Жанр: Драма
Гойя, или Тяжкий путь познания
...поцеловала руку донье Марии-Луизе, затем поднялась.
Обе женщины посмотрели друг другу в глаза. Пронзительные черные глазки
королевы смотрели на Пепу, как полагалось, с холодной вежливостью. Но
внутри все в ней бушевало. Эта особа красивее, чем она предполагала, да,
верно, и умней - эту особу не победить. Глаза Пепы сияли; она спокойно
наслаждалась бессилием всесильной. Две секунды, как предписывалось
этикетом, графиня Кастильофьель смотрела королеве в лицо. Затем она
повернулась в сторону высокого кресла престолонаследника, принца
Астурийского.
Гойя стоял на галерее, ему хорошо были видны лица обеих женщин Он
усмехнулся. "Не место вороне в царских хоромах", а выходит, что в царских
хоромах ей место, ей, Пепе, его свинке, она добилась своего. Она теперь
seriora de titulo, ее титул подтвержден грамотой, ребенок, которого она
носит под сердцем, будет прирожденным графом. После стола Пепа составила
партию королеве. Донья Мария-Луиза обращалась с любезно-безразличными
словами то к тому, то к другому. Пепа ждала, когда королева заговорит с
ней. Она ждала долго.
- Выигрываете, графиня? - спросила наконец донья Мария-Луиза своим
звучным, довольно приятным голосом. Она решила быть любезной с этой
особой, так, пожалуй, умнее всего.
- Не очень, Madame, - ответила Пепа.
- Как вас зовут по имени, графиня? - осведомилась королева.
- Хосефа, - ответила Пепа, - Мария-Хосефа. Мадридский народ зовет меня
графиня Пепа и даже просто Пепа.
- Да, - сказала королева, - народ в моей столице приветлив и доверчив.
Пепу поразила такая наглость: Марию-Луизу, "иноземку, итальянку, шлюху,
разбойницу", народ ненавидел, и, когда она выезжала в Мадрид, полиция
заранее принимала меры предосторожности, опасаясь эксцессов.
- Где у вас поместья, донья Хосефа? В Андалусии? - продолжала свои
расспросы королева.
- Да, Madame, - ответила Пепа.
- Но вы предпочитаете жить в Мадриде? - спросила Мария-Луиза.
- Да, Madame, - ответила Пепа. - Вы сами изволили сказать, Маdame, что
народ у вас в столице приветлив и доверчив. Я, во всяком случае, не могу
на него пожаловаться.
- Граф, ваш супруг, тоже разделяет вашу любовь к Мадриду? - спросила
Мария-Луиза.
- Разумеется, Madame, - ответила Пепа. - Но, к сожалению, здоровье
требует, чтобы он большую часть года проводил в Андалусии.
- Понимаю, - сказала Мария-Луиза и осведомилась: - Вы в положении,
донья Хосефа?
- Да, слава пресвятой деве, в положении, - ответила Пепа.
"А скажите, сколько все же
Лет сеньору Кастильофьелю?"
- дружески спросила
Королева. И сказала
Пепа: "Шестьдесят девятый,
Но, однако, я надеюсь,
Мне подсказывает сердце,
Что святая богоматерь
Легкие пошлет мне роды
И здорового сыночка".
И на королеву Пепа
Девственно-невинным взглядом
Посмотрела.
11
Донья Мария-Луиза, блюдя свой престиж, не хотела дать повод к
разговорам, будто консул Бонапарт предписывает ей назначения должностных
лиц. Она отсрочила на неопределенное время отставку министра Уркихо.
Дону Мануэлю это было на руку. Он с самого начала понимал, а Мигель с
железной логикой доказал ему, что договор, предложенный Люсьеном
Бонапартом, невыгоден для Испании. Если Франция пожалует этрурской короной
зятя доньи Марии-Луизы, то аппетиты тщеславной королевы, правда, будут
удовлетворены, но расплачиваться за эту милость придется Испании. Мануэль
мог только радоваться, что такой договор будет подписан не им, а другим
сановником. Лучшего распределения ролей и не придумаешь: он ведет
переговоры с Люсьеном Бонапартом и опять входит в доверие королевы, а
Уркихо возражает против соглашения; она из тщеславия не соглашается с ним,
в конце концов Уркихо будет вынужден подписать договор, и позор падет на
его голову. Дон Мануэль был уверен, что в любую минуту может спихнуть
Уркихо, и со спокойной душой выказывал министру дружеское расположение.
Даже когда ему донесли, что тот отзывается о нем со злобой и презрением,
Мануэль не изменил своей политики. Только улыбнулся и подумал: "Пречистая
дева дель Пилар, пошли мне хороших врагов и длительную, сладкую месть!"
Дон Мануэль был сыт, счастлив и приятно настроен и хотел, чтобы и
другие разделяли с ним его радость. Его добрая старушка, его
рассудительная Мария-Луиза вела себя очень хорошо, он был ей признателен,
пел для нее и старался не выставлять напоказ свои отношения с Пепой.
Мануэль убедил Пепу, что уже сейчас питает самые нежные чувства к их
будущему ребенку и не хочет, чтобы этого ребенка коснулась хоть тень
подозрения. Поэтому он уговорил графа Кастильофьель прожить в Мадриде до
ее разрешения от бремени; он же сам, Мануэль, как это ему ни прискорбно,
из соображений приличия будет реже видеться с ней в эти последние месяцы
беременности. Пепа охотно согласилась; она тоже хотела, чтобы появление на
свет маленького графа Кастильофьель было обставлено самым достойным
образом.
Даже на инфанте Тересе отразилось доброе настроение дона Мануэля: он
решил порадовать ее снисходительно-грубоватым вниманием. Королева Испании
родила ему детей, но, к сожалению, они не носили его имени, женщина,
которую он любит, родит ему ребенка, но, к сожалению, он будет носить имя
другого. Зато эта природная инфанта родит ему сына, который будет носить
его имя. Собственно, он не ожидал, что такая худущая коза может
забеременеть, и теперь решил показать, что ценит ее усердие, решил
проявить к ней внимание. Он знал, как она томится в Мадриде. Правда, по
известным причинам, роды должны произойти в Мадриде. Но до того времени
донья Тереса может спокойно провести две-три недели в тиши своего поместья
Аренас де Сан-Педро, которое она так любит. А затем - и это ее, конечно,
тоже обрадует - Франсиско напишет, наконец, ее портрет.
Франсиско охотно отправился в Аренас; это название пробудило в нем
приятные воспоминания.
В свое время, когда Франсиско был еще неизвестен и скромен, отец доньи
Тересы, старый инфант дон Луис, пригласил его, по рекомендации
Ховельяноса, в Аренас, чтобы он написал там их семейный портрет. На Гойю
произвело тогда глубокое впечатление, перевернуло все его взгляды на жизнь
то, что этот природный инфант, брат короля, держал себя так, словно он
самый обыкновенный Пабло или Педро из Мадрида либо из Сарагосы. Франсиско
прожил в тот раз в Аренасе целый месяц, у инфант Луис с семьей обращались
с ним как с равным. В ту счастливую пору в Аренасе он и познакомился с
доньей Тересой и написал ее портрет: она была тогда еще девочкой,
застенчивой девочкой, но его она не дичилась.
Теперь Гойе стало еще яснее, какой мудрый, добросердечный человек был
инфант Луис. Он, дон Луис, по наследственному праву Бурбонов мог
претендовать на испанскую корону и отказался от нее потому, что в таком
случае ему нельзя было бы жениться на простой арагонской дворянке
Вальябрига, на неровне. Он предпочел жить с любимой женщиной и детьми,
которых она ему родила, в своем поместье Аренасе, деля досуг между
сельским хозяйством и охотой, картинами и книгами. В то время Гойя втайне
считал его не совсем нормальным. Теперь он лучше понимал дона Луиса, хотя,
на его месте, он бы и сейчас не отрекся от престола.
Затем Гойя еще раз написал портрет доньи Тересы, когда ей было
семнадцать лет и она уже давно осиротела. Донья Тереса была настоящей
дочерью своих родителей: ей нравилась тихая, уединенная жизнь, вдали от
шумной, суетной пышности двора. А теперь бесстыжая Мария-Луиза отдала ее,
прелестную, чистую девушку, мужлану и развратнику Мануэлю в награду за то,
что он продолжал время от времени залезать к ней, Марии-Луизе, под одеяло.
И Мануэль принял донью Тересу в виде бесплатного приложения к желанному
титулу, который мог получить только через нее.
С тех пор как Франсиско сам вдосталь хлебнул горя, чужое горе стало ему
понятнее. Он видел печальную беременность инфанты. Он видел, какое
страдание причиняет ей нелепая, непристойная, оскорбительная ситуация, в
которой она очутилась против своей воли. И он написал донью Тересу с
особой тщательностью и проникновением. Вложил в портрет все свое
сочувствие, всю симпатию к дочери своего прежнего высокого покровителя.
Портрет получился удивительно мягкий. Молоденькая беременная инфанта
сидит в кресле. На хрупкой, совсем еще детской фигурке воздушное белое
платье с высокой талией, нежная шея и грудь открыты, продолговатое лицо
под копной белокурых волос не красиво, но привлекательно. На нем написано
душевное потрясение, переживаемое этой беременной девочкой; большие
печальные растерянные глаза смотрят на мир и не могут понять, почему он
так гадок.
Дон Мануэль, увидя портрет, смутился: он и не подозревал, сколько
трогательной нежности в его инфанте. Его охватило почти благоговейное
чувство и сознание какой-то своей вины, и он громко воскликнул:
- Por vida del demonio, Франсиско! Ты так написал инфанту, что я, чего
доброго, еще влюблюсь в нее.
Однако дон Мануэль приехал не для того, чтобы любоваться портретом
доньи Тересы, а для того, чтобы увезти ее в Мадрид. Его ребенок должен
появиться на свет в Мадриде. При крестинах будет присутствовать двор. Оба
- и донья Мария-Луиза и дон Мануэль - хотели показать свету, что они
помирились.
Пятнадцатого октября в Эскуриал прибыл нарочный от дона Мануэля и
сообщил королеве, что инфанта разрешилась от бремени здоровой девочкой.
Мария-Луиза сейчас же отправилась к дону Карлосу и потребовала, чтобы двор
прервал свое пребывание в Эскуриале, дабы крестины новорожденной принцессы
могли состояться в мадридском дворце, в покоях короля. Дон Карлос
призадумался. Правда, поездка в Мадрид избавляла его от неприятного визита
в усыпальницу предков, но срок пребывания в каждом отдельном замке был
строго установлен церемониалом, и его в бозе почивший родитель скорее умер
бы, чем нарушил это правило. Но донья Мария-Луиза заявила, что инфант
Мануэль оказал королю и государству неоценимые услуги и поэтому надо
исполнить его заветное желание; она настаивала, и король уступил.
Карлос призвал первого камерария и отдал соответствующее распоряжение.
Потрясенный маркиз де Ариса осмелился почтительнейше указать, что
предписание "Руководства по церемониалу" непреложно и не нарушалось
четверть тысячелетия. Донья Мария-Луиза холодно возразила:
- Когда-нибудь должен же быть первый раз.
Король покачал своей большой головой и сказал маркизу:
- Слышишь, мой милый!
Маркиз де Ариса, маркиз де ла Вега Инклан и маркиза де Монте Алегре
сидели подавленные и возмущенные. Маркиз де Ариса, никогда не выходивший
из себя, покраснел и заявил:
- Мне хочется собственными руками вырвать пятьдесят вторую страницу
"Руководства", а затем удалиться в свои поместья.
Нарушение этикета произвело неимоверную сенсацию. Все послы доносили
своим правительствам об этом событии, усматривая в нем верный признак
того, что отныне дон Мануэль снова станет вершителем судеб Испании.
Пребывание монархов в столице должно было продолжаться всего тридцать
шесть часов. Но все министры, вся-свита, все придворные чины, большой и
малый штат как короля, так и королевы, придворный оркестр, вся челядь
королевской четы и инфантов должны были ехать с их католическими
величествами.
Крестины сопровождались такими торжествами, какие обычно устраивались
только по случаю крещения престолонаследника. Камарера майор,
эскортируемая ротой швейцарской гвардии, отправилась во дворец Алькудиа,
чтоб доставить оттуда младенца в королевский замок. Кормилица ехала следом
в придворной карете. Обряд крещения имел место в покоях католического
короля, совершал его Великий инквизитор дон Рамон де Рейносо-и-Арсе.
Инфанту нарекли Карлотой-Луизой. Дон Карлос пожелал взять новорожденную на
руки. Он стал осторожно ее баюкать, боясь оцарапать своими многочисленными
орденами, вертел пальцем у нее перед глазами, причмокивал.
- Хороший ребенок, - заявил он. - Сильная, здоровая принцесса, не
посрамит дома Бурбонов.
Затем камарера майор, на этот раз сопровождаемая валлонской гвардией,
водворила маленькую инфанту обратно во дворец дона Мануэля.
Час спустя их католические величества поехали к дону Мануэлю. Они
обновили для этого случая парадную карету, три недели тому назад
доставленную им в дар от Французской республики; экипаж был извлечен из
каретного сарая казненного Людовика XVI, его только немножко переделали.
У дона Мануэля был сервирован парадный обед. Кроме короля с королевой,
на нем присутствовали почти все сановники королевства, а также и Люсьен
Бонапарт. Были выставлены подарки, преподнесенные новорожденной принцессе
- они занимали два зала; Люсьен Бонапарт передал от имени первого консула
золотую погремушку. Мария-Луиза рассматривала подарки своими черными
пронзительными глазами, она оценила их примерно в два-три миллиона.
Королева лично пожаловала новорожденной инфанте основанный ею орден
"Nobilitate, virtute, merito - за благородство, добродетель и заслуги".
Инфант дон Мануэль приказал раздать населению деньги - пятьдесят тысяч
реалов. И все же толпа - _популачо_, чернь, сброд - ругалась.
Несколько недель спустя разрешилась от бремени Пепа. Новорожденного
графа Кастильофьель крестил епископ Куэнки, младенец был наречен
Луисом-Марией и целым рядом других имен, среди прочих Мануэлем и
Франсиско. Торжественный обряд совершили во дворце Бондад Реаль.
В торжествах участье принял
Мануэль как представитель
Католических величеств.
Он от имени монарха
Преподнес младенцу щедрый,
Прямо сказочный подарок:
Зуб святого Исидора
В дивной золотой оправе.
Обладатель зуба обретал
Чудеснейшее свойство:
Сразу делаться приятным
Людям, всем без исключенья,
Завоевывать их дружбу
И доверье.
За день до того как двор выехал для крестин маленькой инфанты в Мадрид
Люсьен Бонапарт посетил первого министра Уркихо для беседы по
государственным делам. При прощании, посланник между прочим заметил, что
завтра они, вероятно, увидятся в Мадриде. Уркихо ответил, что ему
нездоровится и он не поедет вместе с, остальными в Мадрид, на что Люсьен
Бонапарт несколько удивленно и насмешливо ответил:
- Как это неудачно, ваше превосходительство, что именно завтра вам
будет не по себе.
Это-то нездоровье Уркихо и послужило причиной его падения. За по
следнее время первый министр все чаще и чаще позволял себе презрительно
отзываться о доне Мануэле; отсутствие Уркихо на крестинах инфанты было
вызовом. Дон Мануэль принял вызов. Он ждал слишком долго; с согласия доньи
Марии-Луизы он решил при первом удобном случае потребовать от дона Карлоса
отставки этого наглеца.
Случай скоро представился. Папа Пий прислал собственноручное
конфиденциальное послание, в котором горько сетовал на лжефилософские
высказывания испанского посла при папском престоле. Кроме того, посол
упоминал о реформах, якобы проектируемых первым министром Уркихо;
реформах, которые наносили большой ущерб извечным правам папского
престола. Папа закликал католического короля отказаться от этих реформ и
не присоединяться к гонителям теснимой церкви, а, наоборот, стать ее
утешителем и защитником.
Папа поручил нунцию передать это послание в собственные руки короля.
Нунций, осведомленный о вражде к Уркихо дона Мануэля, договорился с
последним; и тот устроил так, что Карлос принял нунция в присутствии
королевы и самого Мануэля.
Прелат передал королю послание и попросил от имени святого отца
прочесть его тут же. Карлос был потрясен. Реформы, на которые жаловался
папа, должны были, по словам Уркихо, увенчать задуманное им великое дело -
освобождение Испании от власти Рима, - и он, Карлос, подписал две недели
тому назад эдикт, который превращал эти реформы в действующий закон. Он
долго колебался, но дону Уркихо удалось захватить его, когда он был один,
министр с хитроумным коварством представил ему все выгоды и мнимую
законность этого эдикта, и Карлос в конце концов сдался. Мало того, когда
Уркихо предупредил, что ультрамонтаны на этот раз обязательно поднимут вой
и крик, он, король, категорически обещал оградить министра от нападок
_фрайлукос_ - попов. Вот теперь и расхлебывай!
Король смущенно что-то пробормотал в свое оправдание, начал уверять,
что очень чтит святого отца и всей душой ему сочувствует. Нунций обещал
передать эти слова святому отцу, но выразил опасения, что вряд ли они его
удовлетворят.
Когда прелат удалился, Мануэль и Мария-Луиза принялись за Карлоса.
Хитрец Уркихо его-де обманул, с дьявольским красноречием выманил у
доверчивого короля богопротивный эдикт. От раскаяния король перешел к
гневу на Уркихо. Мануэль и Мария-Луиза воспользовались его яростью.
Министра тут же потребовали к ответу.
Уркихо лежал больной. Ему пришлось подняться с постели и, наскоро
приведя себя в порядок, предстать перед королевской четой и Мануэлем,
своим злейшим врагом.
- Что ты себе позволил! - напустился на него король. - Меня вокруг
пальца обвел! Втравил в неприятности со святым отцом и навлек на меня гнев
божий! Еретик!
- Я докладывал вам, ваше величество, все "за" и "против", как то
повелевает мне мой долг, - ответил больной министр. - Вы выслушали мои
доводы, государь, и одобрили их, а затем уже соизволили подписать эдикт.
Более того, государь, вы обещали оградить меня от нападок ультрамонтанов,
которые я предвидел.
- Какая наглая ложь! - завопил дон Карлос. - Я обещал оградить тебя от
попов, от фрайлукос, но не от нунция и святого отца. Ты, ты один отвечаешь
за то, что я теперь нахожусь, можно сказать, в состоянии войны с Римом. А
ты еще хочешь спихнуть на меня свое преступление. - И чтобы не дать
утихнуть гневу, он завопил: - В Памплону его! В крепость! - Только с
трудом удалось удержать короля, не то он избил бы Уркихо.
Когда министр вышел, бледный как смерть, но полный достоинства,
Мария-Луиза втайне пожалела, что потеряла его. А Карлос, покачав головой,
сказал:
- Удивительно. Сегодня утром он был еще мне вполне симпатичен, а сейчас
он преступник и приходится сажать его в тюрьму.
"Сир, не думайте об этом, -
Успокаивал монарха
Мануэль. - Не огорчайтесь,
Сир, а лучше предоставьте
Все дальнейшее стараньям
Инквизиции".
По совету инфанта Мануэля король Карлос, дабы доказать первому консулу
свою дружбу и уважение, заказал великому французскому живописцу Жаку-Луи
Давиду картину, долженствовавшую возвеличить генерала Бонапарта. Художник
предложил взять сюжетом "Переход через Сен-Бернар". Давид был из дорогих
мастеров: он запросил четверть миллиона реалов, причем оставлял за собой
право сделать с картины три слегка измененные копии. Однако было важно
укрепить хорошие отношения с первым консулом: двор дал заказ, Давид его
выполнил, картина прибыла в Испанию и висела в Аранхуэсе, куда посмотреть
на нее пришли Франсиско Гойя, Мигель Бермудес и Агустин Эстеве.
Картина была большая: более чем два с половиной метра в вышину и почти
два с половиной метра в ширину. На фоне дикого горного пейзажа был
изображен в победоносной позе Наполеон верхом на горячем, вздыбившемся
коне, тут же двигались маленькие, похожие на тени, солдаты и пушки;
бледные письмена на каменных плитах напоминали о двух других доблестных
военачальниках, совершивших переход через Альпы: Ганнибале и Карле
Великом.
Первым после долгого молчания высказался Мигель.
- Вряд ли можно с большим благородством возвеличить гения, - заявил он.
- Исполинские Альпы кажутся карликами рядом с величием Наполеона. И при
подлинно античной монументальности всей картины в целом художнику удалось
придать герою портретное сходство.
- За четверть миллиона вполне можно дать в придачу чуточку портретного
сходства, - деловито заметил Гойя.
- В лошади нет портретного сходства, - сухо заявил Агустин. Эта лошадь
- чудо природы.
- Да, - согласился Гойя, - твои лошадиные зады куда убедительнее.
Мигель обрушился на Агустина со строгой отповедью.
- Вы не можете простить Давиду, что он ради революции не подставил
голову под нож гильотины, - отчитывал он Агустина. - Но я лично счастлив,
что такой великий художник сохранен для нас. К тому же он не изменил
своему благородному образцу - античному Риму, об этом и речи быть не
может. Будь он римлянином, он, конечно, принял бы сторону цезаря Августа,
- и был бы прав, так как республика прогнила. Знаете, что он сказал, узнав
о государственном перевороте, произведенном первым консулом? Поразительные
слова! Он заявил: "Мы были недостаточно добродетельны для республики".
Гойя не понял.
- Что сказал мой коллега Давид? - переспросил он.
Зал был большой, Мигель повторил очень громко:
- Мы недостаточно добродетельны для республики.
Гойя ограничился тем, что ответил:
- Понимаю.
Он понял, что этот самый Давид теперь горой стоит за молодого генерала,
как раньше горой стоял за революцию. И это он называет "добродетелью", и,
должно быть, совершенно искренне. Он сам, Франсиско, когда жил в Парме и
был еще очень молод, тоже написал - для конкурса - переход через Альпы,
переход Ганнибала. В его картине было много всяческой военной пышности:
воины в полном вооружении, слоны, знамена. Француз был экономен и
отличался мастерской техникой, но замысел у пятидесятилетнего Давида был
столь же неглубоким, как в свое время у двадцатилетнего Гойи.
- При всей своей гибкости в политике, - продолжал издеваться Агустин, -
Давид весьма отстал в искусстве. В политике-то он поворачивается быстро, а
вот в искусстве не двигается с места.
- Вы слишком поддаетесь личным чувствам, - снова наставительно заметил
Мигель. - В политических оценках не должно быть места ненависти! Тот, кто
хочет с толком заниматься политикой - безразлично, как деятель или как
наблюдатель, - должен выработать в себе чувство справедливости. Впрочем,
скоро у нас будут более достоверные сведения о Давиде, - заключил он как
бы вскользь, но отчеканивая каждое слово. - Миссия доньи Лусии в Париже
выполнена. Через две недели я жду донью Лусию.
Гойя видел, как изменился в лице Агустин. Значит, он, Гойя, верно
понял. И сам он тоже был взволнован. Она, как ни в чем не бывало,
возвращается к Мигелю, и он, как ни в чем не бывало, принимает ее. А что
сталось с аббатом? Сначала она бросила одного, теперь бросает другого. Все
они такие, все - и Каэтаны, и Лусии.
Действительно, две недели спустя донья Лусия вернулась в Мадрид.
Она пригласила ближайших друзей на вечеринку. Тех же, что были в тот
раз, когда Мануэль впервые познакомился с Пепой; не хватало только аббата.
Лусия держала себя так непринужденно, словно вернулась домой после
недолгого пребывания за городом. Гойя внимательно следил за ней. Его
портрет был удачен, на теперешнюю Лусию он походил еще больше, чем на
прежнюю. Вот она сидит, немножко загадочная, странно лукавая, и в ее
спокойствии есть что-то тревожащее. Она - безупречная светская дама, а все
же воздух вокруг нее насыщен похождениями. Что-то общее есть между ним,
Франсиско, и этой Лусией. Оба, несомненно, принадлежат к верхам, но в
обоих живы еще те низы, из которых они вышли.
Лусия рассказывала о Париже, но не касалась того, о чем всем так
хотелось узнать, - судьбы аббата. А ее светски холодная любезность
исключала интимные вопросы.
Потом Лусия и Пепа, оставшиеся по-прежнему подругами, сели рядом и
принялись болтать, ни в ком больше не нуждаясь. Похоже было, что они
втихомолку потешаются над глупостью мужчин. Одно можно было сказать с
уверенностью: если Лусия кому-нибудь расскажет о том, что произошло между
ней и аббатом, то только Пеле.
С Франсиско Лусия почти не говорила. Она проглатывала слова, и, может
быть, беседы с глухим ее тяготили. А может, она чувствовала, что он знает
ее лучше, чем другие, и остерегалась. Франсиско не винил ее за это.
Тем приятнее был он удивлен, когда она потом стала часто заходить к
нему. Она сидела в мастерской вместе с ним и с Агустином. На его глухоту
она, как и прежде, не обращала внимания, говорила неясно и не трудилась
писать ему то, чего он не понял. Но ей явно нравилось у него, и она охотно
смотрела, как он работает.
Иногда приходили обе: и Лусия и Пепа. Тогда они болтали друг с другом
или сидели и лениво молчали.
Агустин, при всей своей дружбе и благоговейном отношении к Франсиско,
глядя на обеих красавиц, терзался прежней горькой завистью. Вот Франсиско
и стар и глух, а женщины все еще льнут к нему. На него же, Агустина, они и
не смотрят. А ведь он понимает в искусстве куда больше, чем кто другой в
Испании, и без него Гойя никогда не стал бы Гойей. Да, кроме того,
Франсиско и не скрывает, как ему мало дела до обеих этих женщин. В душе он
все еще думает только о той аристократке, что виновата в его несчастье.
Она, герцогиня Альба, портрет которой Франсиско оставил себе, расставшись
со всеми другими своими картинами, глядит сверху вниз на обеих женщин, и
они это терпят.
Агустин смотрел на Лусию, сидевшую под портретом герцогини Альба, и не
понимал: как человек, которого готова была полюбить такая женщина, как
Лусия, мог предп
...Закладка в соц.сетях
