АНГЛИЧАНЕ
Я хочу быть богатым.
Хочу, чтоб из Москвы мне звонил Евтушенко и спрашивал, какая погода в
Иерусалиме. Но мне никто не звонит. У меня даже нет телефона.

Мне надоело ходить в туфлях на шурупах. Раньше рядом со мной жил лысый
англичанин. Он носил пиджак с серебряными пуговицами. Перед своим отъездом
он сказал мне по секрету, что нужно написать на бумаге "Я достоин богатства"
— и самому в это поверить. Я спросил, а можно не писать, а просто сказать
устно. Но лысый уверял, что обязательно следует писать, а то потом можно
отказаться, особенно если никто не слышал. Надо писать десять дней подряд на
любой бумаге, и еще читать это вслух. И уже будет не отнекаться. Я так
раньше не пробовал. Я говорил только: "Господи, ты испытал меня бедностью,
теперь попробуй испытать меня богатством". Но до дела никогда реально не
доходило.
Зашла "старуха под лестницей", попросила вернуть ей яйцо. Курд не
должен никому насовсем давать яйца — может пропасть ребенок. А у нее оба
сына в Америке, и оба невозвращенцы. Иногда от них приходит открытка.
Иногда другая соседка, сверху, приносит перловую кашу и индюшачье
жаркое. Она призналась мне, что родилась на окраине Парижа. Врет. Марокканка
чистых кровей.
По вечерам я стою возле окна и слежу за темным парадным напротив.
Просто так. Я пробую всматриваться в будущее. Оно в густом тумане. Пустые
бесконечные будни. Иногда мне снится женщина в шали, которая зовет меня по
имени. Зимой мне снится страшный голый человек, идущий по шпалам. По серому
снегу. У него тяжелый волосатый зад и необъятных размеров живот. Потом сны
сливаются в один. Женщина шепчет мне: "Не бойся, мы берем тебя с собой", --
и я в ужасе просыпаюсь.
Иногда я пью чай в пижаме, как пассажир поезда "Москва- Владивосток".
Иногда начинаются дожди и зима, и я все время что-то пишу. Так идет год за
годом. Так начинался мой последний год в Израиле — год "Иерусалимских
хроник".
Аркадий Ионович от холода заболел эпидидимитом. Утром он приходил за
чаем в синей пижаме с печатями. Эстер-американка обещала сшить ему бандаж
для больного яичка. Она говорит, что никогда такого не шила, но попробует. Я
ему говорю: "Что Вы ходите в ворованной пижаме?" Он говорит: "Это больничная
пижама. Разве я не больной? Кто же тогда должен ходить в больничных
пижамах?" Вчера вечером он не выдержал и украл у "Стемацких" книгу --
"Главные мировые сражения Палладина". Она стоит семьдесят четыре шекеля, но
там есть все сражения, начиная с греков. Пока он воровал книгу, боль прошла,
но потом, когда он уже свернул с Яффо на улицу Кинг Джордж, боль вернулась.
Аркадий Ионович уже несколько дней не пьет. Зато его постоялец-поляк
приходит домой "попивший". Денег нет ни у меня, ни у них. Я отослал поляку
соленых огурцов. У меня стоит для него трехлитровая банка. Поляк говорит,
что будем есть одни огурки. До конца мира есть одни огурки. В четверг Женя
Арьев приглашал в ресторан на день рождения тещи. Было человек двадцать.
Поговорили о художниках. Почему художникам могут удаваться ремесленные
портреты, а ремесленных стихов хороших не написать. Арьев высморкался и
сказал, что такие стихи мог писать каждый второй лицеист. А я сказал, что во
всем Кюхельбекере нет и строчки поэзии. Тогда он взвился и обозвал меня
малокультурным человеком. "В то время как Кюхельбекер в шестнадцать лет на
семи мертвых языках проживал и нес всю историю мировой культуры, вы
выдавливаете из себя триста страниц и в них десять строчек рассуждений. А
вот вы возьмите Гессе! А? Понимаете?! У нас же самый лучший бытописатель,
вроде современного Мамлеева или Лескова, мир не строит, а описывает быт. В
отличие от Аксенова, который строит новый мир, которого до него раньше не
было. Правда, делает это плохо". Он прав. У меня нету склонности рассуждать.
Еще Арьев сообщил мне по секрету, что он влюбился в англичанку. Я ее там
видел. Выглядит как английская молочница. Но потом сверкнет глазом,
оживляется, открывает рот, и видно, что в Англию стоит прокатиться за
невестой. Потому что в бровях есть какая-то особенная независимость, которой
во всем остальном мире не наблюдается. Но должен быть какой-то
уравновешивающий эти брови боковой эффект. Типа — нет жопы. Потому что вряд
ли это какая-то особенно полноценная генерация людей. Я сказал Арьеву, что
серьезного секса в Англии тоже быть не может, а вместо этого какая-нибудь
возня. Потому что в спальнях не топят и дикий холод. Он обиделся. Ну и черт
с ним. Приглашают тебя в ресторан, и мало того, что заставляют самого
платить, так еще требуют, чтобы взяли и первое, и второе. Вот тебе и
Кюхельбекер.

Глава вторая

МИКРОСКОП

Я проснулся от стука в дверь. По стуку было похоже, что еще рано и что
это пьяный Аркадий Ионович. Он был полутрезв и привел с собой толстого
художника из Хайфы, с которым они пили ночью в Неве-Яакове. Но их выгнали из
дома, где они пили, потому что художник пугал маму. Тогда они доехали до
Иерусалима на поливальной машине и пришли пешком ко мне. Я не люблю, когда
ко мне приходят в семь утра опохмеляться, и я сказал с кушетки, чтоб их духа
собачьего рядом с моей дверью в такую рань больше не было, что я лег в три
часа и что я понимаю, что у Аркадия Ионовича нет света и живет польский граф
и еще китаец Хаим, но я не могу по утрам поить чаем всех китайцев на свете.

И я не хочу в доме никаких незнакомых алкоголиков и не желаю ни с кем
знакомиться. Тогда Аркадий Ионович мстительно сказал, чтобы я ему вернул
тридцать шекелей, которые я брал третьего дня, и они пойдут пить чай в
"Таамон". Мне пришлось встать, подойти к двери и сказать, в трусах, чтобы
приходили в десять. Если бы я пустил их пить чай, то день скорее всего
прошел бы спокойнее.
Аркадий Ионович живет от меня за углом. У него на первом этаже из
тюрьмы вернулся хозяин, и из-за этого нет воды. А газовые баллоны Шнайдер
еще в прошлом году продал арабам.
Я пошел в банк, но по дороге вспомнил, что ничего Аркадию Ионовичу
отдать не смогу, потому что сегодня двадцать восьмое. Это последний день
платить банковскую ссуду, и денег никаких не осталось, даже минус.
Возвращаться домой мне не хотелось, но я подумал, что они не придут, и
ошибся. Они уже торчали под дверью. И оба еще немного вмазали. Мне, конечно,
следовало по-честному сказать, что в кармане нет ни одной копейки и отдать
деньги я не могу, но я застеснялся, и вместо этого начал объяснять Аркадию
Ионовичу, что в таком пьяном виде ему лучше долг не забирать, потому что все
пропьет. Аркадий Ионович ничего не ответил, пожал плечами и немного от меня
отстранился.
И из-за его спины вылез этот толстый монстр в черном. Он взял меня за
шею и начал руками душить. Это, наверное, оттого, что я не пустил их утром,
или у него были свои понятия о справедливости, и он был недоволен, что не
отдают тридцать шекелей. Меня никогда раньше не душили, но ничего
особенного.
Он меня подушил и сказал, что если я хочу жить, чтобы сразу отдал все
деньги. А потом отпустил мою шею и ударил кулаком в нос. И у меня потекла
кровь. Аркадий Ионович сказал художнику, что "не надо", а я начал бить его
ногами и три раза попал в печень и два раза сильно по яйцам. У него в руках
была бутылка коньяка за четыре двадцать с отбитым горлышком, и мне ничего
больше не пришло в голову сделать, как его побить, потому что непонятно
было, что он еще выкинет. Я бил его со всей силой, но он никак не реагировал
и смотрел на меня с удивлением. Я видел такое раньше только в кино. У него
был очень толстый живот, и нога там увязла. Я к нему не испытывал никакой
злости, но было противно, что из носа течет кровь. Когда я кончил бить, он
еще подождал секунду. Потом швырнул в меня бутылкой и попал. "Ты знаешь,
сука, что я с тобой сделаю? — спросил он. — Попишу! Распрыгался шмок! Я же
сто двадцать килограммов вешу. Я же, блядь, с Арбата!" С этими словами он
пошел животом вперед и больно прижал меня к лестнице.
Но как-то мы все-таки расцепились, потому что за его спиной стала орать
старуха-соседка, жена кукурузника с Агриппаса. И они ушли. Толстый художник
обозвал старуху пиздой и шармутой, но она успела от него запереться. Он
только подергал дверь так, что ее маленький одноэтажный домик заходил
ходуном.
Пора было Аркадию Ионовичу тоже отказать от дома, но у меня не
получалось. Когда у него проходил запой, он оставался моим единственным
нормальным собеседником. Но у него все время кто-то жил. Сначала жили Борис
Федорович и Шнайдер и продали обстановку арабам. И Аркадий Ионович вынужден
был их выгнать. Потом жил Мулерман, который подсматривал за проститутками.
Вообще-то, он был Сипягин, но он сделал пластическую операцию на носу и взял
фамилию жены. И вот сейчас жил Хаим из Харбина и еще польский граф. Он
напивался и кричал по-русски: "Сейчас буду тебе стрелить по морде!" Аркадий
Ионович где-то находил их перед зимой, а затем постепенно переезжал ко мне,
и мы совещались, что же делать дальше.
А сейчас уже третью неделю у него жил еще и сам Шнайдер, которого
выпустили из тюрьмы "Джамала" за то, что он украл в хасидской ешиве черный
пиджак с долларами. Подумали на него, потому что он приходил в этот день
просить у ковенцев на водку. Он там раньше учился, но Фишер его выгнал за
то, что он продал арабам холодильник. У него была страсть все продавать
арабам. Аркадий Ионович встретил Шнайдера во время прошлого запоя на базаре.
И они пошли в бухарский садик, чтобы выпить за освобождение. Хоть это было
абсолютно неудачное время освобождаться: никакого жилья у него не было, и
больше одной-двух иерусалимских зим на улице ему было уже не выдержать. По
утрам Шнайдер очень опухал, и у него стали болеть колени. Спать в трущобах
действительно было холодно.
После тюрьмы ему полагались какие-то льготы, но нужно было много ходить
по социальным отделам, стоять в очередях. А он пил каждый день, кроме тех
дней, когда сидел в тюрьме, и у него не хватало терпения. На работу без
постоянного жилья тоже было никуда не устроиться. Да и смысла особенного не
было: он выходил по утрам на Яффо и за полчаса мог настрелять шекелей
двадцать. Шнайдер всем объяснял, что он бывший офицер Советской Армии,
только что освободился из тюрьмы и ему нужно два шекеля на водку. Но чтобы
дали адрес — он потом занесет. Ему все говорили, что не нужно заносить.
Может быть, из двадцати — человека три только не давали. А работать за
полтора шекеля в час сторожем он не мог настроиться.
Когда они выпили за освобождение, Аркадий Ионович вежливо спросил: "Ты
где жить устроился?" А Шнайдер ему ответил: "Да у тебя!" Но безо всякой
издевки, не как Коровьев. Просто Аркадий Ионович несколько суток пил и домой
не возвращался, а квартира у него стояла открытой. Там все равно нечего было
брать после того, как все продали старьевщикам. Я один раз приладил ему
замок на бронзовой цепи и еще купил старую настольную лампу, когда он целый
месяц не пил, пока делал хронологическую таблицу ко второму тому истории
Карамзина и дошел до сыновей Всеволода Большое Гнездо. Таблица получилась
очень хорошей, не только с прямыми ветками, но и со всеми племянниками и с
половцами, но он ее забыл в сорок восьмом автобусе, когда ездил поступать на
курсы гостиничных работников, и на цепь больше не закрывали.

На этот раз Шнайдер вел себя очень хорошо, и его не за что было
прогнать. Он даже украл Аркадию Ионовичу настоящую кожаную куртку с целой
подкладкой и устроился на работу сторожем. Утром он шел на "прострел", потом
покупал в Машбире хорошие продукты: колбасу, зельц, бирмингемский шоколад
или копченую курицу и две бутылки водки. И его увозили на работу. У них была
большая нехватка сторожей, а Шнайдер после тюрьмы очень поправился, и у него
была бородка клинышком, а арабов на этот объект брать было нельзя. Из-за
какой-то лаборатории, которую арабам сторожить не доверяли.
Пока что я вымел осколки стекла с лестницы и смыл коньяк двумя ведрами
воды. Все равно остался очень сильный коньячный дух, так что меня стало от
него мутить. Я открыл двери и окна настежь — проветриться. И стал
застирывать рубашки от крови индийским стиральным порошком "амбрелла",
который мне отдала моя ученица перед отъездом в Америку. Она привезла в
Израиль очень много этого порошка и за семь лет не смогла его истратить. И
еще мне оставила восемнадцать пачек, но одна была неполной. А в Америку она
решила его уже не брать.
Когда я застирал рубашку и пошел ее вешать, они опять стояли в дверях.
Я оглянулся, ища, что было под руками. Теперь этого толстого придется
убивать, за что — непонятно, а другого выхода не было. У меня и так весь
день был неприятный осадок, что я его так сильно колотил по яйцам, а он не
падал. Но мои гости стояли перед дверью оба очень растроганные и смущенные.
Толстого художника, оказалось, звали Беней. Он действительно оказался с
Арбата. Очень там крепкие ребята, на Арбате, я этого раньше недооценивал.
Беня сказал: "Слушай, мы, кажется, дрались, и ты меня так больно бил по
яйцам. Нехорошо как".
И мы с ним безо всяких задних мыслей расцеловались, и я обещал через
десять минут прийти к ним выпить. Но через десять минут у меня не
получилось.
Я вообще не очень собирался туда идти и тянул время. Часа через два за
мной пришел Аркадий Ионович снова приглашать, сказав, что ребята все
обижаются. И чтоб я принес кастрюлю с горячей водой для чая. Но когда
Аркадий Ионович шел от меня обратно, то с работы возвратился кукурузник с
Агриппаса, довольно крепкий курд лет шестидесяти пяти, и его уже
подстерегал. Он торгует на углу Агриппаса и Кинг Джордж горячей кукурузой и
каштанами и возит каждый день, кроме шабата, туда и обратно тяжелую железную
тележку, в которой он все это варит. Я два раза помогал ему толкать тележку
домой, и она довольно увесистая. Если ее возить два раза в день, то в
шестьдесят пять лет еще прекрасно чувствуешь себя мужчиной. Кукурузник
встретил Аркадия Ионовича палкой с гвоздем и стал бить его за жену по
голове. Аркадий Ионович сначала только защищался, но кукурузник вошел в раж
и насквозь пробил гвоздем ворованную кожаную куртку, которой Аркадий Ионович
очень гордился. Тогда Аркадий Ионович тоже дал ему два раза в зубы, так что
кукурузник упал и побежал вызывать полицию.
У Аркадия Ионовича, когда я пришел, выпивала целая компания. Был
Шнайдер, и еще кто-то спал. С толстым художником Беней мы обменялись
рукопожатиями, и он меня еще немного помял.
А я стал, чтобы не молчать, противно советоваться, что делать, если ты
спокойно приходишь в собственный дом и вдруг через три минуты получаешь по
морде. Нужно на это отвечать или нет? Почему-то меня потянуло на
психологические вопросы. Толстый со Шнайдером задумались. Аркадий Ионович
был уже очень сильно пьян и все время смеялся.
— Слушай, монах, — сказал Шнайдер, — тебе не нужен микроскоп? Почти
новый?
Я редко ходил к ним на квартиру, чтобы Шнайдера не приваживать, но я
знал, что вчера Шнайдер утащил из лаборатории, которую он сторожил, очень
хороший цейсовский микроскоп и дипломатку с линзами. Кожаную куртку, в
которой Аркадия Ионовича встретил кукурузник, он тоже утащил с работы, но
раньше. Было довольно странно, что еще никто не хватился. Я представлял
себе, что черт с ней, с курткой, но приходит кто-то утром на работу работать
на цейсовском микроскопе, а его нет, его украл сторож. И человек, конечно,
должен хватиться. Аркадий Ионович уже предлагал мне купить микроскоп у
Шнайдера за двадцать пять шекелей, но у меня не было денег, и я решил не
связываться с ворованным. Но мне тоже всегда хотелось иметь микроскоп, и я
понимал, в принципе, почему Шнайдер его украл, потому что в деньгах у него
большой нужды не было. Мне налили бренди, и я с ним два раза выпил и поел
маслин. Про микроскоп я ничего ответить не успел — как раз в этот момент в
комнату вошли один за другим четверо полицейских. Все четверо были полные
израильтяне, индекс двести. Один был поменьше ростом и в штатском. "Который
Шнайдер?" — спросил в штатском. "Ну я", — сказал Шнайдер, не обращая на
них особенного внимания. Он в этот момент открывал пачку апельсиновых
вафель. Это одни из самых лучших вафель в Израиле. Если вы когда-нибудь были
в Ленинграде в конце пятидесятых годов, то должны помнить, что на
Финляндском вокзале продавались треугольные вафли с невероятно похожим
вкусом. Они назывались "школьные". Я еще раньше замечал, что у Шнайдера
очень тонкий вкус на продукты. Если он что-нибудь покупал, то это был
действительно первый сорт.

"Вы арестованы,--сказал в штатском.--Где микроскоп?" Если бы не спящий
китаец Хаим, то мы были бы очень похожи на сцену из экранизации "Трех
мушкетеров", которую я недавно посмотрел по иорданскому каналу: граф Рошфор
приходит с тремя полицейскими, а Портос, тоже килограммов под сто двадцать,
бьет его скамейкой, а потом д'Артаньян с графом Рошфором сражаются на льду и
ругаются по-арабски. Я вообще раньше не помнил такой сцены у Дюма, и там
точно не было никаких китайцев.
"Какой микроскоп, — сказал пьяно Шнайдер, — я не знаю, какой
микроскоп! Пузо, скажи им!" — добавил он Портосу.
"Обыщите этих людей и весь дом!" — сказал в штатском. Собственно,
обыскивать у Аркадия Ионовича можно было только: кровати, два метра кухня и
шкаф.
"Вы в шкафу посмотрите! — нагло сказал Портос. — Нету у него никаких
микроскопов".
Полицейский открыл шкаф и вытащил оттуда несколько скомканных детских
курточек. Одну я узнал: несколько дней назад она пропала у соседки с
веревки.
"Скажи, Шнайдер, где цейсовский микроскоп?! — снова сказал в штатском.
— Хевре, забирайте его".
Тогда Шнайдер сказал, что он не может ехать с полицейскими, что ему
надо на работу, сторожить. Но в штатском ему ответил, чтобы он не
беспокоился, что уже ничего сторожить не надо. Было слышно, как они на него
орут на лестнице и заталкивают в машину. Аркадий Ионович и Портос вышли на
лестницу, чтобы посмотреть, как Шнайдера увозят, но домой после этого они
уже не возвращались: во двор навстречу полицейскому фургону со Шнайдером
въехал еще один полицейский фургон, который вызвал кукурузник с Агриппаса.
Портос сразу исчез. Он не стал дожидаться, пока машины обменяются
приветствиями, спустился по лестнице и исчез.
А Аркадия Ионовича и кукурузника с Агриппаса повезли на Русское
подворье разбираться. Кукурузник очень не хотел ехать, а Аркадий Ионович не
хотел ехать без кукурузника, и их обоих затащили в машину силой.
Я допил бренди из чашки и съел еще несколько маслин. В комнате было
темновато. Лежало несколько шабатных свечек, на которых Шнайдер пек яйца,
если ему хотелось поесть горячего. За диваном, на котором все еще спал
китаец, были сложены пустые бутылки с праздничными золотыми наклейками. Еще
в комнате был одностворчатый шкаф "Шалом" и две железные сохнутовские
кровати, еще очень хорошие. Детские вещи из шкафа полицейский бросил на пол,
а сам шкаф "Шалом" стоял нараспашку, и я старался в него даже не смотреть:
посреди всего мушкетерского хлама, в центре шкафа, на ворованных с веревок
синтетических кофточках задумчиво стоял огромный западногерманский микроскоп
с длинным беленьким тубусом. Полицейские его тоже видели. Его нельзя было не
увидеть. Видимо, полицейские не знали точно, что они ищут, или им еще не
приходилось в своей практике сталкиваться с кражами микроскопов.
Я машинально ел маслины и думал, что с микроскопом нужно что-то делать.
Если в полицейском управлении в конце концов разберутся, как выглядит
микроскоп, то мало того, что Шнайдер снова получит свои полтора года, с
которых ему скостят треть за примерное поведение, но еще и Аркадий Ионович,
который точно обещал, что бросит пить и станет администратором гостиницы,
получит какой-нибудь условный срок, а все из-за того, что я тут сижу, ем их
ворованные маслины и не могу принять мужское решение.
Я осторожно завернул микроскоп в два махровых полотенца и выглянул из
квартиры на улицу. Около синагоги все еще стояла большая толпа возбужденных
курдов, которым жена кукурузника что-то громко рассказывала. Я свернул в
противоположную сторону и пошел переулочками кружным путем до дома. Я крался
по самой стеночке, и меня, кажется, никто не заметил. Я решил спрятать его в
диван, где у меня лежало ватное одеяло, которое уже наполовину сожрали мыши.
Мне их было не переловить, потому что я не люблю кошек, а в мышеловку
попадались только самые активные, а те, которые не попадались, очень быстро
рожали новых, и они снова начинали грызть это одеяло.
Но когда я стал распеленывать микроскоп, я вдруг со всей хрустальной
ясностью понял, что я ошибся и забирать его не следовало. Полицейские его
точно видели. Теперь, если они увидят его фотографию, то они его вспомнят. У
Аркадия Ионовича есть стопроцентное алиби: он никак не мог перепрятать
микроскоп, сидя у них в полиции. И взять его мог только я или спящий китаец,
которого они даже не заметили среди бутылок. Надо было нести его обратно.
Я снова завернул микроскоп в полотенца и понес его обратно, но внести
его в квартиру Аркадия Ионовича было уже нельзя: еще внизу я услышал, что в
его квартире кто-то громко разговаривает на иврите. Поздно.
Оставалось его зарыть. Вокруг было полно таких домов, в которых можно
зарыть. Эти дома скупает городское управление: заброшенные или после
пожаров, в них иногда ночевал Шнайдер, когда у Аркадия Ионовича бывали
приличные гости. Шнайдер хранил там матрац, который собственно и был его
единственным достоянием, и я ему даже завидовал — сам я обязательно начинаю
обрастать вещами, которые жалко выбросить. Еще у него было много мужских
заграничных паспортов, которые он прятал в разные щели, я сам видел паспорт
на имя Ван-Дейка, но ими совершенно нельзя было пользоваться, потому что,
когда Шнайдер предъявлял паспорт и кредитную карточку в любом, даже
арабском, магазине, всем сразу же становилось понятно, что это не Ван-Дейк.

Сам Шнайдер очень быстро забывал, где у него хранятся паспорта. Я вообще не
видел в своей жизни второго такого человека, у которого настолько бы
отсутствовала память. Я нисколько не сомневался, что он уже начисто забыл,
куда он спрятал этот микроскоп.
И вот в таком заброшенном дворе микроскоп можно было спрятать и
забросать мусором.
Надо было мне их утром впустить. Попили бы чаю, и ничего, я бы от этого
не умер. Может быть, толстый художник не стал бы гоняться за женой
кукурузника, не бей я его так больно по яйцам. У него на это могла быть
реакция. Очень мне надо сидеть тут и копаться, как Раскольникову, в этом
мусоре! Еще я ругал себя за то, что не заступился сейчас за Аркадия Ионовича
и дал его увезти живым в тюрьму. Я уговаривал себя, что у...

Представление

Литература

Периодика

Чтиво

Изучение

Иерусалимские хроники

Закладка в соц.сетях