Жанр: Драма
Семья
... жить пением и для пения - и вы будете в
опере.
И тут же перешли к практической стороне дела: у Лиды был голос и свободное время; у
графини было пианино; учительница, имевшая средства для жизни, предлагала свой труд
бесплатно, для "славы искусства вообще и русского в частности". Не в силах Лиды было
отказаться, да и Мать также только и могла, что принять с благодарностью эту помощь. Она
знала, что после всех потрясений Лиде необходимо было заняться чем-либо серьезно и для
душевного равновесия, и для здоровья.
И новая жизнь, жизнь в искусстве, стала понемногу открываться для Лиды, заслоняя
многое из забот и мелочей дня, принося забвение, сглаживая тяжелые воспоминания, давая
надежду и силы для будущего.
Ее день был прост и чудесен. Два часа практики у графини по утрам; три часа у
учительницы - после полудня. Она брала уроки не только пения, но и драматургического
искусства вообще. Строго и серьезно ее готовили к опере. После урока, стараясь чем-либо
отблагодарить учительницу, Лида выполняла ряд мелких работ и поручений. Вечером дома она
читала, и читать приходилось очень много. Учительница сама составляла ей программу на
каждый месяц. Она начала изучение итальянского, и Леон проверял ее произношение: она по
воскресеньям пела ему по-итальянски. Дома она помогала Матери, и все время они говорили
теперь о тех театрах, где бывала Мать в молодости, и об искусстве.
Как много значит искусство и бескорыстная, чистая любовь к нему! Все принимали
участие в работе Лиды, и казалось, от этого стали счастливее: и учительница как будто
помолодела, и Мать стала веселели разговорчивей, и в семье графини все оживлялись при
появлении Лиды с нотами. Лида словно притягивала к себе всех. Она стала известной и
популярной в городе. Приходили приглашать ее петь то в церковь, то в концерт, то помочь
организовать детский музыкальный праздник. Лида приобретала любовь и интерес общества.
Но эта сторона дела не имела для нее никакого значения. Учительница формировала Лиду по
своему образу и подобию: "искусство для искусства".
25
В продолжение долгих лет, что они были женаты, покойный профессор и Анна Петровна
никогда не разлучались, за исключением трех раз, когда профессор один, без Анны Петровны,
сидел в тюрьме. Но каждый раз это было недолго, две-три недели. Анна Петровна не имела
отдельной жизни. Ни наяву, ни во сне она не видела себя живущей отдельно, занятой только
собой. Да и чем бы она занялась? У нее не было ни своих отдельных друзей, ни работы, ни
интересов, ни планов. Так прошла жизнь. И вот профессор был мертв, и она чувствовала себя
тоже умершей. Жизнь не была ей нужна ни за чем. Дрожащей рукой она написала на его кресте:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.
Профессор любил эти стихи и часто их повторял. Но дело шло о "молодой жизни", как,
например, Лидина; это ей предлагалось сиять. Старая жизнь, уже негодная к сиянию, должна
была стушеваться и уйти тенью. Это был единственный и обязательный и желанный конец. И
все же Анна Петровна была жива. Профессор умер, она же осталась на земле. Была ли это
простая инерция жизни? Чем она согревалась, чем поддерживалась? Анна Петровна почти
ничего не ела. Она не сопротивлялась болезни, не боролась со своей физической слабостью и
все-таки просыпалась каждое утро и видела, что она еще жива. С ней происходило то страшное,
что унижает старость человека: жизнь сузилась и превратилась в механический процесс,
ослабевающий, правда, но все же длящийся иногда целые годы. Что могло бы еще согреть ее,
осветить ее дни? Профессор унес свет с собой.
Теперь она жила в столовой и спала на Бабушкином диване; Мать спала около на полу, на
матрасе. Лида - увы - все еще на связанных стульях, привязывая к изголовью кухонную
табуретку, на которой помещалась ее подушка.
Пансион № 11 был снова полон, но он утратил свой прежний характер, он сделался такой
обузой, что Мать спешила поскорее расстаться с ним. Пансион отражал тревожную жизнь
города. Жильцы беспрестанно уезжали и приезжали. Кто-то у кого-то ночевал, приехав в
полночь с вокзала. Терялись чьи-то вещи и находились в чужих комнатах. Жильцы хором
обвиняли Кана в мошенничестве. Мадам Климова со всеми ссорилась и обещала донести на
всех сразу. Платить жильцы почти и не платили, а если и платили, то бестолково, стараясь
занять эти деньги обратно. В доме крутился какой-то пестрый калейдоскоп: все спешили, все
волновались, никто никого не узнавал. Собака на всех ворчала. Ничто не успевало утрястись,
превратиться в рутину. Жильцы не успевали обжиться; как ветер - листья, их что-то мчало и
уносило куда-то, против воли, и они беспомощно вились в воздухе, останавливаясь и припадая
к земле на минутку, по капризу ветра. Перманентной оставалась Климова. Созерцая пансион №
11, она предлагала "оказать услугу" Матери - "из простой человеческой жалости, истекающей
из благородного сердца вдовы героя Климова" - взять пансион на себя, если Мать
предварительно уплатит все долги. Большого благородства тут, конечно, не было. Огромной
трудностью являлось именно найти пустой дом на английской концессии. С другой стороны,
Мать уже никак не справлялась с пансионом. Она начинала бояться, что, если так пойдет
дальше, ее смогут посадить в тюрьму за долги.
Кроме этой, была еще проблема Анны Петровны. Куда ей пойти? Но здесь доктор Айзик
пришел на помощь. Так как место в доме умалишенных для покойного профессора было втайне
давно заготовлено доктором и так как оно было уже не нужно, то, переговорив с коллегами и
администрацией, доктор обменял его на место для Анны Петровны в доме для инвалидов и
престарелых в одном из монастырей.
Лида и Мать придумывали и волновались, как приготовить Анну Петровну, как сообщить
ей это. К их облегчению, она ответила, что ей все равно, где жить, что она теперь совсем не
замечает, где она живет. Со свойственной ей деликатностью она, все еще улыбаясь, просила их
не беспокоиться о ней совершенно.
Оставался другой и самый тяжелый вопрос: неуплаченная арендная плата за дом.
Спохватились, что что-то очень давно никто не приходил ее требовать, и это было даже
страшно - уж не подано ли в суд. Граф предложил сходить в контору и выяснить. Он вернулся
с удивительным известием: перед отъездом миссис Парриш уплатила за шесть месяцев ренту за
дом, что не только покрывало прошлые долги, но давало Матери еще и теперь две недели,
оплаченные вперед. На всякий случай миссис Парриш захватила и квитанцию с собой, а
адвоката своего уполномочила наблюдать за выполнением условия.
Как ни велико, как ни чудесно было это извещение о ренте, первой мыслью и Матери и
Лиды было: Дима будет счастлив с миссис Парриш, раз она такая чудесная женщина.
Разрешение вопроса с рентой сразу развязало все главные финансовые узлы и выпускало
Мать на свободу. В несколько дней они были готовы съехать. Продажа всего имущества
оплачивала остальные долги.
Кан был потрясен известием, что Семья отпускает его. По-своему привязанный к ней, он
почти заболел от огорчения. Но к моменту разлуки он сообщил и свои только что задуманные,
новые планы.
- Ухожу из города. Воевать.
- Что ты, Кан, - удивились и Лида и Мать. - Вот этого мы не ожидали.
- И я не ожидал.
- Почему же ты так решил?
- Сердце болит. Не люблю японцев. Очень плохие люди.
- А ты спросил совета?"
- Я спросил одного очень умного старика. Он сказал: иди; пусть японцам будет хуже.
- Но ты должен еще подготовиться, учиться стрелять.
- Нет. Я не буду стрелять. Я буду бегать.
- Как это бегать?
- Мы, деревенские фермеры, будем вместе. Японцы увидят нас - мы убегаем. Они
догоняют. Но мы бежим быстро, у нас ничего нет - у них же пушки, и они идут медленно. Мы
бежим, где нет хорошей дороги. Надо, чтоб японцы уходили очень далеко. Китай большой,
японцев не хватит. Армию они разделят на кучки. Все будут гоняться за нами, а мы будем
убегать.
Так Кан объяснил план своей герильи [партизанская война (Исп.)" ].
- Постой, Кан, - остановила его Мать, - я - не военный человек, ноя не думаю, что
хорошо так вести войну.
- Я думаю, - сказал Кан. - В Китае так воевать очень хорошо. Так написано в старой
китайской книге. Писал очень умный человек.
И, полузакрыв глаза, он нараспев стал декламировать изречение древней китайской
мудрости: "Существует 36 достойных путей встретить врага. Лучший из них - убежать от
него". Затем, переменив тон на обычный, Кан добавил:
- Китай не может воевать ружьем и пушками - очень дорого. Лучше пусть японцы
тратят деньги. Мы бежим, пусть они уйдут за нами очень далеко. А если мы отнимем у них
пушки - то и наши солдаты будут стрелять немного.
- Но они разорят вас. Они все унесут и увезут с собой
- Ну, не все. Земля останется, река останется. Наши фабрики мы унесем с собой,
железные дороги и мосты тоже. Они придут - нет ничего. Построят - мы ночью придем и
тоже унесем. Нас больше.
- Но они все время много убивают.
Мать спохватилась, что сказала неосторожно.
Лицо Кана затуманилось, он, очевидно, вспомнил о своей погибшей семье. Но он сейчас
же просветлел:
- Есть еще один мудрый старик. Он сосчитал, сколько китайцев. Он сказал: "Не надо
бояться. Японцам надо сто двадцать лет, чтобы убить всех китайцев. А в Китае еще
прибавляется четырнадцать миллионов детей в год. Японцев не хватит для войны".
- Но, Кан, все вы не умрете с голода?
- Японцы умрут с голода. Все - солдаты. Ему надо ружье, ему надо пули. Ружье надо
чистить, пули надо, чтоб были сухие. Много работы. Большой расход. Они будут голодные.
- Что же, Кан, тебе виднее. Желаем вам победы.
- Я тоже желаю. Я переменился. Я стал другой человек. Я раньше хотел копить деньги и
открыть бакалейную лавку. А теперь вижу: японцы отнимут лавку. Надо сначала прогнать
японцев, а потом открывать лавку. Мое дело ждет. Китай идет сначала, потом моя лавка. Нет
Китая, нет моей лавки. Лавка - японская.
И вдруг он затрясся от гнева:
- Я не начинал войны. Я сидел дома. Они пришли сюда. Земля наша. Они нас убивают.
Теперь мы хотим, чтоб они все пропали. Пусть больше не будет японцев на свете.
И, не в силах больше владеть собою, он убежал из комнаты.
Итак, Семья покидала пансион № 11.
Помещение для двоих нашлось само собой. В доме, снятом графиней, был пуст маленький
аттик. Она предлагала его бесплатно Матери и Лиде. Мать предложила взамен помогать по
хозяйству. Они обсудили часы работы - и вопрос с переездом был закончен. Собаку брали с
собой.
Они оставили дом № 11 рано утром тридцатого июня, выйдя из калитки по очереди: Мать,
Лида, Собака - все, что оставалось от Семьи. Мать и Лида несли узелки. Два рикши следовали
за ними с имуществом. Это было все, чем они владели. Но они не оставляли за собой долгов.
Правда, все ушло - и пять долларов Джима, и деньги, полученные под залог за ожерелье,
подаренное миссис Парриш. Но часы остались. Хотя и безнадежно отставая, они все же
показывали какое-то время, как живые, имели голос, тикали. По ним нельзя было жить, но на
них можно было смотреть и мечтать.
Комната в аттике, как вообще комнаты в аттиках, была мала, неудобна, неправильной
формы. Она походила скорее на шалаш, чем на постоянное жилище. Но Мать и Лида входили в
нее с легким сердцем: она была бесплатная, и это одно делало ее великолепной.
- Мама, смотри: окно! - кричала Лида. - А я думала, мы будем без окна, просто будет
дыра в стене.
Она побежала к окну:
- Боже, и подоконник! Широкий. Стекла все целы, только очень грязные. Тут можно
читать, писать, пить чай. А вид из окна! Я вижу город внизу. Как у Пушкина: "Кавказ подо
мною. Один в вышине..."
Лида перебила сама себя:
- Я лучше сначала вымою это окно, а потом буду декламировать. Отсюда будет видно и
город и речку, а ночью - звезды и луну. Я просто теперь не понимаю, почему все люди не
живут только в аттиках. Во-первых, это выше... ближе к небу, к облакам и к звездам...
А Мать в это время думала: "Есть крыша. Защищены от дождя и снега. И стены - ничего.
Не будет, конечно, тепло, но и не замерзнем до смерти".
И обе они энергично принялись за работу, превращая аттик в уголок, где может ютиться
Семья.
В углу уже сияла икона. На полке стоял Лидии чайный сервиз. На стене висел календарь с
вычеркнутыми и подчеркнутыми днями, свидетельствуя о жизни сердца: кто-то ждет чего-то в
аттике - и считает дни. Бабушкина книга положена на ящичек, превращенный в маленький
столик. Из ящиков же устроены две постели: постоянная для Матери и как бы диван, чтобы
днем на нем можно было сидеть, - для Лиды. И уже посыльный нес букет цветов для Лиды -
"С новосельем" - от Леона, и торт - анонимно, но, по всей вероятности, от графини.
- Что ж, - сказала Лида, - все у нас есть, и пока торт свежий, мама, сегодня же
отпразднуем новоселье. Позовем всех в гости.
Между тем событие не меньшей важности происходило в жизни Собаки. Она была пока
оставлена во дворе. Ей были даны и обещаны впредь все кости от графского стола. Она
погрызла и решила отдохнуть. Вдруг во дворе появился маленький мальчик, чуть меньше
Димы. Он жил тут во дворе. Увидя Собаку, он остановился: такой прекрасной собаки он еще
никогда не видел.
Конечно, Собака была уже не та, что прежде. Если бульдоги и не умирают от
разочарования в жизни, они худеют, дурнеют и делаются более самоуглубленными, мрачными.
Они избегают общества. Они хотят остаться одни.
Увидев тихо подбирающегося к ней мальчика, Собака отвернулась.
- Собачка! Собачка! Чья ты, собачка? - нежно шептал мальчик и уже протягивал руку,
чтоб прикоснуться, но не решался.
- Собачка, ты не кусаешься?
Собака скосила глаза, посмотрела на худенькую, грязненькую ручку - и фыркнула.
Мальчик отскочил. Постояв недолго на почтительном расстоянии и не получив никаких
знаков о том, что интерес - взаимный, мальчик отправился на разведку. Он вскоре вернулся.
Точные сведения были им собраны. Главные пункты: Собака будет жить здесь; она еще никого
никогда не укусила и ее звали просто Собакой.
Мальчик сделался смелее и подошел ближе. Он рассматривал Собаку восторженными
глазами, она же давала смотреть на себя почти равнодушно: это был другой мальчик. Нечего и
обнюхивать его: мальчик был другой/Он совсем не походил на незабвенного Диму. Он не мог
походить, и на это нельзя было надеяться, и этого нельзя было ожидать. Но все-таки и это был
мальчик. Есть что-то общее, детское, во всех детях, что-то одинаковое мальчиковое во всех
мальчиках. Уже с трудом Собака отвела глаза: нет! нет! С нее довольно было опыта
человеческой дружбы. Никогда. Никогда больше.
И Собака, поднявшись, отошла. Она переменила место, спасаясь от мальчика. Но он шел
за ней. Он сел неподалеку, рядом.
- Собачка, - сказал он, - у тебя нет настоящего имени. Разве можно называть тебя
просто Собакой? Я бы не позволил называть себя просто мальчишкой. Хочешь, я придумаю
тебе имя. Я тебе сделаю паспорт. У меня есть печатка, я получил на елке в подарок. Я утащу
где-нибудь кусочек сургуча, и мы напечатаем тебе паспорт.
Он коснулся слегка шеи Собаки, все-таки еще осторожно, - не укусила бы. Сердце
Собаки дрогнуло и на минутку как бы остановилось. Опять подымался в ней давний инстинкт
- жажда иметь хозяина и быть ему преданным другом. Борьба шла в сердце Собаки. Горечь
воспоминаний боролась против надежды ни светлое будущее.
Но пока Собака колебалась, мальчик уже обнял ее шею ручонками и, прижав лицо к ее
морде, шептал:
- Мы будем дружно играть. Ты будешь моя собачка.
И Собака послушно кивнула головой.
День кончился. Отпраздновали новоселье. Все затихло. Наступил прекрасный летний
вечер. Зажгли лампаду - и сразу показалось, что Мать и Лида не только были дома, но жили
здесь уже давно-давно.
- Знаешь, мама, - сказала Лида, - я думаю, что мы с тобой счастливы.
- Конечно, - ответила Мать. - Роптать было бы грехом. Лишь посмотреть, как живут
другие, но только... - И она остановилась.
- Я знаю, мама, о ком ты сейчас подумала: о Диме и Пете. Да?
- Да, я о них подумала.
- Я думаю, мама, я даже чувствую, что и они тоже думают, как мы с тобой, что они
счастливы.
- Дай Бог, чтоб так было.
- Мама, можно мне петь? Я сяду на подоконник, буду смотреть на звезды и петь.
Хорошо?
- Лида, не поздно ли?"
- Девять часов, наверное. Летом это еще не поздно. Можно.
- Ну, хорошо. Спой одну песню - и довольно. И не очень громко.
И Лида запела:
Песнь моя, лети с мольбою...
При первых же звуках ее голоса в доме все остановилось.
- Она поет, - сказала графиня и отложила в сторону книгу. Граф перестал печатать на
машинке.
"Она поет", - подумал Леон. Он ничего не сказал, но вышел на балкон, где стоял
неподвижно, один.
В доме напротив раскрылось окно, и бледное больное лицо выглянуло оттуда -
послушать. Стали открываться и другие окна в других домах. Прохожие замедляли шаг, чтобы
слышать Лиду подольше. Иные возвращались обратно, и под Лидиным окном стояла
небольшая группа людей, привлеченных ее пением. Но окно было расположено на крыше, так
что Лида не могла их видеть, да она и не смотрела вниз. Глядя на звезды, она пела полным
голосом, забыв, что обещала Матери.
Первым под окном остановился итальянский солдат. Услыхав голос Лиды, он только тихо
свистнул от изумления, остановился да так и стоял до конца песни. Сын народа, который
прекрасно поет и понимает в пении, он умел оценить всю прелесть голоса Лиды. Затем около
него остановился старый китайский господин в шелковом халате темно-вишневого цвета. Он
слушал, слегка наклонив голову и полузакрыв глаза, с глубоким вниманием. Его лицо не
выражало ни одобрения, ни порицания - одно только внимание. Это была чужая для него
песня, и он хотел судить о ней мудро и по всей справедливости. Подальше, у стены, касаясь ее
своей рукой, стояла слепая китаянка. Она вышла на вечернюю прогулку, сопровождаемая своей
амой. Она была одета в черное. Искусственный розовый цветок был приколот к ее прическе
длинной серебряной шпилькой. Она слушала жадно, как бы получая, впитывая в себя что-то из
Лидиной песни. Подальше стояла русская девушка со своим кавалером. Она смотрела вверх, в
направлении голоса, хотя и не могла видеть Лиду. Слезы сверкали в ее глазах. Оборванный
китайский мальчишка держался поодаль, как и подобает парии: он слушал, но боялся подойти
ближе. Он слушал, и его голодные губы двигались, как бы пробуя на вкус эти звуки. Рикши
подымали головы, проезжая мимо дома, точно так же, как и их седоки.
Наконец последние звуки песни замолкли. Толпа под окном разошлась медленно и молча.
Лида все еще сидела на подоконнике, глядя на звездное небо. В комнате, освещенной лампадой,
Мать молилась перед отходом ко сну. Когда она кончила молиться, Лида спросила:
- Мама, какой самый большой дар женщина может принести тем, кто ей дорог? Любовь?
Искусство?
- Ни то, ни другое, - ответила Мать. - Самый большой дар - это преданность и
нежность. Только они и соединяют людей в Семью.
Дом № 11 недолго стоял пустым. Новые жильцы были готовы и ждали только часа, когда
можно въехать. Как только Мать, Лида и Собака скрылись за углом, с противоположной
стороны переулка, из-за угла уже подъезжали новые жильцы.
Это была китайская семья или, вернее, несколько китайских семей, слившихся в одну.
Приехавших было невероятно много, и они были всех возможных человеческих возрастов.
Особенно много было детей. Несли на руках беспомощных младенцев, бежали группами
мальчишки, стайками подходили девочки с косичками, девушки - и красивые и некрасивые -
двигались попарно. Везли стариков и старух. Бежала прислуга. Просто невозможно было ни
умом, ни воображением вместить их в рамки одной семьи. Глядя на них, уже нельзя было
сомневаться, что в Китае действительно 450 000 000 населения и, в добавление к нему, 14 000
000 младенцев рождается ежегодно.
Приехавшие волнами стали вливаться в дом № 11, наполняя его от крыши до подвала.
Вмиг окна оказались или завешены, или заполнены детскими лицами. Сейчас же застучала
посуда на кухне, запахло чем-то, жаренным на бобовом масле, и из трубы как начал
подниматься дым, так больше уже никогда ни днем, ни ночью не останавливался. Жалкие,
тощие собаки бегали и занимали углы, что потемнее, на черном дворе. А в дом все несли и
несли узлы, корзины, ящики, сундуки из ароматного камфарного дерева, сундуки из кедра.
Затем понесли туда десятки матрасов, свернутых в толстые трубки и перевязанных веревками.
Волной, подымаясь и опускаясь, двигались кровати, шкафы, столы и стулья - всех времен,
стилей и фабрик, какие когда-либо были виданы в Китае.
Вскоре в доме, должно быть, уже недоставало места. Под давлением вносимых вещей,
очевидно, выталкивались жители из дома: из дверей и окон выходили и выпрыгивали дети и
взрослые и рассыпались вокруг дома. Дом № 11 трещал по швам. Казалось, он шатался от
давления изнутри и, расширяясь по бокам, тем самым делался ниже. Пошел стук вбиваемых в
стены гвоздей, как будто бы не семья селилась в доме, а возводилась какая-то небывалая
крепость.
Два дерева и скамейка под ними, как самый приятный уголок, сделались достоянием
самого старшего поколения. Там разместились философы и мудрецы новой семьи жильцов.
Деревья одни, казалось, не изменились. Они не зависели от человеческих настроений и
жили своей, отдельной от человека жизнью. Зеленые весной, голые зимой - они имели свой
ритм печали и радости, расцветания и увядания, который не имел общего с переменами
человеческой судьбы.
Первым пришел в "сад" патриарх въехавшего в дом населения: небольшой и очень
согнутый древний старичок. Он стал под деревом, и казалось, что он всегда и стоял здесь, как
будто он был третьим деревом и тоже жил космической жизнью и не зависел от человеческой
судьбы. Он был, как и деревья, стар, спокоен, мудр, невозмутим. Только корни его не были в
земле - он мог еще двигаться. Его серо-голубой халат казался клочком неба, он был того же
самого цвета. И старик стоял между деревьев, как меж двух братьев, и улыбался им. В руке он
держал клетку, и в ней была маленькая желтенькая птичка. Он и вынес ее погулять и подышать
свежим воздухом. Птичка молчала, как молчал и старик и деревья. Казалось, старик и птичка
тоже были одно, и они готовы были вместе вспорхнуть и улететь, как только откроется дверца
клетки.
Затем вышли бабушки, очевидно, бабушки бабушек, так они были стары. Они любили
тепло и держались на солнышке. Несколько подальше, на почтительном от них расстоянии,
кипела молодая жизнь и наполняла воздух голосами. Все интонации чувств слышались в них:
горе, радость, сомнение, надежда, зависть, злоба, шутки и смех.
Дом № 11 имел новых обитателей.
Наконец, день отшумел, откипел, наступила ночь, и дом затихал понемногу. Первыми
заснули дети, начиная с младших, и огни гасли в окнах, то здесь, то там. Дом делался тише,
темнее, печальней. Без детских голосов он казался более старым,
он сморщился, он открывался той жизни, тем мыслям, что известны только бессонным
ночам болеющих и старых людей. Но и те засыпали понемногу, и окна гасли одно за другим.
Затем по всему темному дому кто-то прошел со свечой. Ее огонек появлялся и исчезал в окнах,
спускаясь от аттика вниз. Это китайская Мать, пересчитав свое семейство, последней шла на
покой.
Казалось, все уже совершенно умолкло, погасло, заснуло. Дом закрыл свои глаза. Теперь
он казался таким же старым, как планета Земля. Но именно в уже вполне установившейся
тишине и темноте ночи стал слышен голос и виден чуть заметный свет в окне чулана, в
подвале.
Кто еще не спит? Кто бодрствует в полночь? Заглянем в окно: это бодрствует
человеческая скорбь.
На полу, на циновке сидит женщина. Свеча, горящая перед нею, - погребальная,
поминальная свеча. Раскачиваясь, как бы кланяясь свету, женщина творит тысячелетний обряд:
она причитает, оплакивает убитого сына. Как полуоторванная ставня окна скрипит и
раскачивается глухой темной ночью осенним ветром, так раскачивается эта безутешная мать и
так скрипит ее исплаканный голос. Слова ее молитв и причитаний так древни, что половины их
она не понимает сама, но нужно ли ей или кому-либо их понимать? Всякий, кто услышит ее
голос, увидит, как она сидит и плачет, - всякий, и особенно всякая другая мать, сразу поймет и
узнает, что происходит. Потому что, вопреки всем различиям в расе и в вере, вопреки разным
течениям нашей истории и нашей жизни, вопреки всему, что заставляет нас бороться и
ненавидеть, - мы все, по существу, одна единственная во вселенной человеческая Семья.
Послесловие
ХОРОШАЯ КНИГА
...Знакомый и редкий читательский эффект, о котором говорит Пушкин: открыл некую
книгу и зачитался: "Вот как надобно писать!" (письмо А. О. Ишимовой 27 января 1837 года).
В 1979 году я оказался в США и решил найти Нину Федорову. Находясь в нью-йоркской
гостинице, набрал телефонный номер. В Нью-Йорке был уже вечер, в Сан-Франциско еще день
- на три часа раньше.
Трубку сняли так скоро, словно моего звонка ждали. До сих пор у меня в ушах звучит, как
мне казалось, бодрый, хотя и немолодой голос: "У меня еще и рассказы есть... рассказы".
Наш разговор состоял преимущественно из моего письма. Иначе говоря, я почти слово в
слово произнес то письмо, которое давно адресовал автору "Семьи", но только не знал, куда
же его послать: "Разрешите выразить Вам восхищение Вашим романом "Семья". О книгах
неудачных иногда говорят, что это не только плохая книга, но и плохой поступок. О Вашей же
"Семье" можно сказать: прекрасная книга и благородный поступок! Считаю своим
патриотическим долгом сделать Вашу книгу известной у нас в стране..."
При чтении "Семьи" мне казалось, что книга написана одной из трех чеховских сестер
Прозоровых. Или, может быть, Аней из "Вишневого сада". Одним словом, кем-то вроде тех
чеховских персонажей, что с настойчивостью вопрошали будущее: "Если бы знать! Если бы
знать!" И вот пришло время - они узнали...
Что же они узнали? В "Семье" об этом говорит эпиграф из Тютчева: "...есть
Закладка в соц.сетях
