Жанр: Драма
Гойя, или Тяжкий путь познания
...одниц,
ничего загадочного, многозначащего, нет, теперь это были рисунки, понятные
каждому. Вот большой старый осел с важным видом ревностно обучает азбуке
молодого ослика; вот павиан наигрывает на гитаре восхищенной старой
ослице, а свита ее восторженно рукоплещет; вот знатный осел изучает
родословную своих предков - вереницу ослов, которая тянется через целое
тысячелетие; вот ловкая мартышка усердно малюет портрет горделивого,
блистательного осла, и на полотне получается изображение, не лишенное
портретного сходства, не все же больше смахивающее на льва, чем на осла.
Гойя вгляделся в свои рисунки. Это было слишком дерзко, слишком просто,
слишком в духе его друзей. Тогда он нарисовал двух больших тяжелых ослов,
которые сидят на загривках у двух согнувшихся под непосильным грузом
мужчин. Он злобно усмехнулся. "Tu que no puedes, llevame a cuestas - хоть
тебе это и не мило, тащи меня через силу". Это было лучше. Тут наглядно
показано, как знать и духовенство оседлали терпеливых испанцев.
Разумеется, глупо ожидать, что подобная стряпня может иметь политическое
значение, но приятно отвести душу таким рисунком.
Последующие дни он помногу сидел в своей эрмите и работал втихомолку,
но с увлечением. До сих пор он не давал имени своим рисункам, теперь он
назвал их сатирами.
Он и тут рисовал женщин, но с большей злостью, чем раньше, менее
снисходительно. Вот чета влюбленных, а у их ног две модные крохотные
собачонки, тоже занятые любовью. Вот перед огромной каменной глыбой
влюбленный, полный отчаяния при виде своей мертвой возлюбленной. Но умерла
ли она в самом деле? Не глядит ли исподтишка и не радуется ли его
отчаянию? Все глубже проникали козни демонов в изображаемую им жизнь.
Человеческое, небесное, дьявольское переплеталось между собой самым
неожиданным образом, и посреди этой странной путаницы шествовали, мчались
в пляске Франсиско, Каэтана, Лусия - и все превращалось в грандиозную
дерзкую игру.
Он изобразил наслаждение этой игрой. Изобразил сатира, сидящего на
шаре, должно быть земном шаре: козлоногий молодчик, дюжий резвый чертяка,
развлекается гимнастическими упражнениями. С выражением ребячливого
восторга держит он на вытянутой руке человека в парадном мундире, со
множеством орденов, на человеке огромный парик, который горит и дымится, и
в руках у него тоже горящие и дымящиеся факелы. А сбоку падает с земного
шара другой человек; сатиру, по-видимому, надоело играть им, и человек
повис в пустоте, смешно растопырив ноги и выпятив зад. С противоположной
стороны еще одна прискучившая сатиру игрушка, растопырив руки и ноги,
летит кувырком в мировое пространство.
Франсиско нравилось, что нарисованное им имеет двоякий смысл. Улыбаясь
смотрел он на дымящийся парик и дымящиеся факелы, ибо слово "humear -
дымиться" означает также "чваниться, важничать"; нравился ему и довольный
кичливый паяц-пелеле, которым играет козлоногий и который не подозревает,
что скоро он полетит вслед за двумя другими надоевшими игрушками. И
Франсиско сам не знал, кто же дон Мануэль - то ли по-детски резвящийся
сатир, то ли счастливый игрушечный паяц. Как бы то ни было, но из этого
рисунка даже дураку станет ясно, что счастье - вовсе не капризная
красотка, а дюжий, резвый, добродушный, но в глупости своей весьма опасный
сатир. И о себе думал Франсиско, о том, что и ему доводилось "subir y
bajar", и у него бывали взлеты и срывы но того, что с дымящимся паяцем, с
ним уже быть не может. Его могут вышвырнуть, но ни козлоногая, ни другая
нечисть уже не застигнет его врасплох. Дурачить он себя не позволит. Он
готов ко всему.
Вскоре обнаружилось, что его уверенность - всего лишь бессмысленная
похвальба. Сатир одурачил его, как всякого другого.
Из Сарагосы пришло известие: умер Мартин Сапатер.
Никому не сказав о своем несчастье, Франсиско бросился в эрмиту. Долго
сидел он там пришибленный. Опять отнят, выхвачен кусок жизни, опять срыв.
Теперь уж не осталось никого, с кем бы он мог поговорить о былом,
посмеяться над пустяками, пооткровенничать, когда ему становится невтерпеж
от противной мелочной суетни, никого, перед кем он Мог бы "дымиться и
заноситься" сколько душе угодно.
Умер Мартин! Его носач, его закадычный друг Мартин.
- Ах ты, прохвост! От тебя я такого не ожидал! - Ему казалось, что он
это подумал, а на самом деле он сказал это вслух. И вдруг он начал
плясать, один в своей мастерской. Посреди нагромождения досок, прессов,
бумаги, кистей, резцов, баков для воды, он выступал, он танцевал неистово
и вместе с тем чинно. Это была хота, строгий и страстный, воинственный
танец, неотделимый от его и Мартина родины - Арагона, это было прощание,
поминки по Мартину.
Под вечер он вспомнил, что уговорился встретиться с Каэтаной. "Мертвых
- в землю, живых - за стол!" - мрачно пробормотал он про себя. Против
обыкновения, он не переоделся и даже не приказал подать карету. А путь в
гору к Монклоа был длинный. Он пошел пешком. Каэтана изумилась, увидев
его, запыленного и растерзанного. Однако ни о чем не спросила, и он не
сказал ей о смерти Мартина. В эту ночь он долго пробыл у нее и обладал ею
неистово и грубо.
На следующий день в эрмите на него с новой силой обрушилось давнее
безумие. В смерти Сапатера виноват он, виноваты написанные им портреты, Но
на этот раз он не посмел бросить вызов призракам. Они вцепились в него, он
слышал их немой смех.
Долго сидел он, съежившись от страха. И вдруг на него накатила
безмерная злоба. Прежде всего на самого себя. Потом на Мартина. Этот
Мартин подладился к нему, вкрался в душу, а когда стал ему необходим, то
покинул, предал его. Все ему враги, а хуже всех те, кто выдает себя за
близких друзей. И кто такой, собственно, этот Мартин? Хитрый дурак, делец,
в искусстве смыслит не больше собачонки Хуанито - словом, нуль. А до чего
же он был уродлив! Как можно с таким носищем выпытывать и вынюхивать его,
Франсиско, тайны. Со злостью нарисовал он, как Мартин сидит перед тарелкой
супа и жрет, а большой его нос становится все больше, и вдруг лицо
жующего, чавкающего и сопящего обжоры превратилось в нечто невообразимо
непристойное. Это было уже не лицо, а мужской срам.
Франсиско дрожал от гнева и раскаяния. Как можно грешить против
мертвеца! На рисунке он изобразил собственное свое непотребство,
собственную беспредельную низость. Потому что Мартин был ему лучшим другом
и все для него делал; он, Гойя, из зависти к доброте друга приписывает ему
свои собственные гадкие, свинские мысли. Мартин обладал благодатной
простотой, и демоны не могли к нему подступиться. К Франсиско же доступ им
открыт, а он-то, дурак, воображал, будто стал их господином.
Вот они обсели его, омерзительно, осязаемо близко, сквозь глухоту к
нему доносится их карканье, скрежет, крик, он ощущает их смертоносное
дыхание.
Огромным усилием водя он овладел собой, выпрямился, сжал губы, оправил
одежду, начесал волосы на уши. Он, Франсиско Гойя, первый королевский
живописец, почетный президент Академии, не станет жмуриться и в страхе
закрывать лицо перед привидениями, он прямо смотрит на них даже после
того, как они погубили его закадычного друга Мартина.
Он обуздал дьявольское племя, пригвоздил к бумаге.
Он рисует. Рисует себя упавшим головой на стол и закрывшим лицо руками,
а вокруг кишмя кишит ночная нечисть, зверье с кошачьими и птичьими
мордами, огромные чудовища, совы, нетопыри обступают его. Все ближе,
ближе. Что это? Одно из чудовищ уже вскарабкалось ему на спину.
Приблизиться к нему они могут, но проникнуть внутрь им больше не дано.
Вот он уже всунул в когти одного птицеподобиого страшилища
гравировальную иглу. Теперь призраки будут служить ему, будут сами
подавать то орудие, вернее - оружие, которым он их укротит, прикует к
бумаге и тем обезвредит.
Теперь он больше не боялся привидений. Ему хотелось потягаться с ними,
окончательно усмирить их. Он позвал их, и что же - они покорно приплелись
на зов. Они являлись ему повсюду. Переменчивые формы облаков, когда он был
в пути, ветви деревьев, когда он гулял по саду, пробившиеся сквозь песок
струйки воды, когда он бродил по берегу Мансанареса, пятна на стенах
эрмиты и солнечные зайчики - все принимало облик и очертания того, что
гнездилось у него в душе.
С юных лет изучал он природу демонов и знал больше их разновидностей,
чем остальные испанские художники и поэты, больше даже, чем демонологи,
знатоки этого вопроса, состоящие при инквизиции. Теперь, преодолевая
страх, он призывал и тех из них, которые раньше держались в стороне, и
вскоре узнал всех до одного. Узнал ведьм, домовых, кикимор, лемуров,
обменышей, оборотней, эльфов, фей и гномов, упырей и выходцев с того
света, великанов-людоедов и василисков. Узнал также "шептунов и
наушников", самых гнусных из всех призраков, не зря носящих те же
прозвища, что и шпионы при полиции и священном судилище. Правда, узнал он
и duendes и duendecitos - проказников кобольдов, которые из благодарности
спешат услужить тем, кто, неведомо для себя, приютил их, и за ночь
исполняют всю домашнюю работу.
У многих призраков были человеческие лица, в которых странно
смешивались черты друзей и врагов. Одна и та же ведьма напоминала ему то
Каэтану, то Пепу, то Лусию; в одном и том же дураковатом и грубоватом бесе
он видел то дона Мануэля, то дона Карлоса.
Привидения любили являться в виде монахов или судей священного
трибунала и прелатов. Любили они также подражать церковным обрядам -
причастию, миропомазанию, соборованию. Одна ведьма появилась перед ним,
сидя на закорках у сатира в давая обет послушания; души праведных, в
епископском облачении витавшие в горных высях, протягивали ей книгу, на
которой она клялась, а со дна озера смотрели на это зрелище послушницы,
распевая псалмы. У него не осталось ни капли страха перед привидениями. Он
испытывал теперь глубокую, презрительно-злобную жалость к тем, кто всю
жизнь дрожит перед нечистой силой, перед наваждением. Он изобразил толпу
тех, кто благоговейно поклоняется эль коко, чучелу, которое портной
нарядил привидением. Он изобразил народ, показал обездоленных, нищих
духом, которые с неиссякаемым слепым терпением кормят и холят своих
угнетателей - грызунов, гигантских крыс, грандов и попов, безмозглых
ленивцев, чьи глаза заклеены, уши заперты на замок, а сами они обряжены в
старинные драгоценные негнущиеся, не в меру длинные наряды, не позволяющие
им пошевелиться. Он изобразил безропотную, безликую массу подневольных,
простых людей, застывших в тупой, тяжкой неподвижности, меж тем как еле
живой от истощения человек из последних сил удерживает гигантскую каменную
глыбу, а та вот-вот рухнет и раздавит его и всю толпу.
Все дерзостнее, все многозначительнее становились порождения его
фантазии. Он уже не называл рисунки "сатирами", он назвал их: "Выдумки,
причуды - Caprichos".
Он настигал призраков за самыми интимными занятиями: когда они
напивались, когда совершали свой туалет, подстригая друг другу шерсть и
когти. Он заставил их показать ему, как они летят на шабаш, как при помощи
ветров, испускаемых младенцем, поддерживают огонь под котелков с варевом,
заставил посвятить его в ритуал besamano - целования руки у сатаны в
образе козла, заставил открыть ему тайные средства и заклинания, какими
они пользуются, чтобы обратить человека в животное - в козла или кошку.
Часто он обедал здесь же,
В мастерской. Вина и хлеба
С сыром приносил и духов
Приглашал к столу: "Садитесь,
Ешьте, черти!" Называл он
"Mi amigo" козлонога.
К черту дюжему любезно
Обращался: "Chico, маленький
мой". Он болтал, судачил,
И шутил, и забавлялся
Со страшилищами. Щупал
Их рога и когти, дергал
За хвосты. С большим вниманьем
Он рассматривал тупые,
Грубые и злые рожи,
Дикие, смешные лица.
И раскатисто, и глухо
В тишине смеялся...
Гойя
Их высмеивал.
21
Гойя позволил приходить в эрмиту только в самых крайних случаях.
Исключение было сделано для одной Каэтаны.
Она никогда не спрашивала о его работе. Но как-то раз она сказала:
- Вечно ты сидишь здесь. Чем ты, собственно, занимаешься?
- Набрасываю на бумагу кое-какие выдумки, безделки. Для них как раз
подходит новый способ акватинты. Но, повторяю, это все шутки, фантазии,
капричос. - Он злился на себя, что так пренебрежительно отзывается о своих
произведениях. Надеялся, что Каэтана не попросит показать ей рисунки, и
ждал этого.
Она не попросила. Тогда у него, помимо воли, вырвалось:
- Хочешь, я покажу тебе что-нибудь.
Он протянул ей, не выбирая, первые попавшиеся листы, только отложил те,
где был намек на нее или сходство с ней. По своему обыкновению, она
просмотрела их молча и быстро. Глядя на дряхлую старуху, которая
наряжается перед зеркалом, она заметила с довольным видом:
- Только смотри, чтобы она этого не увидела, твоя донья Мария-Луиза.
Об остальных рисунках Каэтана не сказала ни слова.
Франсиско был разочарован. И протянул ей листы, на которых фигурировала
она сама. Каэтана и их просмотрела с тем же доброжелательным, спокойным
вниманием. О чете, ведущей игривый, любовный разговор, в котором он
изобразил ее и себя, и о собачках, затеявших любовную возню у их ног, она
сказала:
- Вряд ли Пепа и дон Мануэль поблагодарят тебя за это.
На мгновение он опешил. Но недаром же сам он показал на одном из
рисунков, что никто себя не знает.
В офорты с привидениями она вглядывалась дольше, чем обычно смотрела на
его картины.
- Бригида тебе удалась, - заметила она. Но к большинству рисунков" она
отнеслась холодно и даже неприязненно и в заключение сказала: - Непонятно.
Ты назвал это шутками. Откровенно говоря, я ожидала от твоих шуток больше
остроумия. "Nous ne sommes pas amusees [нас это не развлекло (фр.)], -
процитировала она с чуть заметной, злой усмешечкой. Потом взяла лежащую
наготове тетрадь и написала ему: "Откровенно говоря, на мой взгляд, многое
слишком резко и грубо". - А многое даже безвкусно, - добавила она,
стараясь выговаривать слова как можно отчетливее.
Он был потрясен. Он ожидал, что она в ужасе отшатнется от этих
рисунков; его не удивило бы, если бы она возмутилась, но сказать, что это
грубо, безвкусно... Перед ней лежал итог и плод познания всех этих
блаженных и горьких пяти лет. После чреватого грозными опасностями
плавания он открыл свою Америку. А она на это говорит: безвкусица. Оценка
грандессы. Ей можно отплясывать десмайо. Ей можно убрать мужа, который в
чем-то стал помехой. А когда он, Франсиско, вызвал и победил духов,
стремившихся погубить его, так это называется безвкусицей.
Спустя мгновение он уже совладал с охватившей его досадой. Следовало
предвидеть, что ей это будет чуждо, и не показывать рисунков. "Всеобщий
язык", - вспомнилось ему. Молодой Кинтана ошибся. Он засмеялся.
- Над чем ты смеешься?
- Над тем, что я тут натворил, - ответил он, сложил Капричос и спрятал
в ларь.
На следующий день у него был готов новый рисунок. Он нарисовал мужчину
и женщину, связанных вместе и привязанных к дереву, они делают отчаянные
попытки освободиться друг от друга, а над их головами распростер крылья
огромный сыч в очках: одной лапой он вцепился в ствол дерева, другой - в
волосы женщины. Ховельянос и Кинтана, несомненно, скажут, что огромный сыч
в очках - это церковь, своими законами утверждающая нерасторжимость
священных брачных уз; Мануэль скажет, что сова - это рок, соединивший
Мигеля с Лусией; Мигель решит, что сова изображает путы, приковывающие
Мануэля к Пепе; он же знает, что на рисунке изображено и все это и
вдобавок его собственная неразрывная связь с Каэтаной.
Через несколько дней в Кинта дель Сордо неожиданно появился Пераль.
Гойя, недоверчивый от природы и ставший еще недоверчивее из-за глухоты,
сразу же решил, что Пераля прислала Каэтана. Вот каково впечатление от его
нового искусства! На короткий миг он почувствовал, что волна ярости опять
готова захлестнуть его. Но тут же поведение Каэтаны предстало перед ним в
комическом свете; она ведь не утаила своего мнения о рисунках, и если себя
самое она приняла за Пепу, почему ей было не принять его за сумасшедшего?
- Признайтесь, доктор, - с насильственной веселостью сказал он, - вы
пришли по поручению доньи Каэтаны посмотреть, каково мое самочувствие.
- И да, и нет, дон Франсиско, - таким же наигранно веселым толом
ответил Пераль. - Не скрою, донья Каэтана побудила меня посетить вас, но
пришел я не к своему прежнему пациенту, а к художнику Гойе. Вы столько
времени не дарили нас новыми произведениями. И вдруг ее светлость говорит
мне, что за последнее время вы создали целую уйму рисунков и офортов. Вы
знаете, как глубоко я ценю вас. Я был бы счастлив и горд, если бы вы
показали мне что-нибудь из своих новых творений.
- Не кривите душой, дон Хоакин, - ответил Франсиско. - Каэтана сказала
вам, что я сижу взаперти и малюю какую-то нелепицу. Она сказала вам, -
продолжал он, начиная раздражаться, - что я опять сошел с ума, спятил,
рехнулся, свихнулся, - раздражение его все нарастало, - что я слабоумный,
душевнобольной, помешанный, умалишенный, бешеный, буйный! - он перешел на
крик. - У вас на это хватит ученых наименований, обозначений,
подразделений и рубрик. "Надо сдержаться, - подумал он, - а то и впрямь
немудрено счесть меня сумасшедшим".
- Донья Каэтана нашла ваши рисунки весьма любопытными, - спокойно
ответил Пераль. - Однако во время нашего путешествия по Италии, да и
раньше, я убедился, что суждения ее светлости об искусстве крайне
произвольны.
- Да, у ведьм свои взгляды на искусство, - сказал Франсиско.
Пропустив его замечание мимо ушей, Пераль продолжал:
- Впрочем, вам лучше знать, с какими предубеждениями сталкивается
художник, создающий нечто новое. Мне неприятно настаивать. Но прошу вас,
не сочтите мое горячее желание видеть то, что вы сделали, пошлым
любопытством или же интересом медика.
После глупой болтовни Каэтаны и ее не менее глупого поведения Франсиско
очень соблазняло услышать отзыв этого сдержанного, умного ценителя.
- Приходите завтра днем в мою мастерскую в городе, - сказал он. - Вы
ведь знаете куда - на калье Сан-Бернардино. Или нет, не завтра, -
спохватился он, - завтра вторник, несчастливый день. Приходите в среду
после обеда. Но не могу обещать наверняка; что вы меня там застанете.
Пераль пришел в среду. Гойя был в мастерской. Он показал доктору
некоторые рисунки из цикла "Сатиры". Увидев, что дон Хоакин разглядывает
листы жадными глазами знатока, он показал ему другие рисунки и кое-что из
"Капричос". Почувствовав, с каким наслаждением впивает Пераль
поднимающийся от них запах ладана и серы, Франсиско показал ему также
Каэтану, несущуюся на шабаш на головах трех мужчин. С удовольствием
заметил, что глаза Пераля загорелись злым торжеством.
И спросил: "Ну что вы, доктор,
Скажете? Я - сумасшедший?
Все, что я изобразил здесь, -
Помешательство?" С глубоким
Уваженьем тот ответил:
"Если в этих зарисовках
Мне еще не все понятно,
То, поверьте, оттого лишь,
Что я знаю жизнь гораздо
Хуже вас... Вы показали
Ад с такою страшной силой,
Будто сами побывали
Там. И жутко мне от этой
Правды". Гойя усмехнулся:
"Верно, доктор. Побывал я
Там. Мне тоже было жутко.
И хотел я, чтоб глядящим
На мои рисунки тоже
Было жутко. Вы все точно
Поняли!" - И дон Франсиско
С юношеским пылом обнял
Доктора.
Он забросил работу над портретами. Заказчики стали выражать нетерпение.
Агустин напомнил ему, что портрет графа Миранды надо было сдать три недели
назад; герцог де Монтильяно тоже уже беспокоится. Сколько было в его,
Агустина, силах, он подготовил оба портрета; а теперь дело за Франсиско,
он должен их закончить.
- Да кончай ты сам, - досадливо отмахнулся Гойя.
- Ты серьезно говоришь? - Агустин жадно ухватился за эту мысль.
- Ну, конечно, - ответил Гойя. После того как Каэтана посмотрела
"Капричос", мнение его высокородных заказчиков стало ему совсем
безразлично.
Агустин усердно работал, и через десять дней обе картины были готовы.
Граф Миранда остался очень доволен, герцог де Монтильяно тоже.
В дальнейшем Гойя все чаще предоставлял своему верному Агустину
дописывать портреты, для которых сам он делал разве что первые наброски.
Никто этого не замечал. А Франсиско смеялся над невежеством ценителей.
Однажды он сказал Агустину:
- Донье Каэтане хочется иметь еще один свой портрет. Если я начну ее
писать, то неизбежно вложу в картину слишком много личного. Ты же
превосходно изучил мою манеру. Возьмись-ка за это Дело! Этюдов и портретов
у тебя больше, чем требуется. А я сделаю под конец несколько мазков,
поставлю подпись - и все будет честь честью.
Агустин посмотрел на него с изумлением и недоверием.
- Боишься, не осилишь? - поддразнил его Франсиско.
Про себя Агустин подумал, что это опасная шутка и, если она плохо
кончится, расплачиваться придется ему, Агустину.
- Ты лучше меня знаешь, насколько герцогиня сведуща в живописи, -
нерешительно заметил он.
- Не больше, чем все остальные, - сказал Франсиско.
Агустин принялся писать. Получилось удачно. Дама на портрете была
бесспорно герцогини Альба; это было ее светлое, ясное, безупречно красивое
продолговатое лицо, ее огромные глаза, надменные брови и волнующе черные
кудри. Но за этим чистым челом не чувствовалось колдовских чар мертвой
Бригиды. Никто бы не поверил, что она из каприза, высокомерия, из-за своей
бесовской сущности обрекает на адские муки тех, кого любит. Франсиско
тщательно осмотрел картину. Добавил несколько мазков и подписал ее. Затем
бросил на нее последний взгляд. Картина как была, так и осталась
произведением Агустина Эстеве.
- Лучше некуда, - заметил он, - вот увидишь, Каэтана придет в восторг.
Так и вышло. Каэтана
Радовалась тихой, чистой,
Гордой красоте портрета.
И сказала: "Может, прежде
Ты меня писал гораздо
Лучше, только, знаешь, этот
Мой портрет мне больше прежних
Нравится. Не так ли, доктор?"
Тот стоял, весьма смущенный,
Понимая, что за шутку
С ней сыграл Франсиско. Молвил:
"Я не сомневаюсь в том, что
Эта новая работа
Будет ценным пополненьем
Вашей галереи..." Гойя
Видел все, и слышал, и не
Улыбнулся. Он отныне
С Каэтаной был в расчете.
В тот вечер, когда друзья собрались на проводы Ховельяноса, Агустин
мрачно и уверенно предсказал, что дон Мануэль отменит изданный Уркихо
смелый эдикт о независимости испанской церкви. Однако негодующий возглас
дона Гаспара: "На это никто не отважится!" - произвел впечатление даже на
Агустина и, наперекор разуму, вселил в него надежду.
Но теперь дон Мануэль и в самом деле добился высочайшего повеления,
восстанавливавшего прежнюю тяжкую и разорительную зависимость испанской
церкви от Рима, и это событие как громом поразило Агустина, хотя он и
предвидел его.
У него была потребность излить душу перед Франсиско. После того как
Франсиско оказал ему такое доверие, ставя свою подпись под картинами,
почти целиком написанными им, Агустин решил, что дружба их стала еще
крепче и теснее. Но радовался он недолго. Шли недели, а случая для
откровенной беседы все не представлялось, и даже теперь, когда Агустин
особенно нуждался в друге" Гойя был неуловим. Злоба, медленно накипавшая в
Агустине, целиком обрушилась на Франсиско.
Агустин знал, что Франсиско пуще всего раздражается, когда приходят ему
мешать в эрмиту, и побежал туда.
При виде Агустина Гойя с досадой отодвинул доску, над которой работал,
так, чтобы Агустин ничего не заметил.
- Я тебе помешал? - спросил тот очень громко.
- Что ты говоришь? - сердито переспросил Гойя и протянул ему тетрадь.
"Я тебе помешал?" - с нарастающей злостью написал Агустин.
- Да! - громовым голосом ответил Франсиско и спросил: - Что случилось?
- Мануэль отменил эдикт! - возмущенно и очень внятно произнес Агустин.
- Какой эдикт? - переспросил Гойя.
Тут Агустина прорвало.
- Ты отлично знаешь - какой! - закричал он. - И в этом немало твоей
вины!
- Ах ты дурак, болван, осел в квадрате! - угрожающе тихим голосом начал
Франсиско. И тут же сам перешел на крик. - Как ты смел оторвать меня от
дела? Не мог подождать до вечера? Ты что думаешь, я сию минуту побегу и
заколю дона Мануэля? Да?
- Не кричи! - сердито прервал его Агустин. - Несешь такой несуразный и
опасный вздор да еще орешь благим матом. - И написал в тетрадь: "В этом
доме стены тонкие. Незачем давать повод к лишним доносам". Затем
приглушенно, скорбно и внятно продолжал говорить:
- Ты тут копаешься в своих личных пустяковых делишках. А когда к тебе
прибегает друг излить то, что у него накипело, ты кричишь - не мешай!
Позволь тебя спросить, что ты делал все время, пока Испанию тащили назад в
зловонную тьму? Писал портреты с Мануэля, с главаря преступной шайки,
изображал его Цезарем, Александром и Фридрихом в одном лице. Вот каков
твой отклик, Франсиско! Друг! Неужто ты окончательно заплесневел и
прогнил?
- Не кричи так, - невозмутимо ответил Гойя. - Ты же сам только что
говорил, какие в этом
...Закладка в соц.сетях
