Жанр: Драма
Иерусалимские хроники
...се, что осталось от последнего дела, которому я служил!
Глава вторая
АЛКА-ХРОМАЯ
Из неопубликованных материалов "Иерусалимских хроник"
Речь в рассказе идет о том, что герой живет в каком-то городе, кажется
в Херсоне или в Одессе, и выходит как-то вечерком, духота страшная.
Непонятно, какой город. Пионерский парк. Кинотеатр "Спартак" с тремя залами.
Может быть, Ялта. Речка Учан-Су течет. И герой нормально так выходит из дома
и не знает, куда ему податься. И встречает одну девчонку, но она жила не в
их дворе, а где-то по соседству. Они были мало знакомы. Так только,
переглядывались. Но он знал, что ее зовут Алка-хромая. Не блядь, но ее можно
было уговорить. "Я не такая, я жду трамвая!" — вот без этого. Она была чуть
постарше, лет двадцать семь, а он после училища плавал третьим помощником на
"Юрии Гагарине". Ну и так далее, и он ее пригласил. Взяли бутылочку вина
Абрау-дюрсо, а у него был какой-то друг в гостинице, и как раз в эту ночь
этот друг был на работе. И он им бесплатно сделал номер. Только чтобы они не
задерживались и ушли в конце смены. Он только сказал: "Боря, нужен номер", и
хотел бы я посмотреть, как бы этот Боря им отказал. И как-то они туда
поднялись. Девчонка, эта Алка, пошла принять душ, а душ был в конце
коридора, а он в это время отпер комнату и обалдел! В комнате было ровно
шесть кроватей, и такие стояли станки, что непонятно, что с ними делать. Но
он вообще был с художественным вкусом, после училища, и пока она мылась, он
половину этих железных кроватей взгромоздил друг на друга, а вторую половину
закрыл пикейными одеялами и включил торшер!
А потом приходит она. А она, кажется, даже с палочкой ходила и чуток на
одну ногу прихрамывала. И дальше она там раздевается, а он пока сидел и
курил в коридоре папироску за папироской. Наконец она легла, а он — человек
флотский, бжык, все с себя скинул, подошел к кровати и обмер.
Возле кровати стоял лакированный протез. И у этой Алки одна нога, а
второй как не бывало. Девка такая литая, грудь — красавица, ну все там на
месте, а ноги нет. И он стоит в трусах и не знает, как теперь к ней
повернуться. А до этого там ветерок в кафе, шашлычки покушали, вина выпили
по стакану. И вот она лежит, на него смотрит. И все-таки медленно-медленно
он к ней повернулся. А она говорит: "Ты что же, не знал? Мы же,--говорит,--с
тобой в одной десятилетке учились, как же ты мог не знать!"
"Ей Богу, — говорит, — Алка, не знал!"
— Раздумал ложиться?!
А он отвечает, что не раздумал, но надо покурить. И снова они выпили.
"Давай, — говорит, — я с тобой одетый полежу".
Так лежат и пьют. Девка тактичная очень оказалась. Лежит и виду не
подает. И тут у него наступает какое-то дикое возбуждение. Она сама говорит:
"Погаси свет!" Такая крепкая крымская девка лежит в лифчике. "Золотой
ранет". Она в лифчике почему-то легла, но он, конечно, лифчик снял. Вот
такая была безумная ночь.
А часов в пять начало светать, на юге рано светает. И Алка говорит:
"Сходи, — говорит, — принеси чего-нибудь пожевать!" А напротив было кафе
для шоферов, и ужасно хотелось есть. И вот он выходит из этой паршивой
гостиницы, солнце светит уже яркое, и вдруг он чувствует со всей ясностью,
отчетливо-отчетливо, что нет таких сил на свете, которые заставят его
вернуться в эту комнату на пятом этаже, где друг на дружке как слоны стоят
пять кроватей и на шестой кровати лежит женщина с деревянной ногой. И
сбежал. Сбежал — и с концами.
Потом они куда-то уходили на "Юрии Гагарине" плавать, а еще позже он из
этого города уехал и насовсем переехал в Молдавию. Работал в одной газете
корреспондентом. И вот однажды поехал в командировку в какой-то маленький
городок и сошел с поезда прямо на привокзальную площадь, возле которой стоял
старый автобус. А вокруг сплошные яблоневые сады. И вдруг видит, что за
ближайшим забором, метрах в десяти от него, стоит Алка-хромая и презрительно
на него смотрит. И он подходит ближе и не знает, что сказать, хоть он и
корреспондент. А она даже "здрастьте" не сказала, смотрит и говорит
полушепотом: "Как же ты посмел меня тогда бросить?! Как же я, по-твоему,
могла оттуда одна выйти?!"
И вроде времени уже десять лет прошло, но как вчера. Он уже даже
отсидеть успел пару лет. Но он бы и из лагеря не стал выходить, знай он, что
он Алку тут встретит.
КИКО
(До конкурса шесть месяцев)
Период душевной слабости. Нет ничего противнее, чем родиться на свет в
зрелом возрасте, когда вам уже под сорок (вариант — вообще не родиться). И
у вас нет отчетливого желания стать камбоджийцем (это было бы странным) и
умереть под деревянным молотком Пол-Пота. Если вы никем не желаете
становиться, период душевной слабости может перерасти в личную катастрофу. Я
протер очки и посмотрел на часы. Григорий Сильвестрович назначил мне встречу
на час (вариант — на два, еще вариант — вообще ничего не назначал, на хер
я ему сдался). Оставалось еще минут двадцать, но мне было ни за что не
приняться. Внешне могло показаться, что я покорился чужой посторонней воле и
возделывал чужой виноградник (ах, если б), но про себя я знал, что я решил
тянуть и из Иерусалима не уезжать. Город мыли морской водой, город
освобождался от швали. Но я решил не уезжать.
Мне необходимо было время, чтобы решить, куда ехать. (Я тоже человек.)
Возвращаться в Россию я больше не мог. Я даже не пытался объяснить это
словами, что, например, ты любишь корюшку, а потом взял и разлюбил, потому
что она не так воняет. Или сирень не вызывает любовной дрожи. И ее вообще
уже ничто не вызывает. Никто. Нечему дрожать. И не войти в поток, который
любишь, дважды. Израиль я тоже не очень любил (это не то слово), но я
понимал, что меня, как варварскую принцессу (забыл ее имя), отсюда гонят, и
мое состояние правильнее было бы назвать активным оцепенением. Конечно, в
глубине души каждый хочет дожить до смерти в каком-нибудь
стабильном месте, чтобы тебя не дергали. Если предположить, что каждый
человек — это я.
С нового года иврит стал обязательным для всех. Даже для лимитчиков.
Новый эсперанто. Даже Григорий Сильвестрович, чертыхаясь, учил глаголы.
Между тем, я ежедневно ходил на службу, социализировался, так что головы от
работы было не поднять. Я готовил к переводу на иврит и английский пропасть
художественных текстов. В конце дня приходил какой-то придурок (настоящий),
который крутил резиновый жгутик, забирал листки с собой, и я их никогда уже
больше не видел.
А я закутывался в плед и подолгу сидел. Можно было уйти, но я не
уходил. Я был окружен идиотами, которые или ненавидели арабов, или крутили
резиновые жгутики, или сами вдобавок были арабами, что ничуть не лучше. По
звонку приходила женщина в фиолетовом парике и приносила кофе. Я пробовал
заговорить с ней и два-три раза постучал ее по попе, но она только
улыбалась, как Джоконда. С Григорием Сильвестровичем мы, кстати, пока ничего
вместе не писали. "Главное писать буду я сам, — сказал он, — жизнь! А все
остальное — семантические знаки, вторая сигнальная система, это ты мне
повставляешь, где сможешь".
Роман назывался — "Русский романс"! То есть романа, как такового, еще
не было, но было много разных смелых набросков, иногда даже сексуального
характера.
— Нужно было вас самого на премию подать, — сказал я в шутку.
— Да я и сам хотел, — серьезно ответил Григорий Сильвестрович, — но
я поздно начал писать настоящую прозу.
— Ну и это хорошо.
Больше мы пока к его роману не возвращались. Пока я укорачивал какую-то
другую прозу. Приблизительно втрое. Проза при этом становилась настолько
американской, что уже не каждый американец годился для этой прозы.
Постепенно я понял основную идею старца — эту святую заразу, эту
зловонную достоевщину любой цивилизованный читатель должен был стряхивать с
себя, как ехидну. Нужно было переводить не прозу — нужно было переводить
русский дух! Но настоящего материала все-таки было мало.
На сегодня передо мной лежала повесть московского панкиста про Кико.
Про Кико, кроме всего, было сказано, что он "яйцист". Я раньше никогда не
встречал такого выражения. Я даже не совсем понимал, что оно означает.
Поэтому я пытался
американизировать образ панка вслепую. Но сначала я нарисовал на полях
незабудки и цветными карандашами раз за разом рисовал самого яйцистого Кико.
За этим занятием меня и застал Григорий Сильвестрович.
— Очень симпатичные рисуночки! — сказал он, увидев моего Кико,
которому я для острастки влепил половой член прямо в лоб. — Тебя не нужно
сводить к психоаналитику? Ну, как?
— Бледновато. Про яйциста здорово, но тоже требует доработки. Я думаю,
что этот Кико должен поймать где-нибудь в парадном американку и
изнасиловать. Или, еще лучше, зверски избить и изнасиловать. Старый трюк.
Если он хоккеист, то пусть изобьет ее клюшкой. И изнасилует клюшкой. Пошлите
ему переделать. Вот тут я план набросал.
Григорий Сильвестрович нахлобучил на мясистый нос очки и, сидя на
подоконнике, начал вполголоса читать.
— Занятно,--сказал он, наконец, очень кислым голосом.-- И что же ты
предлагаешь?
— Чего мне предлагать? Все зависит от того, чего вы хотите. Если вы
хотите навязать американцам свои вкусы и этого балбеса Менделевича, то
наймите лучше авторов, лучших критиков, скупайте все, что появляется в
России. '
— Денег нет, — скучным голосом сказал Григорий Сильвестрович.
— Ну тогда не знаю, запугайте их чем-нибудь. Меня же вы запугали. Нет
денег, так нечего газеты открывать!
— Ладно, ладно, — ласково сказал Григорий Сильвестрович, — дай мне
имена всех, кого ты хочешь видеть в списке авторов, а я всем телеграфирую
запрос. Пиши всех своих Платоновых, я хочу посмотреть, как они откажутся,
когда их попросит сам старче.
— Поздно, Платонов уже того.
— Знаешь, — сказал Григорий Сильвестрович, изображая из себя
обиженного, — ты не умничай, я все-таки подданный Швеции. Я отстал от
литературного процесса. Вписывай кого хочешь и давай мне такие материалы,
чтобы за стихами Менделевича стояла очередь в сорока девяти штатах.
— Показали бы, что у вас в предыдущих макетах!
Не нужно тебе смотреть. Вот братья из Америки вернутся, тогда и
посмотришь. А пока дерзай самостоятельно.
Он вернулся к себе в кабинет, а я остался дерзать.
ИСТОРИЧЕСКИЙ РАССКАЗ
Из неопубликованных материалов "Иерусалимских хроник"
Чистосердечное признание имеет, к сожалению, две стороны.
С одной стороны, чистосердечное признание облегчает вину. Но с другой
стороны, вина устанавливается согласно этому же самому чистосердечному
признанию. Из чего следует, что если нет свидетельских показаний и прямых
улик, то лучше чистосердечно никогда не признаваться.
Самый лучший пример — бухаринские процессы. Так строился весь метод
следствия: добиться от подследственного хотя бы самого маленького признания,
чтобы потом за него можно было зацепиться.
Жанр, в котором я пишу, — это исторический рассказ. Это, к сожалению,
сюжетный рассказ. У него есть начало и конец. Это не ассоциативная проза,
которой сейчас владеет каждый интеллигентный харьковчанин, обладающий
некоторыми писательскими навыками. А Давидов — это не тот Давидов. Давидов
— это бухарин, или бухарец, как вам больше нравится. Давидов собирается
поехать в Америку и выучиться там на парикмахера. С Давидовым мы вместе
охраняли киностудию Менахема Голана, который ставит в Израиле голливудские
фильмы с участием Аиды Ведищевой и Савелия Крамарова.
Крамаров и Ведищева — те. Но они не имеют прямого отношения к
рассказу. А Голан — это название географического места, где стоял гарнизон
Иосифа Флавия. Главный город Голан назывался Гамла. Там сейчас ничего нет --
одни раскопки. Но вы, наверное, помните в "Мастере и Маргарите" странные
слова Иисуса, что "матери я не помню, а отец — сириец из Гамлы". И один
иерусалимский профессор защитил диссертацию об Иисусе, где он доказывает,
что "Нацерет" был ошибкой, что такой город не существовал, а на самом деле
Иисус происходил из голанского городка Эйн-Сарит. Голанского, а не
голландского. В свое время эту область дали колену Менаше. Давидова тоже
зовут Менаше. Эти подробности и география очень важны потому, что есть еще
один герой моего рассказа, кацин-битахон по фамилии Гильбоа. А Гильбоа --
это тоже важное историческое место, которое связано с двумя древними
историями и одной современной, произошедшей лично со мной. Гидеон там
разбил как раз тех мидийцев, из которых происходил Кир, а вторая история -
как царь Саул потерпел там поражение от филистимлян и умирающего Саула
заколол отрок-амалейк. Сейчас амалейков почти нет, но я знаю сразу двух
амалейков, одного зовут Сулейман. Он окончил коммунистический университет в
Рамалле и работает сторожем на водокачке. Один раз он целую ночь приставал
ко мне с вопросами, как я отношусь к прибавочной стоимости. А со вторым
амалейком мы вместе сидели в Енисейске. Я его и сейчас иногда встречаю в
Тель-Авиве, и он мне всегда говорит, что понял для себя одну очень важную
вещь, что нельзя пить с антиподами. От этого происходят все неприятности.
Енисейск — это достоевский городок, в котором все петрашевцы уже давно
спились или сильно пьют. Одним словом, отрока-амалейка убил Давид, а голову
Саула выставили на крепостной стене в Бейт-шеане. Голову отбили гилатцы.
Отбили голову, похоронили Саула и семь дней постились. Гилатцы происходили с
северо-востока Голан и юга Сирии. Но тогда эти высоты еще не назывались
Голанами. Южная часть высот называлась Баш-ан. О ней упоминает пророк Амос,
говоря о тучных "васанских" телках, и до сих пор есть такой дорогой
"Баш-анский" сыр на "Тнуве", где работает Петька Биркенблит, но Петька
ничего молочного на работе не ест, а мама ему привозит из Беэр-Шевы свиное
сало, которое она покупает там у русских. Там даже можно купить воблу, а по
четвергам на базаре в углу стоят бедуины, и если сказать, что ты от Джамаля,
то можно себе навсегда долларов за двести купить девушку. Двести долларов
было два года назад, я там давно не был. Последним там был Володька Шнайдер,
который сидит сейчас в "Джамале", а до этого сидел в Беэр-Шевской тюрьме, и
он в курсе дела. Но если вы захотите навести у него справки, то для этого
вам нужно сначала взять его на поруки, потому что я слышал, что во вторник
он ходил по рынку с русским полицейским и просил знакомых, чтобы его
кто-нибудь взял на поруки. И на всякий случай передал свои координаты Шалве,
тому, который говорит, что он художник, а не портной, что он Шеварднадзе
брюки шил, а сейчас он торгует на рынке очками. Если у вас одинаковое зрение
на оба глаза, то у него можно подобрать совершенно чистенькие очки шекелей
за восемь, я не знаю, где он их берет. Еще с ним можно поговорить о футболе,
но он даже не помнит чемпионского состава тбилисского "Динамо" с двумя
Сичинавами, Хурцилавой и Месхи, а про остальных футболистов говорит, что
знает, что в Москве "хороший шоэр был, Яшею звали". То есть я хочу еще раз
повторить, что вокруг нас происходит какая-то невероятная цепь исторических
тождеств, потому что фамилия начальника киностудии была Голан,
кацин-битахона Гильбоа, а Давидов сторожил там уже второй месяц, когда ему в
помощь прислали дежурить меня.
Мы поужинали каждый своим, и Давидов рассказал мне, что проверяющий
приходит с десяти тридцати до часу тридцати, но дважды за ночь уже не
приходит никогда. И мы решили, пока он не придет, не ложиться, а потом уже
спокойно спать до утра. Спальных мест на этой киностудии два. Можно спать в
самой сторожевой будке, на полу постелить одеяло и лечь. А есть еще место на
горе в специальных фургончиках, которые прикрепляют к автомашинам. Это для
актеров. Предположим, приезжает Питер 0'Тул сниматься в "Массаде", не
заставишь же его спать в палатке. И Савелия Крамарова тоже уже, наверное, с
Ведищевой не заставишь, и для них там есть такие фургончики, которые в ту
ночь пустовали, потому что шел праздник суккот. И так мы посидели, подождали
пока придет Гильбоа. А после его прихода мы бросили жребий, и Давидову
выпало спать в фургончике, а мне в самой будке. Я надел пижамные штаны,
которые мне в прошлом году выдали в больнице Хадаса, синенькие, постелил
одеяло и лег. Это большое неудобство сторожевой работы, что приходится спать
в одежде. Но когда я сплю на новом месте на полу, я сплю очень крепко. И
часа через полтора я услышал, как к будке подъехала машина. И сразу встал.
Так что когда Гильбоа входил ко мне в будку, то я встретил его босиком и в
пижаме, но все-таки не спящим. Гильбоа сразу же спросил, где второй сторож.
Но он понял, что я спал, потому что на полу было расстелено одеяло. Я
сказал, что второй сторож пошел в обход. И тогда Гильбоа неожиданно стал
громко орать, что он не пошел ни в какой обход, а пошел воровать колбасу,
предназначенную для голливудских артистов, а я покрываю вора и пойду сидеть
вместе с ним в "Джамале", где именно и сидят такие бухарские прохиндеи, как
мы, которые воруют колбасу.
Про колбасу я ничего не знал. Я знал, что киностудия находится в том
месте, куда филистимляне вернули украденный Ковчег Завета, пока его
впоследствии не забрал отсюда Давид. Место это называлось Кириат-Иарим, а
сейчас там находится арабская деревня Абугош, но это не оккупированная
территория, и арабы там все свои, принадлежащие Израилю в качестве
израильских граждан.
Наконец Гильбоа уселся и стал ждать, пока Давидов принесет эту
гипотетическую колбасу. И ждал он около часа. А Давидов в это время спал в
просторном фургоне, предназначенном для Элизабет Тейлор со всеми ее
бебехами, или в крайнем случае для Аиды Ведищевой, о которой журнал "Круг"
писал, что она возит за собой две тонны оборудования. Но мне сказал один
знакомый парнишка, который раньше был радистом в ансамбле "Водограй", где
выступает София Ротару, что Ротару возит за собой пять тонн оборудования, и
поэтому он относился к Ведищевой немного свысока. Тем более, что Ведищева
была даже не из столичного города, а из рязанской эстрады. А Рязань хоть и
была с двенадцатого по четырнадцатый век столицей рязанского княжества, но
сейчас это областной город, почти райцентр. Алеша Попович, кстати, был из
Рязани. И Добрыня Рязанич, который погиб на Калке. И еще там некоторое время
правил внук Мономаха Владимир Мстиславович, которого выгнали из Киева и он
слонялся по разным странам, пока не осел в Рязани, — то есть история прямо
противоположная Аиде Ведищевой. А уже из Рязани его выгнал по странному
совпадению тоже Давидов. Ростислав Давидов, сын князя Давида, родственника
Глеба. Выгнал он его в Дрогобыч, где у меня была очень хорошая знакомая Алка
Пупарева, дрогобычские ее знают. Однажды ее старший лейтенант Зельцер отвел
в кино, а она была сильно пьяной и начала громко ругаться матом, так что
даже старший лейтенант не выдержал и сказал: "Молчи, сука, здесь командир
батальона!" Но вообще я замечаю, что в Израиле пьют больше, чем в Союзе,
потому что в Союзе пол-литра — это уже приличная доза, а в Израиле это --
"так". Для опохмелки в последний день запоя. В Израиле очень много
сумасшедших, и нужно много пить, потому что водка останавливает этот вирус
сумасшествия. В Америке тоже очень много сумасшедших, так что даже Аида
Ведищева, когда она приехала в Америку, была вынуждена запереться у себя в
комнате, никуда не выходить целый год, покраситься в бледный цвет под Мерлин
Монро и разучивать все ее песни. А в Союзе она была стопроцентной брюнеткой
и пела в кинофильме "Кавказская пленница", где главного героя, грузина,
играет бухарский еврей Этуш. Еще этот Этуш играет в каком-то фильме с
Георгием Вициным турецкого пашу и вдруг неожиданно заговаривает на русском
языке, а когда Вицин очень удивляется, то "паша" объясняет ему, что у него
теща с Мытищ. Но вообще с бухарскими евреями у меня всегда связаны
какие-нибудь недоразумения. Потому что уже в самом корне этого слова
заключено противоречие. Я сам лично был свидетелем, как Борис Федорович,
который довольно долго жил в Германии и основательно знал немецкий, спорил с
одним человеком, как будет множественное число от слова "бух". Борис
Федорович утверждал, что множественное число будет "бухим", а его собеседник
доказывал, что "бухим" - это значит бухать, а множественное число будет как
в "марширен" и "шпацирен" — то есть "бухен".
И еще более удивительная история произошла со мной самим в старом
городе, когда из торговых рядов вышел с ружьем один очень известный
иерусалимский профессор и совершенно трезвым голосом сказал мне, что мне
нашли невесту, что она тоже бухает, но будет держать меня в "ежовых
рукавицах". Выговорив это, он опять ушел во тьму, похожий одновременно на
ополченца и на знаменитого генерала Антона Деникина. И все это оказалось
полной чепухой, то есть про "ежовые рукавицы", может быть, и да, а спиртного
она в рот не берет, просто она бухарка.
Между тем, поджидая Давидова, кацин-битахон начал рыться в моих вещах,
и я ему зло сказал, что сумка-то это — моя! Тогда он начал рыться в сумке
Давидова и нашел там большую связку ключей и асимоны. И еще бутерброд с
колбасой, но уже откусанный. Но он все равно при виде бутерброда повеселел,
выругался по-арабски и сказал, что "вот оно вещественное доказательство". И
чтобы я под страхом смерти не двигался с места. Сам он выбежал на дорогу,
остановил белое "субару" и уехал звонить. А я, несмотря на его приказ не
двигаться с места, сбегал к Элизабет Тейлор разбудить Давидова. Крикнул ему:
"Эй, ты, срочно вставай, кацин-битахон приехал!", и сразу вернулся и сел.
Через пять минут к моей будочке, практически одновременно, подкатил
Гильбоа на белом "субару", а с горы начал спускаться с фонариком Давидов,
делая вид, что он был на обходе, в точности повторяя ситуацию в Книге Судей,
когда с гор Гильбоа спускается с горящими факелами Гидеон.
Кацин-битахон приказал Давиду тоже сидеть и с Давидовой связкой ключей
побежал к столовой, пытаясь понять, какой ключ подходит к столовой с
колбасой. Кацин-битахон был местный, от Менаше Голана. Обычно существуют два
типа кацин-битахонов: от фирмы, где ты работаешь, которым на все наплевать,
и от места. Кацин-битахон "от места" попадаются иногда невероятно склочные.
И последнее увольнение Бориса Федоровича со "шмеры" было связано с
кацин-битахоном Министерства иностранных дел. Борис Федорович на дежурстве
ночью здорово напивался, вырубал электрические пробки и вызывал свое
начальство из фирмы "Шомрей коль", а вместо них один раз явился
кацин-битахон "от места", которому пьяный Борис Федорович дал по морде. И
тот нажаловался начальству. Происходило это все на польском языке, потому
что Борис Федорович сидел в тюрьме в Бресте и умел немного говорить
по-польски. И мало того, что Бориса Федоровича выгнали, но вообще это место
отняли у "Шомрей коль" — "Сторожащие все" и отдали его сторожевой фирме
"Офарим", которое значит "Рябиновка", созвучно настойке, которую Борис
Федорович принципиально не пил. Хоть в последнее время он вместо водки,
которую ему стало трудно пить, начал пить вина. Но так как сладкие вина были
для него слишком сладкими, а кислые вина — слишком кислыми, то он стал все
вина смешивать. А закусывать эти его новоизобретения было неизвестно чем,
так как у Бориса Федоровича была твердая идея, что вина нужно закусывать
пирожным, а пирожного он в жизни не пробовал и очень этим гордился. Говорил:
"Пирожных нам на зоне не давали!"
И Бориса Федоровича тоже уволили из шмеры "Шомерей коль" и приняли в
шмеру "Офарим", и вы представляете удивление этого польского офицера охраны,
когда ровно через три дня он снова увидел на рабочем месте пьяную татарскую
морду Бориса Федоровича, но уже в другой форме. Потому что Борис Федорович
хоть и провел вторую половину жизни иерусалимским евреем, но первую половину
он все-таки был сталинградским татарином. Скорее всего крещеным, хоть и не
обязательно: Борис Федорович был с тридцать второго года, а Сталинград был
городом новым, городом пятилеток. Сам Царицын — городишко крохотный, и вся
эта катавасия во время гражданской войны произошла не из-за его собственной
ценности, а потому что, захватив его, три белые армии — добровольческая,
армия Деникина и армия генерала Краснова — могли бы соединиться. А красные
предпочитали разбить их поодиночке. И только уже "Тракторный завод", со
своими тракторами и танками, привлек в Сталинград много татар, положив
начало истории Бориса Федоровича. Вообще у Бориса Федоровича все его попытки
социализироваться оканчивались всегда неудачами. Второй раз его взяли
работать сторожем в пекарню Бермана, но он под утро не впустил туда самого
хозяина, Бермана. Сказал ему "асур". И в таком роде.
Тем временем Гильбоа вернулся к нам в будку и сказал с досадой, что
ключи не подошли, но он берет откусанный бутерброд и везет его на
экспертизу, потому что первая палка колбасы исчезла, вторая палка колбасы
исчезла, потом двенадцать кур исчезло, и они всю колбасу посы
...Закладка в соц.сетях
