Жанр: Драма
Дилогия: синий шихан. витим золотой
...урман... Раньше, брат, за
такие дела ему бы голову отрубили, а ей подолец на голову завязали да
высекли... Но теперь другие времена. Захотела — и сбежала от мужа, и
ничего не поделаешь...
— Ну ладно... рыбачить так рыбачить!.. Зови Афоньку-Козу, он места
знает и бредень притащит, — согласился Владимир. — Только имей в виду, я
все равно что-нибудь придумаю.
— Ты мастер на выдумки... Помню, как жеребят таврил каленым железом,
когда они тебя на землю сбрасывали, кошкам хвосты рубил клиночком. Такой
забавник!.. Но она-то не кошка, смотри! Давай собираться...
— Я из нее русалку сделаю, — гаденько улыбаясь, проговорил Владимир и
ушел.
После обеда запрягли лошадей, наложили в кузов тарантаса вина,
закусок и поехали к устью реки Бурти, впадающей верстах в пяти от станицы
в Урал. На этом месте ежегодно за счет казны строился деревянный мост. За
проезд взималась особая плата. Вместе со сторожами Афонька соорудил в
устье Бурти городьбу, ловил рыбу и снабжал ею всю семью и Гордея
Севастьяновича. На рыбалку Афонька собирался с большой охотой. Починив
бредень, он свалил его в лодку и поплыл к мосту. Гремя сапогами, поднялся
по крутой дорожке, чтобы захватить моток веревок в сторожевой будке, и
неожиданно лицом к лицу встретился с Маринкой.
На мосту никого не было. Двое сторожей и молодой казачонок суетились
около лодки.
— А, дева Мария! — загораживая дорогу, проговорил Афонька.
Нагловатыми, бесстыжими глазами он ощупывал Маринку с ног до головы.
Маринка хотела молча обойти его, но он, растопырив руки, шагнул в ту
же сторону.
— Ходу нет, денежки платить надо.
— Не дури, — поправляя на плечах пуховый платок, сказала Маринка.
— С тебя возьму особую плату. Потому как ты бабочка тоже особенная,
за купцом была, наверное, стала богатая... Зайдем в будочку, я те квиток
выпишу...
Тряся козлиной бородкой, Афонька захихикал и, протянув руки,
попытался обнять растерявшуюся Маринку. Она пятилась назад, а он наступал,
намереваясь прижать ее к перилам, приговаривая:
— Заходи, а то все равно не пущу на ночь глядя, а потом провожу. А
то, не ровен час, встретятся волчишки, напугают...
— Уйди, козел! — гневно крикнула Маринка.
Она пригнулась, проскользнула под его растопыренными руками и
побежала по мосту. Там на берегу показался всадник, но Афонька не заметил
его.
— Все равно пымаем! Отучим в аул бегать!.. Что у нас, своих казаков
нету? — орал он вслед Маринке, перемешивая свои слова с похабщиной.
Позже он пригнал лодку в устье Бурти, где его дожидались Владимир
Печенегов и Кирьяк. Поймали рыбы, сварили уху и начали попойку. У костра,
щуря пьяные, слезящиеся глаза, Афонька бахвалился:
— Вышел я на бережок, а она тут как тут... Стоит и в платочек
кутается... Я как рявкнул на нее: куда, говорю, на ночь глядя? В аул
небось, к своему полюбовнику? Честь, говорю, нашу казацкую срамить! Сейчас
повяжу веревкой, в станичное правление доставлю, отца позову, атамана и
под конвоем тебя, голубушку, к мужу... Он тебя выучит, как бегать! Она
затряслась, как куропатка в сетке:
Ради бога, Афонюшка, никому про меня
не говори, я все для тебя сделаю...
Ну я, конешно, тут всякие строгости
оставил, начал разные ласковые слова говорить... Улестить девку аль бабу
для меня раз плюнуть... Ну, конешно, завел ее в будочку, посидели,
покалякали и протчее... Ха-ха... — по-козлиному тоненько залился Афонька.
— Врешь же, мерзавец, — оборвал его хохот Владимир.
— Хотите — верьте, ваше благородие, хотите — нет, воля ваша... Она
каждый день там ходит. Мне сторожа рассказывали: закутается в платок и
сумеречками, чтобы никто не видел, топ-топ через мостик... Я ее и
подкараулил... Да вот завтра опять пойду, только в другое место. В
кустиках договорились повстречаться.
— Прекрати болтовню! — резко крикнул на него Владимир.
На другой день он сам решил встретить Маринку и поговорить с ней, а
там, что выйдет...
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
Петр Эммануилович и Зинаида Петровна сидели за поздним ужином и
беседовали.
— Вот вы главный управляющий, — говорила Печенегова. — Вы этого давно
добивались... Довольны?
— Признаться по совести, не совсем... Дела на прииске плохи: нет
денег, убытки огромные, а платежей — и того больше.
— Если понадобится заем, располагайте... Я процентов больших не
возьму.
— Благодарю вас, при самом крайнем случае воспользуюсь. Я вам многим
обязан и так... В знак нашей дружбы я вам векселек выписал от имени Ивана
Александровича на пятьдесят тысяч. Когда нужно будет, предъявите...
— Умирать, что ли, собираетесь? Ах, Петр Эммануилович! — Зинаида
Петровна улыбнулась томно и нежно.
Умирать Шпак не собирался, поднакопил он порядочно, но оставаться
здесь тоже не желал, да и фирма Хевурда, почти целиком наложившая лапу на
Шиханские прииски, не оставила бы его управляющим. У нее были свои люди,
другого порядка. Они уже проникли на прииск, с его же помощью захватив там
командные должности.
— Неужели покидать нас собираетесь? — удивленно спросила Зинаида
Петровна.
— Пока не знаю...
За окнами отдаленно зазвенел колокольчик, стук колес замер около
парадного крыльца.
— Кого-то к нам черти принесли, — прислушавшись, сказала хозяйка.
Ей не хотелось видеть никаких гостей. Если муж, то уже совсем
некстати!.. Впрочем, она знала, что Филипп Никанорович окончательно
заболел, и доктора никуда его из дома не выпускали... Кто же это мог быть?
Кто о ней мог вспомнить в этот прохладный сентябрьский вечер?
По коридору кто-то тяжело застучал сапогами, потом бесцеремонно, без
стука, распахнул дверь, и в столовую, метя крашеный пол следами
грязноватых подошв, отдуваясь, словно жирный тюлень, ввалился Авдей
Иннокентьевич Доменов. Следом за ним, крадучись, придерживая на боку
шашку, бочком протиснулся пристав Ветошкин. За ним вошел в мягкой серой
шляпе Василий Кондрашов. Зинаида Петровна и Петр Эммануилович как сидели,
так и застыли с широко открытыми глазами.
— Извини, хозяюшка, что в такой поздний час, дела! — хрипло, со
свистом проговорил Доменов.
— Милости просим, Авдей Иннокентьевич! Милости просим, — опомнилась и
засуетилась хозяйка. — Всегда рады вас видеть...
— Будто бы? — Доменов лукаво прищурил глаза.
— Как вы можете сомневаться? Мы тут умираем со скуки... — лепетала
хозяйка. — Раздевайтесь, садитесь...
— Сидеть нам, хозяюшка, некогда, — отрезал Доменов и, повернувшись к
побледневшему Шпаку, добавил: — Собирайся, голубь, поедем, отчет мне
будешь давать...
— Вы, господин Доменов, не мой хозяин, чтобы мне перед вами
отчитываться! — запальчиво воскликнул Шпак.
— Ох, какой бойкий стал! Знаю я твоего хозяина, знаю... Поклон тебе
шлет... Когда я вчера у нотариуса выкупал твое мошенническое изделие, у
хозяина твоего была такая рожа, вроде как щавелю наелся... Он от тебя в
тридцать три бога открещивается. Твой хозяин покамест я, отчет ты мне
дашь! От зятя у меня полная доверенность имеется, а от горного
департамента повеление на опеку всех золотоносных мест в этом уголке и два
миллиона кредита. Чего трусишься? Не ожидал? Не то еще услышишь. Знать
хочу, как вы Тараса извели.
При этих словах Василий Кондрашов насторожился.
Нет, не тебе, народу
будет принадлежать прииск
, — подумал он.
— Господин Доменов! — Шпак вскочил с перекошенным лицом.
— Всем известно, что я господин Доменов, а вот ты чей слуга? Кому
наше русское золото сплавлял? Сядь! Не егози! Теперь у меня надолго
сядешь... Ваш бухгалтер все мне поведал, спасибо ему, хоть один честный
человек нашелся.
— Он вас обманул! Подбивал рабочих на забастовку... Политический
каторжник! — выкрикивал Шпак.
— С кем греха не бывает... В наше время многие в революцию играют, я
и сам либеральных взглядов...
Вошел Митька. На нем была заграничная фиолетовая куртка со шнурами на
груди, лакированные сапоги с высокими голенищами. Рыжие усики ловко
подстрижены. Вид у него был сытый и, как всегда, пьяный. Он ни с кем но
поздоровался. Смотрел круглыми серыми глазами то на оторопевшую Зинаиду
Петровну, то на инженера. Постоял, потом, покачиваясь и пытаясь засучить
узкие рукава, заговорил:
— Пардон, папаша, переметэ муа, дайте я этому мизерабелю хоть двину в
морду... за дядю Тараса!.. Вор-рюга!
— Оставь, Митрий... Ты зачем притащился? — хмуро проговорил Доменов
и, взглянув на Ветошкина, кивнул головой.
— Господин инженер, прошу следовать за нами-с, — пристукнув шашкой,
выходя на середину комнаты, сказал пристав.
— Не-ет! Пардон! — прорываясь к Шпаку, кричал Митька. — Донне муа!
Дайте я его, смажу!
— Господи боже мой! Что же это такое! — ломая руки, шептала Зинаида
Петровна.
— Тебе, мадам, тоже надо волосы обрезать, пардон!
Доменов вывел его в коридор, приговаривая:
— Ах, зятек, зятек!.. Кончит вас водочка, обоих братцев кончит!
Плохо, голуби, с золотцем обращаетесь...
Над станицей вместе с серыми, мрачными тучами проплывала темная
сентябрьская ночь, поглощая протяжный лай собак, конский топот, звуки
колокольчиков, глухой стук колес и пьяные Митькины выкрики.
— Да перестань, дурак, орать, — уже сидя в тарантасе, грубо и мрачно
сказал зятю Доменов и, вспомнив об Олимпиаде, вздыхая, подумал:
Тебя бы,
миленок, на ней женить, она бы тебе показала, почем сотня гребешков... В
пристяжке бы бегал. Не то что моя Марфа, тряпка
.
На другой день Маринка снова пришла в станицу и до самого вечера
просидела около больной матери. С закатом солнца Анне Степановне стало
легче. Вдруг она открыла глаза, узнав дочь, долго смотрела на ее лицо,
пошевелив левой рукой, проговорила:
— Уйди.
— Мама! — бросаясь к ней, крикнула Маринка.
Но мать отстранила ее, продолжая смотреть на дочь тяжелым,
отсутствующим взглядом.
— Маменька, — прижимаясь мокрым лицом к руке матери, шептала Маринка.
Из другой комнаты вошли Стеша и Петр Николаевич. Они остановились у
порога.
— Уходи, — более внятно проговорила Анна Степановна и отвернулась к
стене.
— Раз говорит, значит, уйди, — с сердцем проговорила сноха.
— И правда, не тревожь ее, — согласился отец.
— Нечего теперь увиваться... Наперед подумала бы, — поджав злые губы,
сказала Стеша.
Маринка не ответила. Накинув на плечи пуховый платок, задыхаясь от
слез, выбежала на улицу.
Прогнала...
Больно, тяжко жгло твердо
выговоренное матерью слово. Она спустилась к Уралу и, чтобы не попасться
никому на глаза, берегом направилась к мосту. Пожелтевшие листья в тугае
застилали сумерки.
Не останавливаясь, Маринка бросила сидевшему около будки сторожу
пятак, перешла мост и скрылась в кустах. Ветер швырял ей под ноги
скрюченные листья. Она шла, опустив голову, и не видела, как на дорогу в
черных бурках, с такими же черными на лицах повязками, вышли два человека.
Передний, высокий, рванулся к ней, обхватив шею, стал зажимать рот мягкой
ладонью, задний, низенький и верткий, схватил за руки. И почти в то же
самое мгновение за обочиной дороги шумно затрещали кусты тальника.
Перепрыгнув небольшую канавку коротким волчьим броском, косматый конь,
всхрапывая, закрутился по дороге.
— Стой! — со свистом вертя над головой плетью, крикнул Кодар. Тяжелая
камча несколько раз опустилась высокому на папаху. Нагнув голову, тот
выпустил Маринку и, очевидно, хотел схватиться за повод, но конь, круто
повернувшись, сильным ударом лягнул его задом, что-то хрястнуло, а может
быть, это Маринке почудилось... Она видела, как человек, взмахнув полами
бурки, глухо шлепнулся на спину, дергая ногами, перевернулся на бок и
замер. Другой торопливо скрылся в кустах, Маринка так и не узнала его.
Кодар слез с коня, и они молча подошли к лежащему на дороге человеку.
Ремешок бурки лопнул на груди, лицо темнело и заливалось кровью; она
обильно текла из расколотого черепа, заливая пустую глазницу и серебряный
на кителе погон.
Маринка вскрикнула, закачалась, вяло падая Кодару на руки. Что-то
тяжелое, темное застило ее сознание.
Калуга — Москва
1934 — 1954
================================================================
Федоров П. И. Ф33. Собрание сочинений. В 4-х т. Т. 3. Синий
Шихан; Дилогия; Роман 1. — М.: Худож. лит., 1987. — 400 с.
Тираж 100 000 экз. Цена 1 р. 80 к. ИБ № 4208
Оформление художника Г. Шипова. Редактор Т. Шеханова.
Художественный редактор Т. Самигулин. Технический редактор
Л. Витушкина. Корректоры Л. Лобанова, И. Макаревич.
================================================================
Павел Ильич ФЕДОРОВ
ВИТИМ ЗОЛОТОЙ
Дилогия
Роман второй
================================================================
Копии текстов и иллюстраций для некоммерческого использования!!!
OCR & SpellCheck: Vager (vagertxt@inbox.ru), 14.04.2003
================================================================
ОГЛАВЛЕНИЕ:
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
================================================================
Аннотация редакции:
Витим Золотой
— вторая часть дилогии,
продолжающая тему романа
Синий Шихан
на материале Ленских
событий 1912 года.
Роман
Агафон с Большой Волги
посвящен проблемам
современной деревни.
================================================================
Ч А С Т Ь П Е Р В А Я
______________________________
Над серой, унылой степью сплошной чередой бегут сумрачные свинцовые
тучи, порой низко опускаясь к грязной, разбитой колесами дороге.
Мохноногая лошаденка, с репьями в длинном хвосте, цепко переступая
раскованными копытами, с трудом вытаскивает из глубокой колдобины тяжело
нагруженную телегу, в которой сидят какие-то серые, нахохленные люди.
Колеса скрипят и вязнут в грязи по самую ступицу.
Всю ночь лил тягучий обкладной дождь и только под утро стих. Холодно.
Пронзительный степняк треплет некошеные травы и низко гнет верхушки к
земле, заунывно посвистывает сухими дудками. Извилистая дорога далеко
убегает в степь. Коренастый, с кривыми ногами возчик-башкир в коричневом
армяке, подпоясанном раскисшим сыромятным ремнем, часто поднимая с
морщинистого лба старенький лисий малахай, устало шагает рядом с телегой.
На крутых изволоках он берется за наклеску и помогает изнуренной лошади, а
если она приостанавливается, возчик выхватывает из-за пояса кистистый
кнут, остервенело хлещет по взъерошенному ковылю, кричит, вытаращив
раскосые глаза:
— Па-аше-ел! Тащи-и! Айда! Перед давай, а то на махан пущу!
Взмыленная лошаденка, всхрапывая распаренными ноздрями, напрягая
последние силенки, тащит. Возчик машет кнутом, щелкает, покрикивает:
— Айда! Пошел!
Хлюпает под колесами грязь, скрипит ветхая сбруя, исступленно орет
башкир, а идущие впереди этапа конвойные даже не оглядываются.
— Ох шайтан дорога, ох халеррра!
Визгливый голос возчика рвет сумрачную тишину и далеко летит окрест.
Сидящие в телеге люди в серых приплюснутых шапочках, склонив головы,
с трудом преодолевают дремоту и зябко кутаются в серые, промокшие тюремные
бушлаты. Это больные с этапа. Они продрогли на осеннем ветру и совсем
равнодушны к выкрикам возчика. Тоненько и жалко подвывает в ковыле тугой
ветер. Словно не успевая за бегущими тучами, степь лениво плывет назад.
Тускло волнуется туманное марево, застилая далекий горизонт. Впереди
маячит на коне старший конвоя, грязно вьется в пожелтевшей траве черный
шлях и пропадает в степной дали.
Едут. В задке телеги, в клочках измятого сена торчат, как собачьи
уши, уголки холщовых мешков. На концах плохо обтесанных дрог привязаны
забрызганные грязью чемоданы с разного вида замками, деревянные сундучки,
баульчики. Когда колеса наезжают на кочки, вся эта кладь вздрагивает,
дребезжит и трется о боковые наклески. Этап движется медленно. Некоторые
арестанты закованы в кандалы. Сбоку этого печального шествия, верхом на
крупном, сытом коне рыжей масти, едет начальник конвоя старший урядник
Кузьма Катауров. Он из станицы Айбурлинской. Она расположена неподалеку от
Шиханской. Катауров хорошо знает Петра Лигостаева и его дочь Марину. На
голове урядника мохнатая казачья папаха. Короткая шея аккуратно замотана
желтым с голубыми полосками башлыком, конец которого плотно прижат белой
лосевой портупеей — признак того, что владелец ее служил когда-то в
атаманском полку. Шашка у него длинная, в потертых ножнах — старый, много
раз побывавший в деле дедовский палаш. С правой стороны, поверх кобуры,
висит тяжелая, тоже видавшая виды нагайка, сплетенная из самых мельчайших
ремешков. Начальник конвоя зорко поглядывает на тихо шагающих арестантов и
солдат-конвоиров. Его конь, привыкший к путевому режиму, идет спокойным,
размеренным шагом, плавно покачивая урядника в казачьем седле, как в
зыбке. Катауров иногда помурлычет песню, иной раз даже подремлет, а чаще
всего, посапывая багровым, когда-то обмороженным носом, думает.
Размышления его не слишком сложны.
Служу не по нужде, а по вольной воле, — думает Кузьма Романыч. —
Служу не кому-нибудь, а самому государю императору и престол от разных
ворогов охраняю. Как-никак, а это для нас честь... В церковь хожу не с
трехкопеечной свечкой... Не грешно и медали показать — горбом заслуженные.
И сыны... Старшой на действительной, в гвардии, пятьсотрублевого коня ему
справил — на удивление всем есаулам. Второй нынешний год в лагерь ходил, и
тоже на каком коне! Третий — наследничек, Никанорушка, — такой вымахал,
что все девки начинают заглядываться. Не токмо на сына заглядываются, а и
на хозяйство. Снохи-то будто лебедушки. И дом ведут, и себя блюдут, не то
что дочь Петьки Лигостаева — от венца к киргизу убежала. Тут он, ее
каторжник-то
.
Через фарт братьев Степановых и Кузьме Романычу богатство привалило
нежданно-негаданно, да такое, что расперло... Даже самому признаться
боязно, что сотворил для него бог!
Потешил бы, Романыч, признался бы, — пытают иногда его станичные
казаки. — Сколько тыщенок в кубышку положил?
От таких вопросов Кузьму Романыча озноб хватает. Сам выболтал спьяну
о своей коммерции. А дело вышло так. Посоветовал ему Мардарий Ветошкин за
чаркой водки купить акции Ленских золотых приисков.
Будешь только купончики стричь
, — уговаривал пристав.
Пустое, Мардарий Герасимыч, да где денег-то взять
, — отнекивался
Катауров.
Думаешь, я твоих доходов не знаю? — в упор посматривая на друга
хитрыми полицейскими глазками, спрашивал Ветошкин. — Добра тебе желаю. Три
дня назад они стоили по три сотни каждая, а сегодня уже четыреста. Я купил
десять и тыщу целковых сегодня положил чистенькими и тебя еще вот угощаю
.
Тыща рублей... в три дня!
— Кузьма Романыч едва не сверзился со
стула.
А Ветошкин тем временем вместе с винцом вливал в его чрево золотую
витимскую отраву. Как тут утерпишь! Пошли вдвоем в банк к Шульцу, и Кузьма
Романыч выложил кассиру банка восемьсот целковых, а взамен получил две
красивенькие светло-зеленые бумажки. Протрезвел, когда уже подъезжал к
станице, — и хоть назад ворочайся. Шутка сказать, какие денежки выманили!
Маялся целую неделю, сна лишился, на жену и снох нагайкой замахиваться
начал. Совсем невтерпеж стало. Запряг самую резвую лошадь и укатил в
Зарецк. Чуть не задохнулся, когда взбегал на второй этаж банка. Как
угорелый сунул в окошко кассиру свои зелененькие. Тот повертел их в руках,
посмотрел на свет, небрежно кинул в железную пасть сейфа и начал
отсчитывать, да не бумажками, а звонкими империалами. Когда отсчитал две
тыщи рублей, у Кузьмы Романыча совсем дух перехватило.
Можете не считать, у нас не обманывают
, — строго, не оборачиваясь,
проговорил кассир.
Катауров стоял словно в чаду. Потом поскакал к приставу Ветошкину и в
каком-то исступлении чуть не в ноги благодетелю.
А еще на сколько купил?
— спросил тот.
Да ни на сколько, Мардарий Герасимыч! — удивился Кузьма Романыч. —
Они же теперь по тыще рублей каждая!
Через неделю будут стоить в два раза дороже, дурак вислоухий!
—
рассердился пристав и тут же посоветовал вложить в акции все деньги.
Тебя-то, Мардарий Герасимыч, кто надоумил?
— допытывался Кузьма,
все еще боясь, чтобы не вышло какой-нибудь обмишулки...
Авдей Иннокентич Доменов, вот кто! Только гляди помалкивай, а то
язык отрежу
, — пообещал пристав.
Могила!
— заверил Кузьма и в тот же день укатил домой. Там дочиста
опростал всю кубышку. Примчавшись обратно, купил толстую пачку
зелененьких, затолкал ее в сухой бычий пузырь и схоронил на дне своего
служилого сундука. На свободе заглядывал и пересчитывал. Перед отъездом с
очередным этапом узнал от благодетеля, что каждая бумажка теперь стоила по
три тысячи рублей! Богачом стал, да еще каким! Подумывал уже службу
бросить. Ведь десять лет этапную пыль глотает, грязь на шляху месит.
А
легкое ли дело сопровождать арестантиков? В другой раз попадется такой
законник, что всю душу из тебя вымотает да еще жалобу настрочит. Сгибай
после шею свою перед начальством. Вон Мардарий Герасимыч про доходы
намекнул. Ну и что ж? Все мы люди крещеные, где-то можем и какую поблажку
дать, если надо, и свиданьице устроим, и шкалик спиртику поднесем, за то и
благодарствуют... Понимаем, что все люди на страдание идут по воле
божьей... Можем и всякое другое снисхождение сделать, но только уж смотри,
нас не подведи, бежать не вздумай али против царя лихие слова баить. Мы
ведь все можем: и песенку вместе спеть, и кандалы надеть. Кузнец-то
имеется в каждом поселке. Вон вчерась тот азиат бритоголовый,
лигостаевской девки полюбовник, кандалишки свои перекрутил и решил
дерануть... Цепочки-то слабенькие оказались, а может, кто и напильник
дал... Это иногда бывает. Попадаются такие дьяволы! Но я тоже, соколы мои,
не дурак, каждую душу наскрозь вижу. Сколько разных человеков прошло через
мои руки. Не сочтешь, милай! Заменил я ему, зятьку лигостаевскому,
цепочки-то, добротные навесил. Наверное, еще во времена Николая Павловича
делали. Тогда умели ковать этот звонкий струмент. А нынче и прочность и
звон не тот...
Кузьма Романыч, повернувшись на скрипящем седле, оглядывал
растянувшуюся вдоль дороги колонну. Приподнявшись на стременах, зычно
крикнул:
— Подтянись! Веселей ходи, арестантики! Песенку заводи, а мы
подтянем, бога помянем, глядишь, и скоро ночевать встанем!
Но
арестантики
шагают молча. Под ногами чавкает липкая грязь,
холодная водица хлюпает в ветхой, промокшей обуви. Звенят кандальные цепи,
и если уж говорить правду, то это вовсе не звон. Залепленные грязью
кандалы не звенят, а скрежещут дробно, как будто подтачивают живые
человеческие кости.
Новые кандалы Кодара, видимо, на самом деле допотопной ковки,
возможно, с крепостных демидовских времен, шагать в них не легко, тем
более по непролазной грязи, которая густо набивается в подкандальники.
Кодар часто останавливается и выковыривает гряз
...Закладка в соц.сетях
