Жанр: Драма
Дилогия: синий шихан. витим золотой
...я ужинать.
— Король! — после ухода атамана проговорил Кондрашов. — Настоящий
степной султан, владыко... Ну, спасибо тебе, оренбургский казак Захар
Важенин, спасибо. Теперь по-настоящему здравствуй. Вот как пришлось
встретиться...
Они шагнули друг другу навстречу и обнялись.
Освещенные солнечным закатом, они долго стояли посреди управления,
вспоминая свою первую встречу на полях Маньчжурии.
Вечером в доме Петра Лигостаева собрались Важенин, фельдшер
Пономарев, учитель Артамон Шаров и Кондрашов.
Маринка, склонив на плечо гладко причесанную голову, внимательно
прислушивалась к разговору.
— А на ком, вы думаете, царская власть держится? На ваших казачьих
клинках... Вы ее охраняете...
— Не могу согласиться, — горячо возражал Пономарев. — Среди
казачества тоже есть прогрессивные, так сказать, люди...
— Есть, только очень мало. И те больше всего любят играть в
демократию, как мальчишки на улице играют в войну. У мальчишек хоть и
мордобой случается, а ваши прогрессисты, как только дело доходит до
хорошей стачки, — в кусты, а уж ежели с оружием в руках, то и не ищи в них
союзников... Они будут возмущаться, что станичники отхлестали нагайками
рабочих-забастовщиков или расстрелом петербургской демонстрации, будут
ратовать за исправление
исторической несправедливости
, как вы, господин
Пономарев, наверное, ратуете за казачьи права на землю... А разве
смоленский крепостной не гнал Наполеона с русской земли в тысяча восемьсот
двенадцатом году? А сколько он получил земли?
— Вы сознательно умаляете заслуги казачества! — вступился Артамон
Шаров. Сын крупного уральского солевара, он учился в университете, был
исключен за принадлежность к анархическому кружку, после чего отец
предложил ему заняться варкой соли, но Артамон отказался и вот уже два
года учительствовал в глухой станице, общаясь с ссыльными революционерами
и пытаясь внушить им программу свержения царизма вооруженными силами
казачества. По этой фантастической программе вся Русь должна быть
реорганизована по принципу вольной Запорожской Сечи...
— Кто завоевал Сибирь? — доказывал Шаров. — Ермак с казаками. Кто
держит форпосты от азиатских набегов? Казаки — на Урале, в Сибири, на
Кавказе, в Крыму... Кто поднимал против власти грандиозные восстания?
Опять-таки казаки: Емельян Пугачев, Иван Болотников, Степан Разин... Как
можно не учитывать такую реальную воинскую силу?
— Сейчас это самая реакционная сила, господин Шаров. Вы забываете о
классовом расслоении казачества. Вспомните, кто предал Степана Разина и
Емельяна Пугачева в руки царских палачей? Казачья головка. Им не по пути
было с беднейшей частью казачества. Ваша программа — это демагогия,
авантюризм. Как только началась в России революция тысяча девятьсот пятого
года, царское правительство сняло с фронта казачьи полки и повезло в глубь
страны подавлять волнения рабочих и крестьян. Скажи, Важенин, разве это не
правда?
— Так было. Это всем известно...
— Вы ищете на теле казачества только черные пятна, — упорствовал
Артамон.
— Не на всем казачестве. Одна часть защищает свою сытую, жирную
жизнь, не думая о другой. Вот на землях оренбургского казачества
открывается много золота... Войсковое управление взимает с приисков
поземельный сбор. У вас сотни тысяч плодородной земли лежат нетронутыми, а
русский мужик боится износить лишние лапти. Нету в бюджете мужика лишних
десяти копеек; лыка надрать негде: лес принадлежит помещикам, здесь —
казакам. А вы ведь лаптей никогда не носили. Вот вы, господин Шаров,
учительствуете. Скажите, сколько учеников-казачат продолжают получать
образование в средних и высших учебных заведениях?
— Немного, — ответил Шаров.
— Да, очень немного. Если не считать редких случаев, когда дети
казаков учатся в кадетских корпусах. Но это дети все той же атаманской
верхушки. Сколько у вас в станице офицеров, вышедших из среднего
казачества?
— Нет ни одного. Единственный на всю станицу офицер — Печенегов. Так
он из дворян, — сказал Важенин. — Офицер из простых казаков — это
редкость. Может подвиг совершить, получить кресты...
— А почему? — спрашивал Василий. — Почему власти не готовят
офицерские кадры из среднего казачества? На это имеются причины
политического порядка. Образованный офицер из бедной казачьей семьи —
ненадежный защитник царского престола, не пойдет он хлестать нагайкой
рабочих и мужиков. Здесь высшее офицерство придерживается принципа
классового отбора. Тут им нужны вот такие разбойники — вроде вашего
атамана... У него только плеть на языке! Дай ему волю, он половину людей в
Сибирь загонит. Он достаточно сыт для этого и глуп, как баран на торжище,
не понимает, что его тоже могут пустить на студень. А время-то к тому
идет...
— Мы не против образования, — заметил Шаров. — Надо уподобиться
вашему барану, чтобы не понимать этого. Ну, а интеллигенцию, которая живет
и работает среди казачества, вы тоже относите к реакционной части?
— Слишком ее мало, чтобы о ней говорить. Может быть, вы считаете
интеллигенцией горных инспекторов, совладельцев торговых фирм и компаний?
Конечно, среди них есть даже люди с высшим образованием, они рекомендуют
себя почтеннейшей публике демократами, сторонниками каких-то реформ, а по
существу, это самые махровые эксплуататоры. К какой классовой категории их
причислить, по-вашему, таких людей?
— Вы, разумеется, читали Ленина. Я вот тоже читал несколько его
брошюр. Программа Ленина по аграрному вопросу является односторонней.
Казачество никогда не поддержит такой программы...
— Ленин и его партия рассчитывают на поддержку рабочего класса и
беднейшего крестьянства, — твердо ответил Василий.
Анна Степановна внесла дымящееся блюдо с пельменями и поставила на
стол.
Важенин разлил водку в рюмки. Протыкая вилкой пельмень, усмехаясь,
сказал:
— Вот она, сытая жизнь...
— Когда дует суховей, не о пельменях думать приходится, а лишнюю
дырку на ремне прокалываешь, чтобы потуже подтянуть, — сказал Петр
Николаевич. Ему не понравилась фраза о сытой жизни. У большинства казаков
пельмени готовились только на заговение, перед постами, да в особых
случаях — для гостей.
— Не у всех, не у всех... Это мы тоже знаем, — словно угадав мысли
хозяина, заметил Василий.
Наблюдая за гостем, Маринка дивилась его неутомимости. Ведь прошел
пешком тысячи верст, от далеких сибирских рудников; изнуренный голодом и
лихорадкой, казалось, сохранил одну кожу и кости... Первые трое суток он
только ел, пил кумыс и спал. Но уже на четвертый день попросил принести
ему сапожный инструмент, быстро и ловко починил себе сапоги, исправил
Гаврюшке гармонь, перебрал два седла, а Маринкино переделал заново. При
этом Василий так умел рассказывать разные истории и бранить царя, что у
Маринки захватывало дух.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
После многочисленных хлопот по закупке материалов, инструментов и
найма рабочих, после многих крючкотворных условий, которые пришлось
подписать с разными поставщиками и маклерами, Матвей Никитич, крепко
подгуляв, поздно ночью вернулся домой и не помнил, как его уложили в
постель... Под утро ему приснился такой дурной сон, что, проснувшись, он
вцепился обеими руками в волосы и, чтобы скорей очухаться, дважды стукнул
себя кулаком по голове, да так крепко, что громко охнул. Снилось ему,
будто венчался он с Пелагеей Даниловной у протоиерея отца Евдокима и,
когда тот надевал ему венец, Матвей Никитич показал попу кукиш, потом
будто выдернул ему клок волос из рыжей бороды и, мало того, плюнул в
дымящееся кадило... А главное, когда целовал невесту, то у нее оказались
такие длинные усищи, что у него запершило в горле...
— Кто там живой! Дайте квасу! — крикнул он. — Приснится же такая
мерзость!
Облегченно вздохнув, почесывая волосатую грудь, он начал вспоминать
события вчерашнего дня. После кутежа в трактире
Урал
бешено гонял рысака
по городу, потом плясали в номерах Коробкова с девками...
Срам-то какой,
помилуй бог; вот был бы жив родитель да узнал... Слышал там разговор, что
Пелагеюшка наняла нового конторщика, ну и бог с ней, может, успокоится...
Никак этому ходячему гробу-бухгалтеру дал сто рублей, дурак старый, но тот
умен, черт, хотя и тощеват, такие бумаги пишет — молитвы!
Дверь в спальню тихо отворилась. Вместо прислуги с квасом на пороге в
запыленном дорожном макинтоше стоял Родион.
— Здравствуйте, папаша. Не ожидали, что так скоро вернусь?
— Я квасу жду... Здравствуй. — Предчувствуя что-то неладное, Матвей
Никитич опустил босые ноги на ковер, поскреб еще сильные покатые плечи и,
со свистом откашлявшись, приглушенно спросил:
— Почему скоро?
— Утешительного привез мало, — хмуро ответил Родион, с беспокойством
посматривая на всклокоченного отца. — Не вышло наше дело, папаша...
Буянов рывком отбросил спустившееся на пол тяжелое стеганое одеяло и
сжал угол его в кулаке.
— Что ты, подлец, говоришь? Что ты мелешь? А ну-ка, повтори! — шептал
он, дико вращая воспаленными глазами.
Родиону даже жутко стало от этого взгляда.
— Опоздали, — сказал он коротко, стараясь сдержать дрожь в опущенных
пальцах. Отец был страшен.
— Как опоздали? Кто опоздал?.. Как это не вышло, сукин ты сын?! —
исступленно заорал Буянов и, комкая в руках одеяло, швырнул его в сына,
потом вскочил, как поднятый из берлоги зверь, лохматый и гневный.
Поймав одеяло на лету, Родион попятился к двери, нажав задом филенки,
выскочил в другую комнату и повернул торчавший в замке ключ.
— Убью-у-у! Ограбил! Разорил! — во всю мочь барабанил Матвей Никитич
в запертую дверь. Послышался грохот брошенного стула, жалобный звон
разбитых бронзовых настольных часов. Потом все затихло. Очевидно, первый
порыв буйства прошел. Матвей Никитич, утихомирившись, просящим голосом
крикнул: — Отопри же, дурак!
— В таком виде, папаша, с вами говорить нельзя. Изувечить можете...
— И изувечу! — пообещал Буянов. — Этакое дело упустил! Боже ж мой!
Отца в пух и прах разорил! Да тебя, подлеца, четвертовать мало!
— Не за что, родитель, не за что... Сначала выслушайте толком, а
потом уж браните...
— Отопри, тебе говорят! Квасу вели прислать и водки, а то я сейчас же
умру, — уже немного спокойней заговорил Матвей Никитич.
— Малость повремените, все будет. Послушайте и не гневайтесь.
Истинный бог, я ни в чем не виноват. Пока мы тут с гостями да со вторыми
поминками занимались, все прозевали. Я как приехал, тотчас же пошел в
полицейское управление, как вы приказывали. Там меня встретили и руками
развели... Заявка, говорят, уже третьего дня зарегистрирована. А сами
похихикивают. Я вам сразу же депешу послал...
— Какую депешу? Кто зарегистрировал? Чего ты, болван, мелешь!
Участок — мой! Понимаешь, дурак! Слово дадено купецкое, задаток... Условие
со Степановыми подготовлено, только подписать осталось... сегодня поеду...
Да наше слово дороже всяких условий!
— Вот как раз мне и не сказали, кто зарегистрировал. Говорят, целый
бочонок золота казне сдали да в дарственность горной инспекции чуть не
целый пуд...
За дверью послышалось хриплое рычание. Буянов со стоном призывал:
— Квасу-у! Родя, сынок мой, спасай! Ох, дурак старый! Помру сейчас,
помру-у-у!..
Родион поспешно открыл дверь. Потом, выглянув, крикнул, чтобы
принесли водки и квасу.
Матвей Никитич, сжимая руками седую голову, сидел в одной нижней
рубашке на полу и надрывно шептал:
— Все пропало... Господи боже мой! В кадило плюнул, попу бороду
раздергал... Спаси и помилуй, что ж я натворил!
Подхватив отца под мышки, Родион уложил его на кровать. Ему
показалось, что отец сошел с ума. Выбежав, велел звать доктора. Но когда
вернулся, то увидел отца сидящим на кровати. Матвей Никитич решительно
встряхнул головой, не открывая прищуренных глаз, с поразительным
спокойствием проговорил:
— Ты никак за доктором послал? Никого не нужно... Водки дай.
Залпом осушив стакан водки, налил квасу, выпил и разгладил бороду.
Взглянув на побледневшего Родиона, продолжал:
— Доктора, сынок, тут не помогут... Ты меня сразил, а я вот тебя
сражу — и квит! Нищие мы с тобой... Все без тебя разорил. Сам себя
ограбил, старый мерин...
— Что вы такое говорите, папаша?
— Все, брат, прахом пошло. Завод и мельницы я ведь в банк заложил. А
эти грабители... О-о-ох! — Вспомнив улыбочку управляющего банком, Буянов
не смог говорить дальше и с жадностью стал пить квас стакан за стаканом.
— Заложили! Завод! Да вы что, родитель?
Однако, чтобы не раздражать старика, Родион изменил тон, махнув
рукой, добавил:
— Можно это дело поправить. Вернуть деньги по закладной. Только
проценты. Пустяки!
— Пустяки? А с деньгами как? Я ведь получил из банка тридцать
тысяч...
— За мельницы и завод — тридцать тысяч? — Родион шагнул к отцу и
глубоко засунул руки в карманы макинтоша. — Вы рехнулись, папаша!
Шутите! — Но, говоря это, Родион чувствовал, что отцу совсем не до шуток.
— Сам не пойму, как сыграли со мной этакую штуку, — дергая кудлатую
бороду, проговорил Буянов. — Оценили дешево, такой уж у них, у мошенников,
закон... Да еще пять тысяч процентов содрали.
Слушая его, Родион злобно кусал ногти. Ясно было, что отец сам
закрутился в вихре мнимой наживы и его втянул в эту дурацкую авантюру.
Молодой коммерсант крепко задумался. При дедушке жизнь его была простой и
легкой: Никита Петрович вел дело твердой хозяйской рукой. Он уж не
заплатил бы таких бешеных процентов.
— Сегодня же надо вернуть банку деньги, — посматривая на мокрые
отцовские усы, решительно заявил Родион.
— Мало их осталось, — приниженно ответил Матвей Никитич, начиная
понимать, что сын еще не знает, сколько его папаша ухлопал под пьяный
кураж капитала на свои
золотопромышленные
операции.
Только после подробного отчета Родион понял, куда затащила отца
золотая лихорадка. Матвей Никитич настолько запутался, что был близок к
полному разорению.
— Натворили вы, папаша, делов.
— Ничего... Мы еще посмотрим, чья возьмет! Я этого Ивашку Степанова
за шиворот схвачу... У меня расписка и условие заготовлено, — успокаивал
себя Буянов. Условие было действительно составлено бухгалтером со всеми
формальными пунктами, но не подписано. Матвей Никитич хотя и обещал
привезти его в Шиханскую в следующее воскресенье, но не поехал, справляя
вторые поминки по отцу и распивая магарычи в счет будущего золота. А там
закрутился, решил дождаться Родиона. Незаметно прошло еще два воскресенья.
— Поймите наконец! Условие и расписка сейчас не играют никакой
роли, — с досадой в голосе пытался втолковать ему Родион.
— А что, по-твоему, играет роль? Скажи, ученый человек.
Под действием изрядно выпитой водки Матвей Никитич совсем успокоился.
В душе он питал призрачную надежду, что с приисками не все еще покончено.
Мало ли кто там мог зарегистрировать, земля-то все-таки принадлежит
казакам Степановым, а с ними-то он поладит...
— Роль играет золото, полученное начальством в подарок, — зло сказал
Родион. — Понимаете, пуд, если верить болтовне чиновников; там оно сверху
лежит...
— А я тебе что говорил? Пуд золотища! Ох! Помилуй господи!
Буянов даже подпрыгнул на кровати. Прихотливая судьба, стечение
разных обстоятельств выхватили богатство из его рук. И какое богатство! Он
так верил в него, так убедил себя, что скоро будет владеть миллионами, что
расстаться с этой мыслью не было сил.
— Неужели на людях креста нет! — доказывал он Родиону. — Я открыл
золото, значит, мне и компаньоном быть, а заявка та — незаконная! Сегодня
же поеду к казакам Степановым...
— Поехать надо обязательно. Хоть доподлинно узнаем, кто дал заявку.
Может быть, инструмент продадим, так и он теперь никому не нужен, пожалуй.
— Как это не нужен? Он агромадных денег стоит! — возмутился Буянов.
— Ежели Хевурду предложить, он, безусловно, купит за полцены, —
язвительно сказал Родион.
— Он мне предлагал компанию составить, а я отказался.
— Надо было подумать. Он деловой человек, а мы...
— Хватит!
Буянов, зацепив пальцами горсть седых волос, долго молчал. Сын
оказался во всем прав. Выходило, что он намного умнее своего отца.
— Что же о женитьбе-то ничего не говоришь? Брани отца, проклинай!
— Сейчас не до свадьбы, родитель.
Матвей Никитич ничего не ответил. Плотно закрыв глаза, он долго сидел
с опущенной головой. В памяти возникла большая густобородая фигура отца,
сердито и укоряюще смотревшего на него, своего взлохмаченного полупьяного
сынка. Отец словно спрашивал:
Как ты выполнил, непутевый, родительский
завет мой? Зачем врал, что построишь церковь? Бога прогневил, мне не даешь
покоя в земле. Вчера в трактире и в коробковских номерах с голыми девками
забавлялся... Сына бы постыдился. Эх ты!
Содрогнувшись от этих мыслей, Буянов встал и начал торопливо
одеваться. Подмигнув вошедшему Родиону лихорадочно воспаленным глазом,
сказал:
— Не все еще кончено... Вели подседлать жеребца. На Шихан поеду.
— Верхом?
— Ничего, ветерком продует в степи. О нашем с тобой разговоре пока
никому ни слова. Приеду, сам решу, как быть.
Ранним утром, когда казачки, гремя ведрами, выходили доить коров, из
станицы Шиханской выехала подвода. Маринка правила, Василий полулежал на
разостланной в телеге кошме. Минут двадцать спустя, за станицей, когда
подвода уже подъезжала к парому, их догнал верхом на коне Микешка. Они
решили с Маринкой отвезти гостя в аул сами. Для этого Микешка отпросился у
старшего пастуха Кошубея на целый день. Ему хотелось поговорить с
Кондрашовым по душам, побыть с Маринкой наедине и вместе возвратиться
назад. За то короткое время, пока Василий жил в станице, они успели
привыкнуть друг к другу и сдружиться. Рассказы этого смелого человека
тревожили горячее Микешкино воображение; хотелось слушать его без конца:
как он жил в разных городах, как воевал с японцами, как работал, будучи
каторжником, на Ленских золотых приисках и бежал оттуда. Правда, рассказал
Василий о своем побеге только одному Микешке. А Микешка больше всего на
свете уважал доверие людей.
Микешке казалось раньше, что только его учитель и старший товарищ
Кошубей знает все тайны природы и человеческой жизни. Но когда он
встретился с Василием, то понял, что помимо степной, пастушьей, жизни есть
другая, сложная, с какими-то неразрешенными тайнами, о которых так много
знал этот худощавый человек.
Переправились через Урал. Телега застучала по прибрежной гальке и,
поскрипывая колесами, въехала в тугай. Зацветала крушина, подставляя
восходящему солнцу белые и розовые лепестки. В густой листве молодого
вязника и черемухи тысячами струн звенел пчелиный рой. Не слышно было этим
прохладным утром пронзительного свиста степного ветра, не видно и серой
мглы. От гнилого старого русла, где раньше бежал быстрый Урал, местами
поднимались клочья тумана и исчезали в верхушках высоких осокорей.
— Давно уже я не видел такого утра, — вдыхая прохладный воздух,
проговорил Василий. — А вы, Марина, наверное, не выспались?
— А я всегда рано встаю, — ответила Маринка.
Она думала об эпидемии. Вчера прибегала к ней подружка Кланька и
сообщила, что завтра вся станица собирается на молебствие, девки и бабы
будут тянуть сабан и пропахивать священную борозду. Маринка сказала сейчас
об этом Василию.
— Расскажите, как это делается? — расспрашивал он Маринку. — Значит,
запрягаются и тянут?
— Ну да... Так говорят... Я-то сама не видела.
— А что, это действительно задержит болезнь?
— Кто ж его знает... Тятя говорит, что все это ерунда, — смущенно
отвечала Маринка.
— Как всегда, выйдет одна потеха, — заявил Микешка, посматривая на
спину Маринки, на тяжелый жгут темной косы, сплетенной из трех прядей.
Коса, прикрывавшая смуглый Маринкин затылок, не давала Микешке покоя, и он
ловил себя на мысли, что ему хочется потрогать руками эти волосы.
— А золота, дядя Василий, на тех шахтах много добывается? — спросил
он у Кондрашова.
— В девятисотом году взяли двести тридцать пять пудов и тридцать
девять фунтов, а сейчас, вместе с иностранцами, добывают вдвое больше.
— Значит, около пятисот пудов? Ой-ей-ей! А ежели его на деньги
переделать, сколько получится.
— Много, — подтвердил Василий. — Только не все золото на деньги идет.
Делают из него кольца, серьги, разные украшения для богатых барынь.
— А рабочих там много? — спросил Микешка.
— Сейчас больше десяти тысяч. Работают беглые, беспаспортные. Эти
самые дешевые. Им мало платят. Работа для них та же тюрьма, и еще самая
скверная, простудная тюрьма — с грязью, сыростью. Единственным утешением
бывает пьянство, а чаще всего подхватит рабочий лихорадку — и на тот свет.
Бывает и так, что гнет он шею год-два, а вместо заработанных денег
накладут ему стражники по той же шее — и на все четыре стороны.
— И женщины там работают? — спросила Маринка.
— Наравне с мужчинами. Была бы сила. Женщины выполняют и горные
работы. Закон по типовому договору — я на память помню — такой:
Состоя на
промыслах, начинать всем работу во всякое время года — зимой и летом — с
пяти часов утра и оканчивать в восемь часов пополудни, имея в промежутках
работы один час времени для обеда, то есть работать всего четырнадцать
часов в сутки
. И еще есть восьмой пункт этого каторжного договора:
Если
кто сделается болен, то врачебные пособия больным как за время болезни,
так и вообще за льготные дни не производить
.
— И что ж, рабочие так все и переносят? — возмущенно спросил
Микешка. — Мои родители тоже где-то там работали...
— Сейчас рабочие везде начинают бороться за свои права, устраивают
забастовки, стачки. Но хозяев защищает власть, казаки, стражники. В том же
договоре, например, есть и такой пункт:
В случае, если рабочий сделает
важный проступок, дозволить уряднику, не дожидаясь приезда горного
исправника, наказывать виновных розгами или держать в карцере
.
— Может, и мать мою тоже пороли розгами и в карцер сажали, —
задумчиво проговорил Микешка. Сжав в кулаке тяжелую камчу, он сердито
сверкнул глазами. — Вот уж ни за что бы не стал в карцере сидеть!
— А что бы ты сделал? — усмехнувшись, спросил Василии.
— Все бы вдребезги разбил и убег...
— Подумаешь, какой герой, — обернувшись, сказала Маринка.
— Пусть бы меня на куски изорвали, а пока живой, не дался бы, —
упорствовал парень.
— Бывали такие, — подтвердил Василий. Ему нравился задор Микешки, и
он поверил, что этот богатырски скроенный юноша сумеет постоять за себя.
Миновав тугай, поехали по степи. Маринка по проселочной дороге
пустила было лошадь рысью, но Василий просил не спешить, ехать шагом. Уж
очень хорошо было утро в степи.
Кругом в безветрии цвело весеннее разнотравье. Большой тракт
пересекала узкая тропа, ведущая к Буртинскому лиману, вокруг которого
приютился Турумский аул.
У невысокого, заросшего ковылем кургана встретился всадник в синем
малахае с лисьей опушкой. Рядом с всадником мелкими шажками, едва поспевая
за лошадью, бежала тоненькая девушка в пестрых шальварах. Когда подвода и
всадник сравнялись, Василий широко открыл глаза и удивленно спросил
Микешку:
— Что это такое?
У девушки на запыленной шее висела волосяная веревка, завязанная
калмыцким узлом, другой конец был замотан всадником за переднюю луку.
Полудевушка-полуподросток, часто дыша, смотрела на людей дико и испуганно.
На худеньких вздрагивающих плечах в беспорядке лежали нечесаные, спутанные
пряди каштановых волос.
Всадник, поздоровавшись с Микешкой, добродушно улыбался, обнажив под
рыжими, аккуратно подстриженными усиками белые крепкие зубы. Это был
киргиз, как называли тогда казахов, лет сорока пяти, с круглыми, словно у
барашка, глазами. Поигрывая камчой, черенок которой торчал из длинного
рукава стеганого бешмета, он быстро что-то сказал Микешке на своем языке
и, почесывая красноватую бороденку, покосил улыбающийся рот в сторону
своей жертвы.
— Ты его знаешь? — спросил Василий.
— Знаю всю семью, — мрачно ответил Микешка. — Это он свою сноху
ведет. Недавно только сын
...Закладка в соц.сетях
