Жанр: Драма

Семья

сторінка №14

мгновение в одном гимне Творцу мира. Но мы ошиблись. Углом глаза он следил за
птичкой - и вот она поймана, в сетке. Довольный, он кладет дудочку в боковой карман
пиджака и отправляется домой обедать перепелкой.
Конечно, сравнение это далеко не точное. Мисс Пинк отнюдь не пожирала своих жертв.
Но в остальном, пожалуй, очень похоже. Ее дудочкой была Библия. Ее мелодией было
запугивание грешника и обещание ему неба, если он за нею последует. Ее пищей было сознание
своей праведности здесь и высокой награды там, как "уловительницы" душ. Твердым шагом
подошла она к пансиону № 11 и позвонила. Шла она не как равная к равным. У нее не было
намерения представиться или сообщить кое-что о себе самой. Поэтому нужно сообщить о ней,
пока она еще не вошла в дом.
Она была специалистом по безгрешному существованию, никогда не нарушившим ни
одной заповеди. В ее жизни не было такого, чего нельзя рассказать детям вслух. Наоборот, ее
жизнь состояла только из действий, достойных похвалы. Ее наружность убеждала в верности
вышесказанного.
Начнем с ботинок. Это в далеком прошлом проповедники приходили босиком, в
лохмотьях, - бездомные аскеты, покрытые потом и пылью пустынь. Мисс Пинк носила
коричневые полуботинки. Это были наилучшие полуботинки, какие только грешникам
удавалось увидеть. Английские, настоящие, из Лондона. Высшего качества в отношении кожи,
с полнейшим комфортом для ноги. Они имели за собой историю, так как являлись последним
достижением сапожной науки и искусства. Конечно, фабрикант продавал их не в убыток, и
только смертный с капиталом мог их купить. Прежде всего, их продают в магазинах, где
приказчик видит насквозь покупателя. Приказчик похож и видом и манерами на посланника, но
как-то наоборот. Если вы дама, вы имеете дело почти с герцогиней. И он и она, видя остальные
части вашего туалета, вдруг примут необыкновенно утомленный вид и медленную речь: нет
вашего размера, - и мановением руки вы направлены к выходной двери. Но мисс Пинк, после
беглого взгляда лишь на один ее жакет, будет встречена энергично и радостно, и найдутся все
размеры, хотя женщины типа мисс Пинк обычно имеют громадную ногу.
Все остальное в одежде мисс Пинк не противоречило, а усиливало впечатление,
произведенное ботинками: и меховой жакет, и замшевые перчатки, и кожаный портфель, в
котором лежала Библия.
Какой- нибудь скептик, взглянув на мисс Пинк, сказал бы, что мисс Пинк вовсе не мисс
Пинк, а тот евангельский юноша, который ушел раздавать имение нищим. Не слышно, чтоб он
вернулся. Он все еще ходит, -совершенный, исполнивший все заповеди, но - увы! - не эту.
На ступеньках крыльца № 11 мисс Пинк вынула записную книжку и сверила адрес. Потом
она позвонила. Кану, склонившемуся почтительно перед ее богатыми одеждами, она сказала
кратко:
- Мисс Ирина Гордова.
Когда Ирина открыла дверь и пригласила мисс Пинк войти, та вошла осторожно,
поздоровалась без поклона. Хозяйка пригласила ее сесть. Гостья долго глядела на стул, вызывая
недоумение хозяйки. Дело в том, что мисс Пинк боялась грязи, всякой грязи и во всех ее
смыслах. Этот стул был чист. Она села со вздохом облегчения. Другим приятным открытием
был прекрасный английский язык Ирины. Мисс Пинк ненавидела недоразумения, а они
случались, так как низшие классы Китая частенько не знают по-английски, сама же мисс Пинк
говорила только на этом языке. Сев, она устремила на Ирину прямой, торжественный и
суровый взгляд. Длилось молчание. Ирина никак не могла догадаться, кто была ее гостья, зачем
она здесь и почему так сурова.
Наконец мисс Пинк глубоко вздохнула и промолвила медленно, отчеканивая каждый
слог:
- Мисс Гордова, вы живете во грехе.
Не зная специфического смысла фразы и все же несколько обидясь на такое начало,
Ирина ответила:
- Но мы все живем во грехе, не правда ли? Дрожь прошла по телу мисс Пинк.
- Мисс Гордова, вы живете во грехе. Вы губите душу. Я пришла спасти вас, вернуть на
прямую дорогу.
Она говорила, уличая Ирину, и, открыв Библию, била Ирину текстами, как били камнями
женщину в Евангелии за такой же грех.
Ирина наконец поняла. Гостья - миссионер, а она библейская блудница. Горькие чувства
одно за другим потрясали ее сердце и душу. О, стыд! Так это ее социальное положение!
Горячая кровь, как горячий душ, обливала ее всю внутри. Она почему-то подумала о семье, о
Лиде. "Я должна оставить их". Она уже готова была плакать, упасть на колени, каяться. Но тут
случайно ее взгляд упал на огромную ногу мисс Пинк, на великолепные полуботинки, - и
вдруг чувства Ирины совершенно изменились. Она направила свой жар и свою горечь уже не на
себя, а на персону гостьи. "Вся в коричневом! Подобрала цвет. Идя проповедовать, одевалась
не наспех". И мысль о сытой, защищенной, комфортабельной жизни такой проповедницы
наполнила Ирину жгучей ненавистью: "Такой, конечно, остается только спасать других". Она
готовилась ядовито задать ей ряд вопросов: "Где были вы, когда я осиротела? Была голодной?
Умирала от тифа? Искала работу? В вашей Библии вы найдете: "голодного накорми" и все
такое". Между тем мисс Пинк швыряла свои камни и метила ловко. Ирина решила ее прервать.
- Во всем, во всем, мисс Пинк, вы совершенно правы. Благодарю вас. Мне, знаете, самой
как-то и в голову не приходило. Я очень хочу, чтобы вы меня спасли. Пожалуйста. И момент
подходящий. Мой временный муж покидает меня.
Мисс Пинк не имела воображения и не понимала юмора. Еще не была выдумана шутка,
которая заставила бы ее засмеяться. Слова Ирины ее обрадовали. Она перелистнула Библию:
- Я прочитаю псалом.
- Минутку, - сказала Ирина, - минутку: готова вас слушать и даже пообещаю выучить
Библию наизусть. Но сначала закончим со мной. Мой временный муж уезжает. Найдите мне
приличную работу в приличном месте на приличное жалованье. Я стану тут же на колени и на
Библии поклянусь, что у меня никогда не будет второго мужа. Идет?

Материализм грешников всегда оскорблял мисс Пинк. К сожалению, они все таковы:
прежде всего хотят есть. Терпеливо она объяснила Ирине, что она спасает души, а не
предлагает службы. Даже если бы и предлагала, то Ирина должна бы отказаться: порыв к небу
зачтется, только если он бескорыстен.
Ирине вдруг стало противно и скучно. Чтобы положить конец унизительной сцене, она
встала, сказав, что сердечно благодарит за визит и обещает подумать о каждом слове,
сказанном мисс Пинк. Мисс Пинк тоже встала и ушла, неуверенная, подбита ли ее перепелка.
Оставшись одна, Ирина стояла посреди комнаты и смотрела вокруг. Какая бедность! Как
все старо, жалко, бесцветно! О, убожество жизни! Но ведь она была счастлива этим, - пусть
скудный - это был ее земной рай. Она не желала лучшего. Это были единственные счастливые
дни ее жизни - но вот приходит мисс Пинк, и сердце отравлено. Внезапно, без всяких
видимых признаков к этому, она горько и громко зарыдала. В отчаянии она билась головой об
стенку и ломала руки.
- Куда мне деться? - кричала она, но слова были понятны ей одной. - Куда идти? Что
делать?
Привлеченная звуком рыданий мадам Климова ринулась в ее комнату. Она была большая
любительница сцен, обмороков, истерик - и у себя, и у других. Женщина плачет. По мнению
Климовой, единственной причиной женских слез - прямо ли, косвенно ли - мог быть только
мужчина. Мигом она смекнула, в чем было дело, и начала утешать Иру:
- Ангел мой, душка, что делать! Мужчины терпеть не могут жениться. Слезами у них не
выплачешь.
Говоря это, она уже держала Ирину за плечи и поила водой.
- Забудьте, успокойтесь - и поболтаем. Знаю жизнь, могу дать совет.
Она благоволила Ирине, видя ее в слезах, и все же не могла удержаться от критики: "Нет,
она - не аристократка. Те не так плачут: две-три слезинки, и на платочек. А эта ревет, как
деревенская девка на похоронах".
- Не плачьте, душка, - продолжала она вслух. - Чего добьетесь этим? Выпадут
ресницы - и только. Да и глаза от слез выцветают. А для женщины красота - единственный
козырь. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Ну и пусть ваш солдат уходит! Другой солдат оценит
вас лучше. Ах, дорогая, в любви опыт - все. Первая любовь поэтому всегда несчастна.
Она уложила Ирину на диван, укрыла чем-то, сняла ей туфли. Затем села около и
продолжала:
- Есть хороший выход: уезжайте в Шанхай. Соберем на билет. Можно устроить лотерею.
Этот город мал для настоящей карьеры. Но Шанхай! Нет лучшего города для интересной
жизни. Чопорности никакой. Все спешат. Никто ничего ни о ком не знает. Скажете, что вы -
графиня, не поверят; скажете, что рабыня, тоже не поверят. В обоих случаях примут одинаково.
Хотите замуж? Нигде не женятся так наспех, без оглядки, как в Шанхае. Истекает отпуск,
думать некогда, да и нечего: все равно никогда не узнаете, с кем вступили в брак. А мужчин!
Военные, путешественники, журналисты. Все - на жалованье и никто ничего не делает. Ведь
какое расписание дня: по ночам кутят, утром спят, после полудня - жарко, невозможно
работать, в полдень - отдых, вечером - все уже закрыто. Ах, Шанхай! Знаете что, давайте и я
с вами поеду! Две головы - лучше. А на худой конец, в Шанхае твердая такса: европеец
платит своей душке от шестидесяти до ста долларов в месяц. Но не берите француза:
подозрителен, ревнив, и все норовит не заплатить.
Ирина между тем думала: "Прогнать ее? Ударить?" - но она лежала без сил после своих
рыданий.
- 'С другой стороны, -упивалась мадам Климова темой, - штатский француз хотя и
хуже, чем военный, но иногда женится. Да, даже и на китаянке. Так уж вам-то можно надеяться.
Ирина бессильно думала: "Бросить бы ее на пол и топтать ногами!"
- Англичанин же сух непомерно. Обязательно заплатит, но других нежностей от него не
жди. Просто не разговаривает. Американец и щедр, и весел, и любит приключения, но у них
там в Штатах везде разные законы: то жениться совсем нельзя, то жениться можно, но ввезти
жену в штат нельзя. Учтите хотя бы ваш собственный опыт.
От се голоса Ирина впадала как бы в забытье. Она слушала, уже не возмущаясь.
- С немцами прямо-таки что-то случилось. Были они веселые ребята. Теперь никак не
хотят русскую в подруги, подозревают, что еврейка. Что касается японцев - никогда! У них
нет понимания, да и иена их - смотрите - стоит низко. Вы скажете, я забыла итальянцев. Не
забыла. Красавцы и поют, но ждите от них не денег в сумочку, а скорее кинжал в бок.
Китайцы? Если и встретите баснословно богатого, и окончил он и Оксфорд и Харвард - бегите
от него в сторону. Он сам еще ничего, европеец лет до сорока, а там опять китаец - и уж
навеки. Но до этого вам не дожить! Только отпразднуете свадьбу и поселитесь в городском
доме, как, по обычаю, надо навестить почтенных родителей в далекой деревне и еще
поклониться могилам предков. Многие уехали, ни одна не вернулась. Климат, говорят. Умерла.
А на деле? Отравлена почтенными родителями.
Мадам Климова задрожала от ужаса перед нарисованной картиной.
. - Нет, дорогая, - продолжала она, отдохнув, - мой совет: держитесь поближе к
англичанам. Ну и пусть не разговаривает! Поговорить можно с кем-нибудь другим. Следите,
как стоит их паунд? Даже американский доллар мельче. Вы видели золотой паунд? Я не видела,
а очень хотела б увидеть. Говорят, есть в музее. Схожу. А как англичан уважают! Идите с
английским солдатом - и в ресторане, и в кафе, и в кабаре вас встречают как герцогиню.
Ирина думала: "Напрасно я сердилась. Она советует мне то, что, по ее мнению, всего
лучше. По-своему она делает то же, что и мисс Пинк: старается о моем спасении".
- Вас удивляет, я еще не упомянула русских мужчин. Кто вас возьмет и кому вы нужны?
И кто этот русский мужчина, что имеет средства содержать жену? Начнете со стихов,
подекламируете немного, споете, - а там он начнет пить, а вы - плакать. Станет даже бить
вас - и оба вы будете без службы. Нет, мимо, мимо! Последнее слово: англосаксонская раса. И
чем она молчаливей, тем лучше. От тишины у вас появится чувство собственного достоинства'
"Боже мой! - уже жалела ее Ирина, - неужто все это ее собственное наблюдение? Вот
была жизнь! Бедняжка!"
И вдруг опять заплакала. Мадам Климова приняла это за радостные слезы в отношении
англосаксов.

- Ну, вот и успокоилась, умница! - сказала она с чувством удовлетворения после
хорошо исполненного долга.

9


Паспорта, которые выдаются всем свободно в благополучных и культурных странах,
сделались одной из главных бед в жизни русских эмигрантов. В Китае паспорта выдавались на
основании прежних русских документов, и их надо было возобновлять ежегодно. Когда японцы
взяли Тянцзин, то эта государственная функция была передана ими в Бюро русских эмигрантов,
чья деятельность теперь проходила под строгим контролем приставленных к нему японских
чиновников. Паспортное дело приняло фантастические формы. Паспорт могли дать, но могли в
нем и отказать. Плата за паспорт взималась тоже фантастическая. Принималось в соображение
имущество заявителя, но цена иногда спрашивалась большая, чем все это имущество.
Моральным критерием для выдачи паспорта русскому сделалась его лояльность японскому
трону.
В течение первых шести месяцев этого порядка десятки беспаспортных русских
эмигрантов топтались на улицах концессий, французской и британской, где паспорта не
спрашивались с резидентов. Если кто из них выходил за черту концессий, то немедленно
арестовывался японской полицией.
Что такое человек без паспорта? Он не может ни жить в стране, ни покинуть ее. Для него
уготованы всего два места: или могила, или японская тюрьма, что тоже почти могила.
Пете, после инцидента с японским офицером, было отказано в паспорте. Не имея никаких
других документов, он сделался как бы несуществующим для закона, оставаясь, конечно,
живым для беззакония. Ничей подданный, гражданин никакой страны. У него также не было ни
работы, ни надежды найти ее. Часами он ходил по улицам концессии; возвращаясь, он искал
угол потемнее и сидел там молча, один.
Однажды утром он сказал матери:
- Думаю пойти в советское консульство просить паспорт.
Она посмотрела на него глазами не только удивления, но страха.
- Эмигранты мне отказали. Без паспорта я не найду работы. Я не могу выйти за пределы
концессии. Я молод - что же, так я и буду ходить по улицам лет тридцать - сорок? Русский
- вернусь в Россию. Скажу, что не коммунист. Коммунистов там полтора миллиона,
остальные не коммунисты. Буду жить с ними, как они живут. Посадят в тюрьму. Но и тут меня
посадят в тюрьму; будут бить - тут уже били. Убьют, но и здесь в конце концов убьют. Тут
моя жизнь кончена. Попробую жить в другом месте.
Она сидела долго-долго молча. Не было места для Пети на земле, не было для него
нормальной жизни. А он был хороший и славный и ничего плохого не сделал.
- Петя, - сказала она наконец, - решай. Это твоя жизнь. Но помни, пока жива, буду
горячо-горячо молиться о тебе.
С большим трудом удалось Пете добиться свидания с советским консулом. Это был
человек ни хороший, ни плохой, ни умный, ни глупый, совсем не имевший ни понимания
положения, ни способностей справиться с ним. Вдобавок он сильно страдал от болезни печени,
которая давала о себе знать все сильнее благодаря климату Китая.
Он мрачно выслушал Петю, как будто бы тот повествовал о гнуснейшем преступлении.
Боль в правом боку, где он держал руку, придавала memento mori его настроению.
- Поздно, гражданин, поздно, - сказал он, когда Петя закончил повествование. - Где
вы гуляли двадцать лет? (Пете было всего девятнадцать).
- Выслушайте меня, гражданин. Я говорю с вами не как эмигрант с коммунистом, а как
русский с русским. Я жил здесь и остался бы жить, пассивный зритель чужих политик. Китай
предоставил мне эту возможность. Пришли японцы. Сотрудничество и служба в их армии
делается условием существования для тех русских, кто не может уехать. Я не могу уехать. У
меня нет ни денег, ни паспорта. Я не хочу быть в японской армии, так как она нанесет удар не
столько коммунизму, сколько самой России. Я мог стоять пассивно против моей родины, но я
не могу активно вредить ей. Я честно вам заявляю, что коммунистом не буду. Но я молод и
здоров. Я хочу работать. Поместите меня в агрикультуру, лесоводство, в медицинскую школу,
пошлите на север на гражданское строительство - я буду работать. Буду неугоден вам - я в
ваших руках.
"Молодой и здоровый, - думал консул, глядя на Петю и держа руку на ноющей
печени. - Наверное, еще и ученый, хорошо говорит, не женат - и о чем горюет? - нет у него
паспорта! Вот уж привычка жить по закону! Весь мир ему открыт - отчаливай, плыви! - а
ему нужно разрешение и на отъезд и на въезд!" И он опять схватился за печень. Ответ у него
был готов, он имел директивы и им, конечно, слепо подчинялся.
- Вот что, гражданин! Вы знаете, сейчас мы не имеем прямого сообщения с Москвой.
Даже пошли я ваше заявление, ответ - если он будет - придет через год. А паспорт вам
нужен сегодня. До свидания.
На крыльце стояли прежние друзья Пети по Бюро эмигрантов с фотографическими
аппаратами. Снятый на пороге советского консульства Петя был заклеймен как преступник и
отмечен затем японской полицией как шпион. Теперь, переступи он границу концессии, его
ждала смерть.
Итак, получив отказ в паспорте и от белых и от красных, Петя, потомок старинной
русской фамилии, уныло побрел домой. В сердце его кипела горечь. Как он будет жить? Кто
будет его кормить? В девятнадцать лет он смотрел в непроглядную тьму будущего и думал, как
бы закончить свою жизнь и уйти в могилу. Стоит ли жить в таком мире? Но он вспомнил о
Семье; их осталось трое. Еще раз пойдут они на далекое русское кладбище?
Когда он позвонил, ему не сразу открыли дверь. В доме шел шумный разговор. Петя
прислушался - голоса веселые. Он позвонил еще раз. Дверь открыла мадам Климова. Она
была в большом возбуждении и прямо-таки накинулась на Петю:
- Петр Сергеевич, спешите! Бегите сюда, в столовую. Там настоящий испанский граф и
графиня. Идем, идем - я вас сама представлю: "Графиня Dias da Cordova и молодой граф
Леон!" - Она упивалась и захлебывалась этими именами.

Петя посмотрел на нее зло и насмешливо:
- Разве? Вы не ошиблись?
Но это была правда. В доме были новые жильцы. Они пили с Семьей чай с лимоном.
Присутствие лимона не оставляло сомнений в правоте слов Климовой.
В наружности графини не было ничего замечательного. Она была небольшого роста,
средних лет, просто и аккуратно одета и как-то необыкновенно спокойна. Возможно, это
именно ее и отличало на общем фоне современных нервных людей, потому что, взглянув на нее
раз, наблюдатель вновь и вновь возвращался к ней любопытствующим взглядом, не определив
сразу, в чем же ее особенность. Между тем за этим спокойствием скрывался опыт тяжелой
жизни. По рождению графиня была русской аристократкой. В Петербурге она пережила все
ужасы войны и революции. Она потеряла все и всех, принадлежавших ее семье. Там же она
вышла замуж за графа, который служил при испанском посольстве. Они уехали в Испанию и
там снова прошли через все ужасы гражданской войны. Они покинули Испанию и поплыли в
Китай и высадились в Шанхае накануне битвы в Чапее. В настоящее время граф с дочерью
оставались в Шанхае, графиня же с сыном приехали в Тянцзин, ища, как устроиться. Денег у
них не было.
Бури жизни напрасно бушевали над головой графини: они ее не искалечили. Казалось,
природа имела свои какие-то цели, бережно сохраняя тип спокойной женщины. Она всегда
давала ей достаточно физических сил. Что же касается сил духовных, они являлись следствием
воспитания. Графиня была спокойно-религиозна, стоик по характеру, аскет во всем, что
явилось бы ее личным удовольствием. Беспристрастная в суждениях, она не была связана
никакими политическими предрассудками и в лазаретах одинаково внимательно перевязывала
раненых бойцов всех партий О политике она никогда не говорила, никого ни в чем не обвиняла
и шла какой-то своей дорогой, конечно, тяжелой и трудной, но в то же время прямою и светлой.
Она не была сентиментальной, не восклицала: "Безумно! Боже, какой ужас! Какая жалость!" В
семейной жизни она была источником покоя и радости, всегда создавала уют, даже когда жили
в углу, и всегда все на ней было чисто, даже в дни отсутствия мыла.
Ее сын Леон был поразительно красив, очень сдержан, избегал эффектов в словах и
манерах, всему предпочитал спокойное уединение. Итак, по выражению Климовой, дом № 11
"кишмя кишел" аристократией, и она - наконец, слава Богу! - была в "своей атмосфере". Но,
к ее удивлению, графиня просила называть ее не титулом, а Марией Федоровной. А граф Леон
интересовался Петей больше, чем мадам Климовой, и не выразил желания видеть фотографию
Аллы, о которой она ему уже рассказала. Далее, графиня отказывалась поддерживать; разговор
о высшем обществе, и коронация в Англии, казалось, совсем ее не волновала. История любви,
связанная с короной, оставляла ее незаинтересованной.
"Странно, странно! - шептала про себя мадам Климова. - Какое вырождение
аристократии! Боже, куда мы идем?"
И, к полному изумлению, услышала, что графиня и Татьяна Алексеевна обсуждают
именно "дрязги" существования. Поверить ли? Графиня спрашивала, что стоит открыть
пансион, вроде №11, на французской концессии.
- Поначалу это ничего не стоит, - отвечала Мать. - Самое большее - рента за месяц.
Все остальное вы берете в долг. Это почти обычай в Китае. Вы нанимаете и прислугу в долг,
месяца на два-три. Жильцы всегда будут, так как теперь много народа укрывается на
концессиях. Трудность в том, что почти невозможно найти свободный дом, а также в том, что
жильцы обычно не платят. Так у нас исчезли, например, японцы. Китайцы часто исчезают, даже
заплатив, и неизвестно куда. Русским же нечем платить. На другие нации трудно рассчитывать
как на жильцов. Они имеют свои концессии.
- Но как вы живете?
- Я не знаю, как мы живем и живем ли мы, - призналась Мать. - Это время движется, а
не мы живем.
И обе они засмеялись.

10


Жизнь в городе делалась все тяжелее. Промышленность, сельское хозяйство, искусства -
все было разрушено, все гибло, все останавливалось. Китайская обида была слишком глубока,
чтобы о ней забыть, и сотрудничество, на которое рассчитывали японцы, не осуществлялось.
Беженцы, нищие, японские солдаты, пушки, недостаток провизии, страх, высокие цены, холод и
ветер - тот страшный ветер, что приносит облака пыли из пустыни Гоби, делает день темным,
как ночь, - все это и составляло пейзаж и атмосферу города.
Давление японской воли усиливалось. Его начали испытывать и бояться не только
китайцы и не пришедшие на поклон русские, но и другие нации, даже и граждане сильнейших
европейских стран. Пошли "инциденты", пошли "конфликты" - и все всегда заканчивалось в
пользу Японии. Когда уже на самой британской концессии японский офицер ударил
полицейского-англичанина хлыстом по лицу, а полицейский был на посту - тут уж все поняли,
что дело серьезно, что Япония не просто разбойник, а сильная держава. Этот ударенный по
лицу англичанин для Европы значил больше, чем тысячи квадратных миль опустошенных
китайских полей и полмиллиона убитых китайцев. И те, кто имели средства и возможность,
заторопились в свои консульства, чтобы взять визы для возвращения на родину. "Уж если
осмелились поднять руку на Англию - то никто не защищен, всем грозит опасность".
Тут выступили наружу национальные характеристики. Англичанки, большей частью из
хороших фамилий, спокойно-бесстрашные в нужный момент, но избегающие инцидентов и
зрелищ, сидели по домам, не показываясь почти совсем на улицах. Француженки, чьи бабушки
и матери видывали зрелища революций, наоборот, выходили поглядеть, не будет ли какого
события и на их концессии. Но когда японский солдат намеренно толкнул французскую даму,
она с криком "Vive la France!" накинулась на него, как тигрица. Ее ногти были хорошо
отточены, мускулы рук развиты теннисом, - и она рвала его лицо, царапала и, возможно,
задушила бы, если бы солдата от нее не вырвали. Окровавленный солдат и леди в синяках и в
лохмотьях вместо былого платья были наконец разведены волонтерами из толпы. Но надо
сказать, китайские зеваки не очень поторопились вмешаться. Им любо было поглядеть и
позлорадствовать: не могло быть зрелища слаще для китайских очей, как избиваемый японский
солдат, и, отрывая его от леди, они жали его и толкали куда больше, чем требовалось. Кто-то
уже позвонил во французское консульство. Был также позван рикша, француженка бережно
усажена в колясочку, и лоскутки ее одежд собраны до одного и положены ей на колени. И уже
маршировал на место происшествия единственный в городе французский полковник с
единственным на территории концессии взводом бравых французских солдат. Потомок
Тартарена, полковник, несомненно, был тоже из Тараскона, об этом говорил весь его вид: и
круглый животик, и необычайно доблестный вид. С тех пор так и повелось. Чуть что или
подозрение чего-то возникало на французский концессии, полковник наспех подкручивал усы и
маршировал с таким видом, что престиж Франции все подымался в глазах населения, особенно
мальчишек.

Итальянцев опасно было затронуть. Интернациональный ли закон или никакого закона -
они подходили к делу не с этой стороны. Один из них вдруг выхватывал из-за голенища
кинжал, всегда хорошо отточенный; другой бежал и звонил - но не в свое консульство, а в
бараки. Вмиг летели грузовики, не соблюдая правил уличного движения, к месту, где их
друг-соотечественник был в опасности. Они пели, пока ехали. Во всем было больше звука, чем
дела. Когда же доходило до судебного разбора, то никакой не было возможности добраться до
истины.
И создалось такое положение: на французской и итальянской концессиях инцидентов с
японцами не происходило, и цены на квартиры повысились неимоверно. На других инциденты
продолжались. Что бы ни произошло, дело оканчивалось пустыми извинениями японцев: они
сожалеют, что все так вышло. Никаких конкретных компенсаций они никогда не выполняли.
Начались жестокости в отношении слабейши

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.