Жанр: Драма
Дилогия: синий шихан. витим золотой
...блегченно вздохнула: она была убеждена,
что страшнее Каблукова никого быть не могло.
— Есть тут подрядчик один, Тимка Берендеев, дружок и прихвостень
самого Цинберга.
Немца Цинберга, управляющего Андреевским прииском, Маринка знала.
Этот человек был грозою рабочих, самовластным на приисковом поселке
царьком.
— Что ему от меня нужно? — спросила она.
— Известно что...
Каждый день, говорит, в гости к вам собираюсь, да
никак все не соберусь... Передай, говорит, своей жиличке, чтобы
поприветливей была и нос не задирала, а задерет, так мы знаем, как надо
вашего брата взнуздывать...
— И что вы ему ответили? — насторожившись, спросила Маринка.
— Что можно ответить такому пакостнику? — Матрена вопросительно
посмотрела на застывшую жиличку. — Сказала ему, что ты на такие дела
неспособная и всякое прочее, а он, гаденыш, так распалился и такого
наговорил, что и повторять срамно!
— Как он может, господи боже мой! — прижимая руки к груди, со стоном
выкрикнула Маринка.
— Такой расподлец все может...
— Ну уж нет! — Маринка поднялась, поправила на плечах пуховый платок
и отошла к промерзшему окошку. Лицо ее горело. Усилившаяся вьюга
скрежетала оторванным ставнем и заунывно выла в трубе. Было слышно, как
ветер свирепо хлещет снегом в стекла и хищно рыщет по крыше застрявшего в
сугробе домишка. — Как они смеют! — шептали ее губы.
— Ты, доченька, ишо не знаешь, какой это злодей, — покачивая головой,
продолжала Матрена. — Ведь он, дьявол, что творит: ежели какая не захочет
этой срамотой с ним заниматься, так он гонит ее на самую что ни на есть
каторжную работу.
— Но я-то ведь не каторжная!
Опустив голову, Матрена медленными шажками подошла к комодику,
достала из ящика шерстяной клубок со спицами в недовязанном чулке и села
на скамью, прислонившись спиной к голландской печке.
— Охо-хо, касатка моя! А чем мы отличаемся от каторжников-то? —
спросила Матрена. — Где и какую можем сыскать управу?
— Да есть же главное начальство? — вырвалось у Маринки.
— Это Теппан, что ли, который всеми делами ворочает, аль Белозеров?
Так это одна шайка-лейка. Антихристы они все! — с возмущением продолжала
Матрена. — А Тимка-христопродавец в Нерпинске в рабочего из ливорверта
стрелял. Был там у него еще один прихвостень по фамилии Бодель, так
знаешь, что они там творили. Уму непостижимо! Про все ихние плутни и
разбойство, — переходя на шепот, продолжала Матрена, — я в Петербург
жалобу написала.
— И послали? — удивленно спросила Маринка.
— А как же! Не хотела тебе рассказывать, да так и быть — расскажу.
Матрена Дмитриевна долго и подробно говорила о житье-бытье на
Нерпинской резиденции, потом открыла сундук, достала припрятанную на самом
дне бумагу, подала ее Маринке.
— Один добрый человек сочинил да еще список оставил. Может,
пригодится когда... Читай, да только после помалкивай, что списочек-то
хороню.
— Ну что вы, тетя Матрена!
— Мало ли что... Мне за эту посылку ох как пришлось!..
Маринка развернула четко исписанные листы и начала читать.
Прочитав жалобу, возвратила ее хозяйке. Плотнее закутавшись в пуховый
платок, прижалась к печке, тихо спросила:
— Ну и что же потом было?
— Что было... — Матрена быстро задвигала спицами. — Меня же с Нерпы и
вытурили.
— Как же так, тетя Матрена?
— А вот так... Еле домишко с грехом пополам продала да сюда
перебралась.
За стеной дома круто ярилась вьюга. Сквозь скрежет оторванного ставня
неожиданно послышался стук в замерзшее стекло.
— Кого еще леший несет? — Матрена перестала вязать и прислушалась.
Стук повторился. Затем послышался властный, хриповатый от стужи
голос:
— Отпирай!
— Он, супостат! — отбросив недовязанный чулок, прошептала Матрена.
— Кто? — У Маринки замерли широко открытые глаза.
— Берендей, кто же еще...
Матрена то кидала испуганный взгляд на притихшую, сжавшуюся в комок
жиличку, то растерянно слушала ругань и крик за окном.
— Хочешь, чтоб я раму высадил?
— Отоприте, — вдруг сказала Маринка.
— Придется, — согласилась Матрена и неохотно поднялась с места.
В огромном заснеженном тулупе, крытом по овчине пушистым бобриком, в
избу ввалился усатый, краснорожий от вина и мороза Тимка.
— Это что же, карга, заморозить меня решила? — Пьяно кривя толстые
губы, Тимка погрозил Матрене варежкой.
— Так кто же в такую погоду по гостям шляется? — спросила Матрена,
еще не зная, как поступить с таким гостем.
— Мы не шляемся, а по казенной надобности, — отрезал Тимка.
— На то день есть, — возразила Матрена.
— А ты, карга, не учи меня. Так я говорю? — Тимка подмигнул Маринке
и, сняв варежку, лихо подкрутил пышный, коротко подстриженный, как у
ротмистра Трещенкова, коричневый ус.
Маринка неподвижно смотрела в угол, где, шурша рваными обоями, бойко
бегали по стене тараканы. От холодного воздуха, напущенного в комнату
усатым Тимкой, пугливо мигала стоявшая на столе лампа.
— Ты, птица залетная, нос-то свой не отворачивай, — продолжал
Тимка. — Я ведь к твоей особе пришел.
— Зачем? — покосившись на него, тихо спросила Маринка.
— Потолкуем тары-бары, разойдемся на две пары... — захохотал Тимка.
— Мне с вами толковать не о чем, — Маринка прикрыла живот пуховым
платком.
— Гляди-ка! На
вы
меня величает, а? Эко, как тебя азиат
образовал! — куражился Тимка. — У меня есть всякий толк. Работать завтра
пойдешь, краля!
— Не может же она! — вступилась Матрена.
— Это отчего же не может?
— Хворая потому что, — ответила Матрена.
— Что-то не заметно по портрету, что хворая... Ну а ежели и есть
какая болесть, мы можем снисхождение сделать... Ты, Матрена, выдь-ка в ту
половину. Мне с кралечкой поговорить нады...
Тимка снял тулуп и бросил его на сундук.
— Не дури, Тимофей, — попыталась урезонить его Матрена.
Однако никакие уговоры не действовали. Издеваясь над хозяйкой, ругая
ее самыми последними словами, Тимка вытащил из кармана бутылку водки и
потребовал закуски. Пока Матрена ходила в сени за студнем, Маринка
попыталась уйти в другую комнату, но Тимка перегородил дверь своим
большим, в черном пиджаке телом, больно сдавив ей руку.
Вернулась Матрена и поставила на стол закуску.
— Ну, а теперь поди прочь, карга, — проговорил Тимка.
— Никуда я не уйду, — заявила Матрена.
— Ты что же, хочешь, чтоб я тебя на бедро кинул? — Тимка, сжав
тяжелый кулак, надвигался на пятившуюся к двери Матрену.
— Уходите, тетенька, коли так... — негромко, но решительно
проговорила из угла Маринка.
— Слыхала? — рявкнул Тимка. — А ты, я гляжу, вовсе не дура, быстро
смекнула...
Маринка не ответила и не шелохнулась. За окошками злобно скребся о
ставни ветер. Лампа вдруг вспыхнула и перестала мигать, бросая вокруг
ровный свет.
— Чего стоишь в углу? — снова заговорил Тимка. Разливая водку в
рюмки, прибавил: — Чай, не икона, молиться на тя не собираюсь... — Стукнув
о крышку стола бутылкой, он поднялся и, косолапо ступая большими пимами,
пошел на Маринку.
— Еще шагнешь — убью! — Маринка схватила кочергу и занесла ее над
головой.
— Не балуй, девка!
Увидев ее темный, застывший взгляд, Тимка остановился. Красное,
лоснящееся лицо его скособочилось в презрительной усмешке, но мутные, чуть
прищуренные глаза зорко сторожили железную кочережку, которую крепко
сжимала в руках Марина. С повисшим на плече пуховым платком она стояла в
углу и настороженно выжидала.
— Ежели посмеешь... — Тимка в душе был убежден, что она посмеет и
раскроит ему башку за милую душу. Он осторожно подался вперед. Кочерга
поднялась и нависла над его глазами еще грозней.
— А к нам кто-то скребется, — неожиданно раздался из-за перегородки
голос Матрены.
За стеной послышался яростный лай собак и резкий скрип чьих-то на
снегу шагов. В окно кто-то негромко, но настойчиво постучал. Не выпуская
из рук кочерги, Маринка кинулась к двери, распахнула ее настежь. По полу
серым клубком пополз морозный пар и будто втащил через порог две мохнатые,
заснеженные, в оленьих унтах и короткополых полушубках фигуры.
— Тетка Матрена здесь здравствует? — заслоняя широченными плечами
дверь, спросил один из вошедших.
— Вот она я! Кого бог послал? — Матрена выглянула из боковушки.
— Лебедев, Дмитриевна, с Успенского. Не забыла поди?
— Что ты, как можно! Проходи, родимый, сымай шубу. Вот уж не чаяла! —
засуетилась Матрена Дмитриевна. — А у нас тут...
— Люди, вижу, да еще с горячим угощением, — смахивая с темных усов
начавшие таять сосульки, пристально поглядывая на Тимку, проговорил
Лебедев.
— Угощение не про вашу честь, — буркнул Тимка.
— Ах, ваша светлость господин Берендей, чем вы тут промышляете?
— Мы завсегда на своем месте, а вот вы зачем пожаловали, не знаю, —
затыкая недопитую бутылку пробкой, ответил Тимка. Встретив насмешливый
взгляд Лебедева, все больше злясь и мрачнея, спросил: — Пошто ночами
шляетесь?
— От бурана бежали и, как твоя милость, тоже тепленького местечка
ищем.
— Твое место в казачьей, гусь. А кто с тобой вторяком? — Косясь на
подошедшего к печке второго путешественника, спросил Берендей.
— Товарищок мой!
— Отвечай толком.
— Уж больно ты грозен, мил человек... — Серьезные, живые глаза
Лебедева открыто смеялись.
— Да разве это человек?! Господи! — Маринка отвернулась лицом к
печке. Плечи задрожали.
— Ну ты, заткнись, шлюха! — крикнул Тимка.
— Эй ты, чебак, закрой хайло! — решительно крикнул Лебедев.
— А что здесь у вас происходит? — вмешался второй. Он тоже был
бородат, кряжист и высок ростом. Маринке даже в голову не пришло, что это
Кондрашов.
— Его спросите, — тыча в Тимку пальцем, проговорила Матрена.
Повернув от печки заплаканное лицо, Маринка торопливо и сбивчиво обо
всем рассказала.
— Мда-а! — Не спуская с оторопевшего Тимки глаз, Лебедев взял из угла
кочережку, взвешивая ее в руке, добавил: — Деловой инструмент! А ну-ка,
сатрап Берендей, давай греби отсюда помалу.
— Остерегись, каторга! — пятясь к двери, зло крикнул Тимка.
— Таких ночных котов я всегда остерегаюсь. Забирай свое пойло и
плыви, а то я человек невежливый, за борт вышвырну! — играя кочережкой,
пообещал Лебедев.
Видя, что его самого могут
на бедро кинуть
, Берендеев накинул на
плечи шубу, грозя Лебедеву расправой, выскочил из избы.
— Василий Михайлыч, родненький мой! Я глазам своим не верю! — сквозь
радостные слезы, узнав Кондрашова, причитала Маринка.
— Выходит, знакомые али сродни? — обрадованно спрашивала Матрена.
— Тетенька, милая, даже больше чем родня! А сейчас-то, в такие дни,
да тут, на Витиме! Как же это так? — Слезы душили Маринку.
— Вот так, Марина Петровна. — Василий Михайлович протянул руки к
печке.
— Значит, вы сюда по этапу? — с ужасом в голосе спрашивала Маринка.
— Разумеется, не добровольно. — Зная, что здесь все свои, Кондрашов
коротко рассказал об аресте, о встрече с Маринкиным отцом, но о женитьбе
Лигостаева умолчал.
— Выходит, по-таежному? — понижая голос, спросила хозяйка.
— Если уж говорить по правде... — Кондрашов развел руки и засмеялся в
широкую, окладистую бороду.
— А что такое по-таежному, Василий Михайлыч? — спрашивала Маринка.
— Есть такой у нас таежный пачпорток, для всей полиции пригодный, —
засмеялась Матрена.
— Это что же, вы по чужому паспорту? — догадалась Маринка. — Как
тогда?
— А тогда у меня никакого не было, — улыбнулся Кондрашов.
— Сейчас у нас документики по первому классу. Я — Лебедев, а он —
Курочкин.
— Ох, милые! — вздохнула Матрена Дмитриевна. — А может, вас спрятать
куда? — предложила она.
— Не стоит, мы скоро исчезнем, — сказал Лебедев.
— Да как же это, куда же вы на ночь глядя? — Маринка не хотела, чтобы
они так скоро ушли.
Она смотрела на заросшего бородой Кондрашова с нежностью. Казалось,
что от его голоса, одежды, пропахшей махоркой, исходил запах родного
амбара, знакомых кошм. Это был родной, сладостный, ни с чем не сравнимый
запах!
— Может быть, вам на самом деле надо спрятаться? — спрашивала она
тревожно.
— Как раз не надо, барышня, — отмахнулся Лебедев и тут же спросил: —
Извините, я не знаю вашего имени...
— Марина.
— А по батюшке?
— Да просто Марина!
— Так вот, Мариночка, мы прибыли сюда по важному делу. Сейчас время
такое...
— Да какое такое! — Матрена махнула рукой. — Если новости какие
привез, так не тяни, сынок.
— Есть и новости, тетка Матрена. — Лебедев наклонился к ее плечу. —
Сегодня утром на Андреевском и Успенском приисках началась забастовка.
— Да будет тебе! — Матрена замерла посреди комнаты.
— Треханем господ, вот что будет!
— Погоди, Миша, больно шибко-то не шуми. Дай-то господи! — Матрена
повернулась к иконам и перекрестилась.
— Бог, Матрена Дмитриевна, не даст... А если поднесете по стаканчику
чаю, а может, с морозца чего покрепче... — Лебедев подмигнул и возбужденно
потер руки.
— Для такого случая все найдется! Гляди, какие дела-то завертываются.
— А у меня как сердце чуяло, что вы придете, еще с вечера угольков
натушила. — Радостно поглядывая на Кондрашова, Маринка кинулась разжигать
самовар.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Забастовка началась 29 февраля на Андреевском прииске, куда не так
давно прибыл Архип Буланов. Судили его в Зарецке. Пристав Ветошкин
состряпал дело на скорую руку, улик против Буланова оказалось явно
недостаточно, ему припомнили старые грешки о подстрекательстве, которое
якобы имело место во время убийства Тараса Маркеловича Суханова. Архип
получил ссылку в Якутию. В бодайбинской полиции ему было определено
местожительство на реке Долгадын, неподалеку от Андреевского прииска...
Здешние места он знал вдоль и поперек, нашлись дружки, которые и помогли
ему поступить в шахту забойщиком. Буланов с первых же дней понял, что
работа и жизнь на шахтах Синего Шихана была чуть ли не райской, а Доменов
по сравнению с Цинбергом казался ангелом божьим.
— Да как вы только терпите? — заходя иногда к своим знакомым,
спрашивал Архип.
— А что сделаешь? — в свою очередь вопрошали они.
— Можно сделать так, чтобы от конской говядины и тухлой нельмы
затошнило самих хозяев!
— А если вышвырнут во время зимы? Куда пойдешь без гроша в кармане? В
тайгу? — возражали Буланову друзья.
— По-вашему, выходит, не кашлянуть, не охнуть, а смирнехонько
подохнуть. Вы думаете, что придет благодетель господин Цинберг и напечет
вам блинков... Он думает о вашем благе так же, как петух о законном
браке... топчет каждого порознь, а вы только зады подставляете!
Его энергия и запас метких словечек были неистощимы.
Как-то, вместе с высоким, хмурого вида рабочим выходя из забоя, Архип
спросил:
— Вот ты, Быков, какой похлебкой кормил намедни свою семью? От этого
варева шел такой дух, даже у порога стоять было невозможно.
Архип работал с Быковым в одной смене и иногда заходил к нему в
казарму.
В тесном проходе между отсыревшими стенами, освещенными тусклой
электролампочкой, позеленевшие, большеглазые ребятишки с грохотом гоняли
по хлипкому деревянному полу железный обруч.
В комнату, где ютилась семья Быкова, никогда не заглядывало солнце.
На широких нарах сидели две девочки и играли в самодельные куклы.
Широколицая, костистая в плечах жена Быкова ходила по комнате и укачивала
на руках грудного ребенка, другой косолапил, держась за юбку матери,
третий ездил верхом на отце. В углу в огромной закопченной кастрюле кипело
то самое варево, о котором упомянул Архип.
— А ты что думаешь, только у меня одного такое варево? — сумрачно
ответил Быков и, не сказав больше ни слова, ушел в казарму. А вечером,
когда пошел в лавку за продуктами, не выдержал. Продавец швырнул на
прилавок кусок конины. Мясо было тощее, синее, с отвратительным
зеленоватым оттенком.
— Падалью кормишь? — глухо спросил Быков.
— Подумаешь, какой привередник нашелся! — закричал лавочник, сытый,
розовощекий, в грязном, замусоленном фартуке, бывший спиртонос с темным
уголовным прошлым, выкормыш и близкий родственник подрядчика Берендеева. —
Не хочешь брать, совсем ничего не получишь. — Лавочник отодвинул мясо в
сторону; швырнув заборную книжку прямо в лицо Быкову, вызывающе крикнул:
— Ну, кто следующий?
В очереди стояли преимущественно женщины. Поглядывая на Быкова,
молчали. У Быкова дрожали скулы.
— Подними книжку, гад вонючий! — крикнул он лавочнику и уперся руками
в прилавок.
— Убирайся вон, пока не позвал стражника.
— Как это так, стражника! Что он такого сделал, а? На самом деле, что
это такое! — всполошились и загалдели женщины.
— Мы что тебе, люди или собаки? Бабы! Не брать эту тухлую падаль! —
громко и требовательно прокричала самая бойкая и, сломав очередь, быстро
направилась к двери.
Чувство солидарности охватило толпу мгновенно. Стоило выйти одной,
как за нею хлынули все остальные.
— Ну, гадина, помни! — Подобрав с полу заборную книжку, Быков вышел.
— В ножки еще мне поклонишься, обормот! — крикнул вслед лавочник.
На улице толпа галдела, возмущалась и быстро увеличивалась.
Возбужденные лица женщин ярко освещало февральское солнце, шел последний
день февраля високосного 1912 года. Под ногами звонко хрустел, искрился
твердый снег. Казармы, избушки и летние, похороненные под белыми сугробами
балаганчики будто притихли и затаились. Суматоха и крики наверху быстро
проникли в забой. Кто-то спустился вниз и сообщил, что жены шахтеров
отказались покупать порченое мясо, а лавочник позвал стражников, от
которых добра не жди. Оставив забой, все рабочие тотчас же поднялись
наверх и больше уже в шахты не спускались. Жены кинулись навстречу мужьям,
наперебой рассказывая о том, что произошло в лавке. Когда шум немного
утих, было решено всем вместе двинуться к конторе и поговорить с
управляющим. Сначала они хотели, чтобы только убрали из продовольственной
лавки грубияна и мошенника продавца.
— Уладим, уладим! Все поставим на свое место, и напрасно вы это
затеяли, — выйдя на крыльцо, заговорил Цинберг. Он был явно растерян.
— Хотим, чтобы прогнали этого мерзавца немедленно! — кричали женщины.
— Я уже запросил телеграммой главный стан и даже Петербург, жду
ответа.
Видя перед собой разъяренную толпу, управляющий основательно
перетрусил, поэтому был предельно ласков и вежлив, просил, чтобы вечером
пришли не всей ватагой, а выбрали грамотных и толковых ходоков. На самом
деле ему нужно было оттянуть время, выявить зачинщиков и предупредить
полицию. Рабочие согласились ждать до вечера, но на работу все равно не
встали и разошлись по домам. Отказавшись быть ходоком, Архип говорил
товарищам:
— На ворюгу лавочника мне жаль тратить хорошие слова, да и не в нем
суть.
— Как же не в нем? — возмущались рабочие. — Мало того, что падалью
торгует, — заборные книжки в морду швыряет!
— Не с того конца мы начинаем, — задумчиво ответил Архип.
— Ежели ты знаешь другой конец, так не прячь. — Быков шагнул вперед,
повернувшись лицом к Архипу, перегородил ему дорогу и остановился. — Раз
уж ты такой умный...
В глазах Быкова Архип заметил смятение.
— Надо составить требование о всем нашем житье-бытье, а не только об
одном лавочнике, — в упор глядя на Быкова, ответил Буланов.
— Бастовать, значит, — тихо проговорил кто-то.
— Нет, в такое время бастовать нельзя, — сказал Быков.
— Да вы уже бастуете, коли на работу не пошли, — заметил Архип.
Вся ватага остановилась. Рабочие виновато смотрели друг на друга, еще
не понимая, что факт начала забастовки совершился.
— Одни мы ничего сделать не сможем, — опустив голову, проговорил
Быков. Уступая дорогу Архипу, добавил: — Разгонят нас стражники, а хозяева
с голоду уморят...
— Одних, конечно, прихлопнут, как пить дать, — согласился Архип. —
Надо выбрать делегацию и послать на другие прииски, в первую очередь на
Утесистый и Успенский. Там жизнь не краше нашей. Я думаю, что нас
поддержат. Ну а потом уж дальше...
— А что дальше? — спрашивал Быков. Он понимал, что все началось с
него, и боялся последствий.
— Будем посылать людей на другие прииски, — решительно ответил Архип.
— Ты даже ходоком быть отказался, а кто же пойдет делегатом? Это дело
не шуточное — подымать другие прииски. Красно говоришь, приятель, а как до
дела, ты за наши спины... — укорял его Быков.
— Ты, браток, помолчи. — Насупив густые, всклокоченные брови, Архип
полез в карман за кисетом. — В ходоки не пойду ни за какие коврижки, —
поглядывая из-под мохнатой папахи, подарка Микешки, упрямо продолжал он. —
Лезть в драку из-за лавочника считаю пустой затеей!
— Тебе хорошо так рассуждать, ты бобыль, а у нас семьи, — возражал
Быков.
— Ну хорошо, выгоним этого, завтра поставят другого, и тот, ты
думаешь, вместо дохлой конины будет отпускать пельмени из свинины? Да вы
что, дети? — Архип приподнял папаху, поправил густые, темные, тронутые
сединой кудри, жестко спросил: — Чего вы от Цинберга ждете?
— Добра ждать не приходится. Это верно. Правильно он толкует! —
дружно закричали в толпе.
— А раз правильно, то нужно встряхнуть наших господ как следует. Мы
же люди, а не скот какой, — подхватил Архип. — Повторяю, что ходоком быть
не могу, а вот делегатом согласен.
После долгих споров порешили: к работе не приступать, независимо от
ответа управляющего, агитировать рабочих, чтобы крепче держались, и
немедленно начать готовить новые, расширенные требования. За ответом пошли
не только выборные ходоки, но и большая группа рабочих.
На крыльце конторы ходоков встретили смотритель прииска Горелов и
служащий канцелярии Феоктистов.
— Ждать здесь, куда прешь, харя! — заорал на подошедшего Быкова
Горелов. Своим хамством и грубостью смотритель славился на весь прииск.
— А ты не лайся. Мы ведь не к тебе пришли, — спокойно ответил Быков,
помня наказ Буланова не лезть на рожон и не поддаваться на провокацию.
— Забастовщики-и-и! Ишь чего задумали, каторжное отродье! —
набросился на мужиков Феоктистов.
Рабочие стояли плотной кучкой. Феоктистов ходил вокруг них и
тоненьким, трескучим тенорком ругался.
— Раз такое дело, — не выдержал Быков, — мы сейчас можем домой
податься.
— Заткнись! Громила! — рявкнул на него Горелов.
Дверь из коридора распахнулась, и, видимо для устрашения, первым
показалось усатое, всем знакомое лицо жандармского ротмистра Трещенкова.
Он был в шинели, обтянутой белой портупеей, с саблей и револьвером.
— Отставить шум, господин смотритель, — поднимая кверху пушистую
перчатку, проговорил Трещенков.
За спиной ротмистра в короткой олешковой дохе появился тучный
Цинберг, а потом уже, совсем неожиданно, выполз в длинной, богатой шубе
исполняющий обязанности главного управляющего Теппан, за ним горный
исправник Галкин.
Рабочие почувствовали, что администрация даром время не теряла и
основательно подготовилась к встрече.
— Ну-с, господа-други, что же вы такое задумали? — потягивая кончик
толстой, душистой сигары, иронически спросил Теппан.
Быков выступил вперед, как было условлено, и коротко, но очень
сбивчиво изложил требование прогнать лавочника.
— И это все? — спросил Теппан.
— А разве этого мало, господин главный управляющий? — спросил кто-то
из рабочих.
— Все время кормят падалью! — сразу раздалось несколько протестующих
голосов.
— В муку конский помет подмешивают!
— Хуже скотов нас считают!
— Рыба вонючая!
— До каких пор терпеть такое!
Выкрики становились все настойчивее и ожесточеннее.
— Говорите по порядку! — прикрикнул ротмистр Трещенков.
— Сами знаем, как нужно разговаривать, — ответил
...Закладка в соц.сетях
