наполовину
из безнадежных зубрил, и встретить человека, который говорил о Китсе без
ханжеских ужимок и в то же время явно привык мыть руки, было для него
праздником.
- А Оскара Уайльда вы читали? - спросил он.
- Нет. Это чье?
- Это человек, писатель, неужели не знаете?
- Ах да, конечно. - Что-то слабо шевельнулось у Эмори в памяти. - Это не о нем
была оперетка "Терпение"?
- Да, о нем. Я только что прочел одну его вещь, "Портрет Дориана Грея", и вам
очень советую. Думаю, что понравится. Если хотите, могу дать почитать.
- Ну конечно, спасибо, очень хочу.
- Может быть, зайдете ко мне? У меня и еще кое-какие книги есть.
Эмори заколебался, бросил взгляд на компанию из Сент-Пола - среди них был и
великолепный, неподражаемый Хамберд - и прикинул, что ему даст приобретение
этого нового друга. Он не умел, и так никогда и не научился, заводить друзей, а
потом избавляться от них - для этого ему не хватало твердости, так что он мог
только положить на одну чашу весов бесспорную привлекательность и ценность
Томаса Парка Д'Инвильерса, а на другую - угрозу холодных глаз за роговыми
очками, которые, как ему казалось, следили за ним через проход между столиками.
- Зайду с удовольствием.
Так он обрел "Дориана Грея" и "Деву скорбей Долорес", и "La belle dame sans
merci"6. Целый месяц он только ими и жил. Весь мир стал увлекательно призрачным,
он пытался смотреть на Принстон пресыщенным взглядом Оскара Уайльда и Суинберна,
или "Фингала О'Флаэрти" и "Альджернона Чарльза", как он их называл с
претенциозной шутливостью. До поздней ночи он пожирал книги - Шоу, Честертона,
Барри, Пинеро, Йетса, Синга, Эрнеста Доусона, Артура Саймонса, Китса, Зудермана,
Роберта Хью Бенсона, "Савойские оперы" - все подряд, без разбора: почему-то ему
вдруг показалось, что он годами ничего не читал.
Томас Д'Инвильерс стал сначала не столько другом, сколько поводом. Эмори виделся
с ним примерно раз в неделю, они вместе позолотили потолок в комнате Тома, обили
ее фабричными гобеленами, купленными на распродаже, украсили высокими
подсвечниками и узорными занавесями. Эмори привлекали в Томе ум и склонность к
литературе без тени изнеженности или аффектации. Из них двоих больше пыжился сам
Эмори. Он старался, чтобы каждое его замечание звучало как эпиграмма, что не так
уж трудно, если относиться к искусству эпиграммы не слишком взыскательно. В
"Униви 12" все это было воспринято как новая забава. Керри прочел "Дориана Грея"
и изображал лорда Генри - ходил за Эмори по пятам, называл его "Дориан" и делал
вид, что поощряет его порочные задатки и томный, скучающий цинизм. Когда Керри
вздумал разыграть эту комедию в столовой, к великому изумлению окружающих, Эмори
от смущения страшно обозлился и в дальнейшем блистал эпиграммами только при Томе
Д'Инвильерсе или у себя перед зеркалом.
Однажды Том и Эмори попробовали читать стихи - свои и лорда Дансэни - под
музыку, для чего был использован граммофон Керри.
- Давай нараспев! - кричал Том. - Ты не урок отвечаешь. Нараспев!
Эмори, выступавший первым, надулся и заявил, что не годится пластинка - слишком
много рояля. Керри в ответ стал кататься по полу, давясь от смеха.
- А ты заведи "Цветок и сердце", - предложил он. - Ой, не могу, держите меня!
- Выключите вы этот чертов граммофон, - воскликнул Эмори, весь красный от
досады. - Я вам не клоун в цирке.
Тем временем он не оставлял попыток деликатно открыть Д'Инвильерсу глаза на
пресловутую социальную систему, - он был уверен, что по существу в этом поэте
меньше от бунтаря, чем в нем самом, и стоит ему прилизать волосы, ограничить
себя в разговорах и завести шляпу потемнее оттенком, как любой ревнитель
условностей признает его своим. Однако нотации на тему о фасоне воротничков и
строгих галстуках Том пропускал мимо ушей, даже отмахивался от них, и Эмори
отступился - только наведывался к нему раз в неделю да изредка приводил его в
"Униви 12". Насмешники соседи прозвали их "Доктор Джонсон и Босуэлл".7
Алек Коннедж, чаще заходивший в гости, в общем относился к Д'Инвильерсу хорошо,
но побаивался его как "заумного". Керри, разглядевший за его болтовней о поэзии
крепкую, почти респектабельную сердцевину, от души наслаждался и, заставляя его
часами читать стихи, лежал с закрытыми глазами у Эмори на диване и слушал:
Она проснулась или спит? На шее
След пурпурный лобзанья все виднее;
Кровь из него сочится - и она
От этого прекрасней и нежнее...
- Это здорово, - приговаривал он вполголоса. - Это старший Холидэй одобряет. По
всему видно, великий поэт.
И Том, радуясь, что нашлась публика, без устали декламировал "Поэмы и баллады",
так что Керри и Эмори скоро уже знали их почти так же хорошо, как он сам.
Весной Эмори принялся сочинять стихи в садах больших поместий, окружающих
Принстон, где лебеди на глади прудов создавали подходящую атмосферу и облака
неспешно и стройно проплывали над ивами. Май наступил неожиданно быстро, и,
вдруг почувствовав, что стены не дают ему дышать, он стал бродить по
университетскому городку в любое время дня и ночи, под звездами и под дождем.
ВЛАЖНАЯ СИМВОЛИЧЕСКАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ
Пала ночная мгла. Она волнами скатилась с луны, покружилась вокруг шпилей и
башен, потом осела ближе к земле, так что сонные пики по-прежнему гордо
вонзались в небо. Фигуры людей, днем сновавшие, как муравьи, теперь мелькали на
переднем плане подобно призракам. Таинственнее выглядели готические здания,
когда выступали из мрака, прорезанные сотнями бледно-желтых огней. Вдали,
непонятно где, пробило четверть, и Эмори, дойдя до солнечных часов, растянулся
на влажной траве. Прохлада освежила его глаза и замедлила полет времени -
времени, что украдкой пробралось сквозь ленивые апрельские дни, неуловимо
мелькнуло в долгих весенних сумерках. Из вечера в вечер над университетским
городком красиво и печально разносилось пение старшекурсников, и постепенно,
пробившись сквозь грубую оболочку первого курса, в душу Эмори снизошло
благоговение перед серыми стенами и шпилями, символическими хранителями духовных
ценностей минувших времен.
Башня, видная из его окна, шпиль которой тянулся все выше и выше, так что
верхушка его была едва различима на фоне утреннего неба, - вот что впервые
навело его на мысль о том, как недолговечны и ничтожны люди, если не видеть в
них преемников и носителей прошлого. Ему приятно было узнать, что готическая
архитектура, вся устремленная ввысь, особенно подходит для университетов, и он
ощутил это как собственное открытие. Ровные лужайки, высокие темные окна - лишь
редко где горит свет в кабинете ученого, - крепко завладели его воображением, и
символом этой картины стала чистая линия шпиля.
- К черту, - произнес он громким шепотом, смочив ладони о влажную траву и
приглаживая волосы. - С будущего года берусь за дело. - И однако он знал, что
дух шпилей и башен, сейчас вселивший в него мечтательную готовность к действию,
отпугнет его, когда придет время. Пусть сейчас он сознает только свою
незначительность, - первое же усилие даст ему почувствовать, как он слаб и
безволен.
Принстон спал и грезил - грезил наяву. Эмори ощутил какую-то нервную дрожь -
может быть, отклик на неспешное биение университетского сердца. Река, в которую
ему предстоит бросить камень, и еле видные круги от него почти тотчас исчезнут.
До сих пор он не дал ничего. И не взял ничего.
Запоздалый первокурсник, шурша клеенчатым плащом, прошлепал по отсыревшей
дорожке. Где-то под невидимым окном прозвучало неизбежное "Подойди на минутку".
И до сознания его наконец дошли сотни мельчайших звуков, заполнивших пелену
тумана.
- О господи! - воскликнул он вдруг и вздрогнул от звука собственного голоса.
Моросил дождь. Еще минуту Эмори лежал неподвижно, сжав кулаки. Потом вскочил,
ощупал себя и сказал вслух, обращаясь к солнечным часам:
- Промок до нитки!
НЕМНОЖКО ИСТОРИИ
Летом того года, когда Эмори перешел на второй курс, в Европе началась война.
Бросок немецких войск на Париж вызвал у него чисто спортивный интерес, в
остальном же он остался спокоен. Подобно зрителю, забавляющемуся мелодрамой, он
надеялся, что спектакль будет длинный и крови прольется достаточно. Если бы
война тут же кончилась, он разозлился бы, как человек, купивший билет на
состязание в боксе и узнавший, что противники отказались драться.
А больше он ничего не понял и не почувствовал.
"ОГО-ГОРТЕНЗИЯ!"
- Эй, фигурантки!
- Начинаем!
- Эй, фигурантки, может, хватит дуться в кости, время-то не ждет.
- Ну же, фигурантки?
Режиссер бестолково бушевал, президент клуба "Треугольник", сам не свой от
волнения, то разражался властными выкриками, то в полном изнеможении валился на
стул, уверяя себя, что никаким чудом им не успеть подготовить спектакль к началу
каникул.
- Ну, так. Репетируем песню пиратов.
Фигурантки, затянувшись напоследок сигаретами, заняли свои места; премьерша
выбежала на передний план, грациозно жестикулируя руками и ногами, и под хлопки
режиссера, громко отбивавшего такт, танец, плохо ли, хорошо ли, был исполнен.
Клуб "Треугольник" являл собой подобие огромного растревоженного муравейника.
Каждый год он ставил музыкальную комедию, и в течение всех зимних каникул
труппа, хор, оркестр и декорации разъезжали из города в город. Текст и музыку
писали сами студенты. Клуб пользовался громкой славой: больше трехсот желающих
ежегодно домогались чести стать его членами.
Эмори, с легкостью пройдя в первом же туре второго курса в редакционный совет
"Принстонской газеты", вдобавок был введен в труппу на роль пирата по кличке
"Кипящий вар". Последнюю неделю они репетировали "Ого-Гортензию!" ежедневно, с
двух часов дня до восьми утра, поддерживая себя крепким кофе, а в промежутке
отсыпаясь на лекциях. Поразительную картину являл собой зал, где шли репетиции.
Большое помещение, похожее на сарай, и в нем - студенты-пираты, студентыдевушки,
студенты-младенцы; с грохотом воздвигаются декорации; осветитель,
проверяя прожектор, направляет слепящие лучи прямо в чьи-то негодующие глаза; и
все время либо настраивается оркестр, либо звучит лихая клубная песня. Студент,
который сочиняет вставные стихи, стоит в углу и грызет карандаш: через двадцать
минут должны быть готовы еще два куплета - для биса. Казначей и секретарь спорят
о том, сколько денег можно истратить на "эти чертовы костюмы для фермерских
дочек"; ветеран, бывший президентом клуба в 98-м году, уселся на высокий ящик и
вспоминает, насколько проще все это было в его время.
Как "Треугольнику" вообще удавалось подготовить спектакль - это покрыто тайной,
но сама подготовка велась азартно, независимо от того, кто из участников
заслужит право носить брелок в виде крошечного золотого треугольника. "ОгоГортензию!"
переписывали шесть раз, и на программах значились фамилии всех
девяти авторов. Каждая постановка "Треугольника" в первом варианте
преподносилась как "что-то новое, не просто еще одна музыкальная комедия", но,
пройдя через руки нескольких авторов, режиссера, президента и факультетской
комиссии, сводилась все к тем же старым, проверенным канонам, с теми же старыми,
проверенными шутками, и так же буквально накануне отъезда оказывалось, что
главный комик не то исключен, не то заболел, и так же ругали брюнета из состава
фигуранток за то, что "он, черт его дери, не желает бриться два раза в день".
В "Ого-Гортензии!" был один блестящий эпизод. В Принстоне существует поверье,
что когда питомец Йеля, член прославленного клуба "Череп и Кости", слышит
упоминание этого священного братства, он обязан покинуть помещение. Существует и
другое поверье: что эти люди неизменно достигают больших успехов в жизни -
собирают уйму денег, или голосов, или купонов - словом, того, что надумают
собирать. И вот на каждом представлении "Ого-Гортензии!" шесть билетов не
пускали в продажу, а на непроданные места сажали самых страшных оборванцев,
каких удавалось нанять на улице, да еще приукрашенных стараниями клубного
гримера. Когда по ходу действия "Арбалет, глава пиратов" говорит, указуя на свой
черный флаг: "Я окончил Йель - вот они. Череп и Кости!" - шести оборванцам было
предписано демонстративно встать и выйти из зала, всем своим видом выражая
глубокую печаль и оскорбленное достоинство. Утверждали, впрочем без достаточных
оснований, что был случай, когда к шести подставным питомцам Йеля присоединился
один настоящий.
За время каникул они выступали перед избранной публикой в восьми городах. Эмори
больше всего понравились Луисвилл и Мемфис: здесь умели встретить гостей, варили
сногсшибательный пунш и предлагали взорам поразительное количество красивых
женщин. Чикаго он одобрил за особый задор, выражавшийся не только в громком
вульгарном говоре, но поскольку Чикаго тяготел к Йелю и через неделю туда должен
был прибыть йельский клуб "Веселье", принстонцам досталась только половина
оваций. В Балтиморе они чувствовали себя как дома и все поголовно влюбились.
Крепкие напитки потреблялись там в изобилии; кто-нибудь из актеров неизменно
выходил на сцену в подпитии и потом уверял, что этого требовала его трактовка
роли. В их распоряжении было три железнодорожных вагона, но спали только в
третьем, так называемом "телячьем", куда запихнули оркестрантов. Все происходило
в такой спешке, что скучать было некогда, но когда они, уже к самому концу
каникул, прибыли в Филадельфию, приятно было отдохнуть от спертой атмосферы
цветов и грима, и фигурантки со вздохом облегчения сняли корсеты с натруженных
животов.
Когда гастроли кончились, Эмори на всех парах помчался в Миннеаполис, потому что
Изабелла Борже, кузина Салли Уэдерби, должна была провести там зиму, пока ее
родители будут за границей. Изабеллу он помнил маленькой девочкой, с которой
когда-то играл. Потом она уехала в Балтимор - но с тех пор успела обзавестись
прошлым.
Эмори чувствовал необычайный подъем, он строил планы, нервничал, ликовал. Лететь
на свидание с девушкой, которую он знал в детстве, - это казалось ему в высшей
степени интересным и романтичным, так что он без зазрения совести телеграфировал
матери, чтобы не ждала его... сидел в поезде и тридцать шесть часов без перерыва
думал о себе.
НОВОЕ В ЖИЗНИ АМЕРИКИ
Во время гастрольной поездки Эмори постоянно сталкивался с важным новым явлением
американской жизни, именуемым "вечеринки с поцелуями".
Ни одна викторианская мать - а викторианскими были почти все матери - и
вообразить не могла, как легко и привычно ее дочь позволяет себя целовать. "Так
ведут себя только горничные, - говорит своей веселой дочке миссис ХастонКармелайт.
- Их сначала целуют, а потом делают им предложение". А веселая дочка,
Общая Любимица, в возрасте от шестнадцати до двадцати двух лет каждые полгода
объявляет о своей новой помолвке и наконец выходит замуж за молодого Хамбла из
фирмы "Камбл и Хамбл", который пребывает в уверенности, что он - ее первая
любовь, да еще в промежутках между помолвками Общая Любимица (выбранная по тому
признаку, что ее чаще всех перехватывают на танцах, в соответствии с теорией
естественного отбора), еще нескольких вздыхателей дарит прощальными поцелуями
при лунном свете, у горящего камина или в полной темноте.
На глазах у Эмори девушки проделывали такое, что еще на его памяти считалось
немыслимым: ужинали в три часа ночи в несусветных кафе, рассуждали о всех
решительно сторонах жизни - полусерьезно, полунасмешливо, однако не умея скрыть
возбуждения, в котором Эмори усматривал серьезный упадок нравственности. Но как
широко это явление распространилось - это он понял лишь тогда, когда все города
от Нью-Йорка до Чикаго предстали перед ним как сплошная арена негласной
распущенности молодежи.
Отель "Плаза", за окном зимние сумерки, смутно доносится стук барабанов в
оркестре... В полном параде они беспокойно слоняются по вестибюлю, заказывают еще
по коктейлю и ждут. И вот через вращающуюся дверь с улицы проскальзывают три
фигурки в мехах. Потом - театр, потом - столик в "Ночных забавах" - разумеется,
присутствует и чья-то мама, но это только значит, что требуется особая
осторожность, и вот чья-то мама уже сидит одна у покинутого столика и думает,
что не так страшны эти развлечения, как их малюют, только уж очень утомительны.
А Веселая Дочка опять влюблена... И вот что странно: ведь в такси было сколько
угодно места, а дочку и этого студентика почему-то не взяли, и пришлось им ехать
отдельно, в другом автомобиле. Странно? А вы не заметили, как у Веселой Дочки
горели щеки, когда она наконец явилась с опозданием на семь минут? Но этим
девицам все сходит с рук.
На смену "царице бала" пришла "фея флирта", на смену "фее флирта" - "вамп".
"Царица бала" что ни день принимала по пять-шесть визитеров. Если у Веселой
Дочки их случайно встретилось двое, тот из них, с кем она заранее не
сговорилась, окажется в очень неудобном положении. В перерывах между танцами
"царицу бала" окружал десяток кавалеров. А Веселая Дочка? Где она обретается в
перерывах между танцам
...Закладка в соц.сетях
