Жанр: Драма
Семья
... мгновение в одном гимне Творцу мира. Но мы ошиблись. Углом глаза он следил за
птичкой - и вот она поймана, в сетке. Довольный, он кладет дудочку в боковой карман
пиджака и отправляется домой обедать перепелкой.
Конечно, сравнение это далеко не точное. Мисс Пинк отнюдь не пожирала своих жертв.
Но в остальном, пожалуй, очень похоже. Ее дудочкой была Библия. Ее мелодией было
запугивание грешника и обещание ему неба, если он за нею последует. Ее пищей было сознание
своей праведности здесь и высокой награды там, как "уловительницы" душ. Твердым шагом
подошла она к пансиону № 11 и позвонила. Шла она не как равная к равным. У нее не было
намерения представиться или сообщить кое-что о себе самой. Поэтому нужно сообщить о ней,
пока она еще не вошла в дом.
Она была специалистом по безгрешному существованию, никогда не нарушившим ни
одной заповеди. В ее жизни не было такого, чего нельзя рассказать детям вслух. Наоборот, ее
жизнь состояла только из действий, достойных похвалы. Ее наружность убеждала в верности
вышесказанного.
Начнем с ботинок. Это в далеком прошлом проповедники приходили босиком, в
лохмотьях, - бездомные аскеты, покрытые потом и пылью пустынь. Мисс Пинк носила
коричневые полуботинки. Это были наилучшие полуботинки, какие только грешникам
удавалось увидеть. Английские, настоящие, из Лондона. Высшего качества в отношении кожи,
с полнейшим комфортом для ноги. Они имели за собой историю, так как являлись последним
достижением сапожной науки и искусства. Конечно, фабрикант продавал их не в убыток, и
только смертный с капиталом мог их купить. Прежде всего, их продают в магазинах, где
приказчик видит насквозь покупателя. Приказчик похож и видом и манерами на посланника, но
как-то наоборот. Если вы дама, вы имеете дело почти с герцогиней. И он и она, видя остальные
части вашего туалета, вдруг примут необыкновенно утомленный вид и медленную речь: нет
вашего размера, - и мановением руки вы направлены к выходной двери. Но мисс Пинк, после
беглого взгляда лишь на один ее жакет, будет встречена энергично и радостно, и найдутся все
размеры, хотя женщины типа мисс Пинк обычно имеют громадную ногу.
Все остальное в одежде мисс Пинк не противоречило, а усиливало впечатление,
произведенное ботинками: и меховой жакет, и замшевые перчатки, и кожаный портфель, в
котором лежала Библия.
Какой- нибудь скептик, взглянув на мисс Пинк, сказал бы, что мисс Пинк вовсе не мисс
Пинк, а тот евангельский юноша, который ушел раздавать имение нищим. Не слышно, чтоб он
вернулся. Он все еще ходит, -совершенный, исполнивший все заповеди, но - увы! - не эту.
На ступеньках крыльца № 11 мисс Пинк вынула записную книжку и сверила адрес. Потом
она позвонила. Кану, склонившемуся почтительно перед ее богатыми одеждами, она сказала
кратко:
- Мисс Ирина Гордова.
Когда Ирина открыла дверь и пригласила мисс Пинк войти, та вошла осторожно,
поздоровалась без поклона. Хозяйка пригласила ее сесть. Гостья долго глядела на стул, вызывая
недоумение хозяйки. Дело в том, что мисс Пинк боялась грязи, всякой грязи и во всех ее
смыслах. Этот стул был чист. Она села со вздохом облегчения. Другим приятным открытием
был прекрасный английский язык Ирины. Мисс Пинк ненавидела недоразумения, а они
случались, так как низшие классы Китая частенько не знают по-английски, сама же мисс Пинк
говорила только на этом языке. Сев, она устремила на Ирину прямой, торжественный и
суровый взгляд. Длилось молчание. Ирина никак не могла догадаться, кто была ее гостья, зачем
она здесь и почему так сурова.
Наконец мисс Пинк глубоко вздохнула и промолвила медленно, отчеканивая каждый
слог:
- Мисс Гордова, вы живете во грехе.
Не зная специфического смысла фразы и все же несколько обидясь на такое начало,
Ирина ответила:
- Но мы все живем во грехе, не правда ли? Дрожь прошла по телу мисс Пинк.
- Мисс Гордова, вы живете во грехе. Вы губите душу. Я пришла спасти вас, вернуть на
прямую дорогу.
Она говорила, уличая Ирину, и, открыв Библию, била Ирину текстами, как били камнями
женщину в Евангелии за такой же грех.
Ирина наконец поняла. Гостья - миссионер, а она библейская блудница. Горькие чувства
одно за другим потрясали ее сердце и душу. О, стыд! Так это ее социальное положение!
Горячая кровь, как горячий душ, обливала ее всю внутри. Она почему-то подумала о семье, о
Лиде. "Я должна оставить их". Она уже готова была плакать, упасть на колени, каяться. Но тут
случайно ее взгляд упал на огромную ногу мисс Пинк, на великолепные полуботинки, - и
вдруг чувства Ирины совершенно изменились. Она направила свой жар и свою горечь уже не на
себя, а на персону гостьи. "Вся в коричневом! Подобрала цвет. Идя проповедовать, одевалась
не наспех". И мысль о сытой, защищенной, комфортабельной жизни такой проповедницы
наполнила Ирину жгучей ненавистью: "Такой, конечно, остается только спасать других". Она
готовилась ядовито задать ей ряд вопросов: "Где были вы, когда я осиротела? Была голодной?
Умирала от тифа? Искала работу? В вашей Библии вы найдете: "голодного накорми" и все
такое". Между тем мисс Пинк швыряла свои камни и метила ловко. Ирина решила ее прервать.
- Во всем, во всем, мисс Пинк, вы совершенно правы. Благодарю вас. Мне, знаете, самой
как-то и в голову не приходило. Я очень хочу, чтобы вы меня спасли. Пожалуйста. И момент
подходящий. Мой временный муж покидает меня.
Мисс Пинк не имела воображения и не понимала юмора. Еще не была выдумана шутка,
которая заставила бы ее засмеяться. Слова Ирины ее обрадовали. Она перелистнула Библию:
- Я прочитаю псалом.
- Минутку, - сказала Ирина, - минутку: готова вас слушать и даже пообещаю выучить
Библию наизусть. Но сначала закончим со мной. Мой временный муж уезжает. Найдите мне
приличную работу в приличном месте на приличное жалованье. Я стану тут же на колени и на
Библии поклянусь, что у меня никогда не будет второго мужа. Идет?
Материализм грешников всегда оскорблял мисс Пинк. К сожалению, они все таковы:
прежде всего хотят есть. Терпеливо она объяснила Ирине, что она спасает души, а не
предлагает службы. Даже если бы и предлагала, то Ирина должна бы отказаться: порыв к небу
зачтется, только если он бескорыстен.
Ирине вдруг стало противно и скучно. Чтобы положить конец унизительной сцене, она
встала, сказав, что сердечно благодарит за визит и обещает подумать о каждом слове,
сказанном мисс Пинк. Мисс Пинк тоже встала и ушла, неуверенная, подбита ли ее перепелка.
Оставшись одна, Ирина стояла посреди комнаты и смотрела вокруг. Какая бедность! Как
все старо, жалко, бесцветно! О, убожество жизни! Но ведь она была счастлива этим, - пусть
скудный - это был ее земной рай. Она не желала лучшего. Это были единственные счастливые
дни ее жизни - но вот приходит мисс Пинк, и сердце отравлено. Внезапно, без всяких
видимых признаков к этому, она горько и громко зарыдала. В отчаянии она билась головой об
стенку и ломала руки.
- Куда мне деться? - кричала она, но слова были понятны ей одной. - Куда идти? Что
делать?
Привлеченная звуком рыданий мадам Климова ринулась в ее комнату. Она была большая
любительница сцен, обмороков, истерик - и у себя, и у других. Женщина плачет. По мнению
Климовой, единственной причиной женских слез - прямо ли, косвенно ли - мог быть только
мужчина. Мигом она смекнула, в чем было дело, и начала утешать Иру:
- Ангел мой, душка, что делать! Мужчины терпеть не могут жениться. Слезами у них не
выплачешь.
Говоря это, она уже держала Ирину за плечи и поила водой.
- Забудьте, успокойтесь - и поболтаем. Знаю жизнь, могу дать совет.
Она благоволила Ирине, видя ее в слезах, и все же не могла удержаться от критики: "Нет,
она - не аристократка. Те не так плачут: две-три слезинки, и на платочек. А эта ревет, как
деревенская девка на похоронах".
- Не плачьте, душка, - продолжала она вслух. - Чего добьетесь этим? Выпадут
ресницы - и только. Да и глаза от слез выцветают. А для женщины красота - единственный
козырь. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Ну и пусть ваш солдат уходит! Другой солдат оценит
вас лучше. Ах, дорогая, в любви опыт - все. Первая любовь поэтому всегда несчастна.
Она уложила Ирину на диван, укрыла чем-то, сняла ей туфли. Затем села около и
продолжала:
- Есть хороший выход: уезжайте в Шанхай. Соберем на билет. Можно устроить лотерею.
Этот город мал для настоящей карьеры. Но Шанхай! Нет лучшего города для интересной
жизни. Чопорности никакой. Все спешат. Никто ничего ни о ком не знает. Скажете, что вы -
графиня, не поверят; скажете, что рабыня, тоже не поверят. В обоих случаях примут одинаково.
Хотите замуж? Нигде не женятся так наспех, без оглядки, как в Шанхае. Истекает отпуск,
думать некогда, да и нечего: все равно никогда не узнаете, с кем вступили в брак. А мужчин!
Военные, путешественники, журналисты. Все - на жалованье и никто ничего не делает. Ведь
какое расписание дня: по ночам кутят, утром спят, после полудня - жарко, невозможно
работать, в полдень - отдых, вечером - все уже закрыто. Ах, Шанхай! Знаете что, давайте и я
с вами поеду! Две головы - лучше. А на худой конец, в Шанхае твердая такса: европеец
платит своей душке от шестидесяти до ста долларов в месяц. Но не берите француза:
подозрителен, ревнив, и все норовит не заплатить.
Ирина между тем думала: "Прогнать ее? Ударить?" - но она лежала без сил после своих
рыданий.
- 'С другой стороны, -упивалась мадам Климова темой, - штатский француз хотя и
хуже, чем военный, но иногда женится. Да, даже и на китаянке. Так уж вам-то можно надеяться.
Ирина бессильно думала: "Бросить бы ее на пол и топтать ногами!"
- Англичанин же сух непомерно. Обязательно заплатит, но других нежностей от него не
жди. Просто не разговаривает. Американец и щедр, и весел, и любит приключения, но у них
там в Штатах везде разные законы: то жениться совсем нельзя, то жениться можно, но ввезти
жену в штат нельзя. Учтите хотя бы ваш собственный опыт.
От се голоса Ирина впадала как бы в забытье. Она слушала, уже не возмущаясь.
- С немцами прямо-таки что-то случилось. Были они веселые ребята. Теперь никак не
хотят русскую в подруги, подозревают, что еврейка. Что касается японцев - никогда! У них
нет понимания, да и иена их - смотрите - стоит низко. Вы скажете, я забыла итальянцев. Не
забыла. Красавцы и поют, но ждите от них не денег в сумочку, а скорее кинжал в бок.
Китайцы? Если и встретите баснословно богатого, и окончил он и Оксфорд и Харвард - бегите
от него в сторону. Он сам еще ничего, европеец лет до сорока, а там опять китаец - и уж
навеки. Но до этого вам не дожить! Только отпразднуете свадьбу и поселитесь в городском
доме, как, по обычаю, надо навестить почтенных родителей в далекой деревне и еще
поклониться могилам предков. Многие уехали, ни одна не вернулась. Климат, говорят. Умерла.
А на деле? Отравлена почтенными родителями.
Мадам Климова задрожала от ужаса перед нарисованной картиной.
. - Нет, дорогая, - продолжала она, отдохнув, - мой совет: держитесь поближе к
англичанам. Ну и пусть не разговаривает! Поговорить можно с кем-нибудь другим. Следите,
как стоит их паунд? Даже американский доллар мельче. Вы видели золотой паунд? Я не видела,
а очень хотела б увидеть. Говорят, есть в музее. Схожу. А как англичан уважают! Идите с
английским солдатом - и в ресторане, и в кафе, и в кабаре вас встречают как герцогиню.
Ирина думала: "Напрасно я сердилась. Она советует мне то, что, по ее мнению, всего
лучше. По-своему она делает то же, что и мисс Пинк: старается о моем спасении".
- Вас удивляет, я еще не упомянула русских мужчин. Кто вас возьмет и кому вы нужны?
И кто этот русский мужчина, что имеет средства содержать жену? Начнете со стихов,
подекламируете немного, споете, - а там он начнет пить, а вы - плакать. Станет даже бить
вас - и оба вы будете без службы. Нет, мимо, мимо! Последнее слово: англосаксонская раса. И
чем она молчаливей, тем лучше. От тишины у вас появится чувство собственного достоинства'
"Боже мой! - уже жалела ее Ирина, - неужто все это ее собственное наблюдение? Вот
была жизнь! Бедняжка!"
И вдруг опять заплакала. Мадам Климова приняла это за радостные слезы в отношении
англосаксов.
- Ну, вот и успокоилась, умница! - сказала она с чувством удовлетворения после
хорошо исполненного долга.
9
Паспорта, которые выдаются всем свободно в благополучных и культурных странах,
сделались одной из главных бед в жизни русских эмигрантов. В Китае паспорта выдавались на
основании прежних русских документов, и их надо было возобновлять ежегодно. Когда японцы
взяли Тянцзин, то эта государственная функция была передана ими в Бюро русских эмигрантов,
чья деятельность теперь проходила под строгим контролем приставленных к нему японских
чиновников. Паспортное дело приняло фантастические формы. Паспорт могли дать, но могли в
нем и отказать. Плата за паспорт взималась тоже фантастическая. Принималось в соображение
имущество заявителя, но цена иногда спрашивалась большая, чем все это имущество.
Моральным критерием для выдачи паспорта русскому сделалась его лояльность японскому
трону.
В течение первых шести месяцев этого порядка десятки беспаспортных русских
эмигрантов топтались на улицах концессий, французской и британской, где паспорта не
спрашивались с резидентов. Если кто из них выходил за черту концессий, то немедленно
арестовывался японской полицией.
Что такое человек без паспорта? Он не может ни жить в стране, ни покинуть ее. Для него
уготованы всего два места: или могила, или японская тюрьма, что тоже почти могила.
Пете, после инцидента с японским офицером, было отказано в паспорте. Не имея никаких
других документов, он сделался как бы несуществующим для закона, оставаясь, конечно,
живым для беззакония. Ничей подданный, гражданин никакой страны. У него также не было ни
работы, ни надежды найти ее. Часами он ходил по улицам концессии; возвращаясь, он искал
угол потемнее и сидел там молча, один.
Однажды утром он сказал матери:
- Думаю пойти в советское консульство просить паспорт.
Она посмотрела на него глазами не только удивления, но страха.
- Эмигранты мне отказали. Без паспорта я не найду работы. Я не могу выйти за пределы
концессии. Я молод - что же, так я и буду ходить по улицам лет тридцать - сорок? Русский
- вернусь в Россию. Скажу, что не коммунист. Коммунистов там полтора миллиона,
остальные не коммунисты. Буду жить с ними, как они живут. Посадят в тюрьму. Но и тут меня
посадят в тюрьму; будут бить - тут уже били. Убьют, но и здесь в конце концов убьют. Тут
моя жизнь кончена. Попробую жить в другом месте.
Она сидела долго-долго молча. Не было места для Пети на земле, не было для него
нормальной жизни. А он был хороший и славный и ничего плохого не сделал.
- Петя, - сказала она наконец, - решай. Это твоя жизнь. Но помни, пока жива, буду
горячо-горячо молиться о тебе.
С большим трудом удалось Пете добиться свидания с советским консулом. Это был
человек ни хороший, ни плохой, ни умный, ни глупый, совсем не имевший ни понимания
положения, ни способностей справиться с ним. Вдобавок он сильно страдал от болезни печени,
которая давала о себе знать все сильнее благодаря климату Китая.
Он мрачно выслушал Петю, как будто бы тот повествовал о гнуснейшем преступлении.
Боль в правом боку, где он держал руку, придавала memento mori его настроению.
- Поздно, гражданин, поздно, - сказал он, когда Петя закончил повествование. - Где
вы гуляли двадцать лет? (Пете было всего девятнадцать).
- Выслушайте меня, гражданин. Я говорю с вами не как эмигрант с коммунистом, а как
русский с русским. Я жил здесь и остался бы жить, пассивный зритель чужих политик. Китай
предоставил мне эту возможность. Пришли японцы. Сотрудничество и служба в их армии
делается условием существования для тех русских, кто не может уехать. Я не могу уехать. У
меня нет ни денег, ни паспорта. Я не хочу быть в японской армии, так как она нанесет удар не
столько коммунизму, сколько самой России. Я мог стоять пассивно против моей родины, но я
не могу активно вредить ей. Я честно вам заявляю, что коммунистом не буду. Но я молод и
здоров. Я хочу работать. Поместите меня в агрикультуру, лесоводство, в медицинскую школу,
пошлите на север на гражданское строительство - я буду работать. Буду неугоден вам - я в
ваших руках.
"Молодой и здоровый, - думал консул, глядя на Петю и держа руку на ноющей
печени. - Наверное, еще и ученый, хорошо говорит, не женат - и о чем горюет? - нет у него
паспорта! Вот уж привычка жить по закону! Весь мир ему открыт - отчаливай, плыви! - а
ему нужно разрешение и на отъезд и на въезд!" И он опять схватился за печень. Ответ у него
был готов, он имел директивы и им, конечно, слепо подчинялся.
- Вот что, гражданин! Вы знаете, сейчас мы не имеем прямого сообщения с Москвой.
Даже пошли я ваше заявление, ответ - если он будет - придет через год. А паспорт вам
нужен сегодня. До свидания.
На крыльце стояли прежние друзья Пети по Бюро эмигрантов с фотографическими
аппаратами. Снятый на пороге советского консульства Петя был заклеймен как преступник и
отмечен затем японской полицией как шпион. Теперь, переступи он границу концессии, его
ждала смерть.
Итак, получив отказ в паспорте и от белых и от красных, Петя, потомок старинной
русской фамилии, уныло побрел домой. В сердце его кипела горечь. Как он будет жить? Кто
будет его кормить? В девятнадцать лет он смотрел в непроглядную тьму будущего и думал, как
бы закончить свою жизнь и уйти в могилу. Стоит ли жить в таком мире? Но он вспомнил о
Семье; их осталось трое. Еще раз пойдут они на далекое русское кладбище?
Когда он позвонил, ему не сразу открыли дверь. В доме шел шумный разговор. Петя
прислушался - голоса веселые. Он позвонил еще раз. Дверь открыла мадам Климова. Она
была в большом возбуждении и прямо-таки накинулась на Петю:
- Петр Сергеевич, спешите! Бегите сюда, в столовую. Там настоящий испанский граф и
графиня. Идем, идем - я вас сама представлю: "Графиня Dias da Cordova и молодой граф
Леон!" - Она упивалась и захлебывалась этими именами.
Петя посмотрел на нее зло и насмешливо:
- Разве? Вы не ошиблись?
Но это была правда. В доме были новые жильцы. Они пили с Семьей чай с лимоном.
Присутствие лимона не оставляло сомнений в правоте слов Климовой.
В наружности графини не было ничего замечательного. Она была небольшого роста,
средних лет, просто и аккуратно одета и как-то необыкновенно спокойна. Возможно, это
именно ее и отличало на общем фоне современных нервных людей, потому что, взглянув на нее
раз, наблюдатель вновь и вновь возвращался к ней любопытствующим взглядом, не определив
сразу, в чем же ее особенность. Между тем за этим спокойствием скрывался опыт тяжелой
жизни. По рождению графиня была русской аристократкой. В Петербурге она пережила все
ужасы войны и революции. Она потеряла все и всех, принадлежавших ее семье. Там же она
вышла замуж за графа, который служил при испанском посольстве. Они уехали в Испанию и
там снова прошли через все ужасы гражданской войны. Они покинули Испанию и поплыли в
Китай и высадились в Шанхае накануне битвы в Чапее. В настоящее время граф с дочерью
оставались в Шанхае, графиня же с сыном приехали в Тянцзин, ища, как устроиться. Денег у
них не было.
Бури жизни напрасно бушевали над головой графини: они ее не искалечили. Казалось,
природа имела свои какие-то цели, бережно сохраняя тип спокойной женщины. Она всегда
давала ей достаточно физических сил. Что же касается сил духовных, они являлись следствием
воспитания. Графиня была спокойно-религиозна, стоик по характеру, аскет во всем, что
явилось бы ее личным удовольствием. Беспристрастная в суждениях, она не была связана
никакими политическими предрассудками и в лазаретах одинаково внимательно перевязывала
раненых бойцов всех партий О политике она никогда не говорила, никого ни в чем не обвиняла
и шла какой-то своей дорогой, конечно, тяжелой и трудной, но в то же время прямою и светлой.
Она не была сентиментальной, не восклицала: "Безумно! Боже, какой ужас! Какая жалость!" В
семейной жизни она была источником покоя и радости, всегда создавала уют, даже когда жили
в углу, и всегда все на ней было чисто, даже в дни отсутствия мыла.
Ее сын Леон был поразительно красив, очень сдержан, избегал эффектов в словах и
манерах, всему предпочитал спокойное уединение. Итак, по выражению Климовой, дом № 11
"кишмя кишел" аристократией, и она - наконец, слава Богу! - была в "своей атмосфере". Но,
к ее удивлению, графиня просила называть ее не титулом, а Марией Федоровной. А граф Леон
интересовался Петей больше, чем мадам Климовой, и не выразил желания видеть фотографию
Аллы, о которой она ему уже рассказала. Далее, графиня отказывалась поддерживать; разговор
о высшем обществе, и коронация в Англии, казалось, совсем ее не волновала. История любви,
связанная с короной, оставляла ее незаинтересованной.
"Странно, странно! - шептала про себя мадам Климова. - Какое вырождение
аристократии! Боже, куда мы идем?"
И, к полному изумлению, услышала, что графиня и Татьяна Алексеевна обсуждают
именно "дрязги" существования. Поверить ли? Графиня спрашивала, что стоит открыть
пансион, вроде №11, на французской концессии.
- Поначалу это ничего не стоит, - отвечала Мать. - Самое большее - рента за месяц.
Все остальное вы берете в долг. Это почти обычай в Китае. Вы нанимаете и прислугу в долг,
месяца на два-три. Жильцы всегда будут, так как теперь много народа укрывается на
концессиях. Трудность в том, что почти невозможно найти свободный дом, а также в том, что
жильцы обычно не платят. Так у нас исчезли, например, японцы. Китайцы часто исчезают, даже
заплатив, и неизвестно куда. Русским же нечем платить. На другие нации трудно рассчитывать
как на жильцов. Они имеют свои концессии.
- Но как вы живете?
- Я не знаю, как мы живем и живем ли мы, - призналась Мать. - Это время движется, а
не мы живем.
И обе они засмеялись.
Жизнь в городе делалась все тяжелее. Промышленность, сельское хозяйство, искусства -
все было разрушено, все гибло, все останавливалось. Китайская обида была слишком глубока,
чтобы о ней забыть, и сотрудничество, на которое рассчитывали японцы, не осуществлялось.
Беженцы, нищие, японские солдаты, пушки, недостаток провизии, страх, высокие цены, холод и
ветер - тот страшный ветер, что приносит облака пыли из пустыни Гоби, делает день темным,
как ночь, - все это и составляло пейзаж и атмосферу города.
Давление японской воли усиливалось. Его начали испытывать и бояться не только
китайцы и не пришедшие на поклон русские, но и другие нации, даже и граждане сильнейших
европейских стран. Пошли "инциденты", пошли "конфликты" - и все всегда заканчивалось в
пользу Японии. Когда уже на самой британской концессии японский офицер ударил
полицейского-англичанина хлыстом по лицу, а полицейский был на посту - тут уж все поняли,
что дело серьезно, что Япония не просто разбойник, а сильная держава. Этот ударенный по
лицу англичанин для Европы значил больше, чем тысячи квадратных миль опустошенных
китайских полей и полмиллиона убитых китайцев. И те, кто имели средства и возможность,
заторопились в свои консульства, чтобы взять визы для возвращения на родину. "Уж если
осмелились поднять руку на Англию - то никто не защищен, всем грозит опасность".
Тут выступили наружу национальные характеристики. Англичанки, большей частью из
хороших фамилий, спокойно-бесстрашные в нужный момент, но избегающие инцидентов и
зрелищ, сидели по домам, не показываясь почти совсем на улицах. Француженки, чьи бабушки
и матери видывали зрелища революций, наоборот, выходили поглядеть, не будет ли какого
события и на их концессии. Но когда японский солдат намеренно толкнул французскую даму,
она с криком "Vive la France!" накинулась на него, как тигрица. Ее ногти были хорошо
отточены, мускулы рук развиты теннисом, - и она рвала его лицо, царапала и, возможно,
задушила бы, если бы солдата от нее не вырвали. Окровавленный солдат и леди в синяках и в
лохмотьях вместо былого платья были наконец разведены волонтерами из толпы. Но надо
сказать, китайские зеваки не очень поторопились вмешаться. Им любо было поглядеть и
позлорадствовать: не могло быть зрелища слаще для китайских очей, как избиваемый японский
солдат, и, отрывая его от леди, они жали его и толкали куда больше, чем требовалось. Кто-то
уже позвонил во французское консульство. Был также позван рикша, француженка бережно
усажена в колясочку, и лоскутки ее одежд собраны до одного и положены ей на колени. И уже
маршировал на место происшествия единственный в городе французский полковник с
единственным на территории концессии взводом бравых французских солдат. Потомок
Тартарена, полковник, несомненно, был тоже из Тараскона, об этом говорил весь его вид: и
круглый животик, и необычайно доблестный вид. С тех пор так и повелось. Чуть что или
подозрение чего-то возникало на французский концессии, полковник наспех подкручивал усы и
маршировал с таким видом, что престиж Франции все подымался в глазах населения, особенно
мальчишек.
Итальянцев опасно было затронуть. Интернациональный ли закон или никакого закона -
они подходили к делу не с этой стороны. Один из них вдруг выхватывал из-за голенища
кинжал, всегда хорошо отточенный; другой бежал и звонил - но не в свое консульство, а в
бараки. Вмиг летели грузовики, не соблюдая правил уличного движения, к месту, где их
друг-соотечественник был в опасности. Они пели, пока ехали. Во всем было больше звука, чем
дела. Когда же доходило до судебного разбора, то никакой не было возможности добраться до
истины.
И создалось такое положение: на французской и итальянской концессиях инцидентов с
японцами не происходило, и цены на квартиры повысились неимоверно. На других инциденты
продолжались. Что бы ни произошло, дело оканчивалось пустыми извинениями японцев: они
сожалеют, что все так вышло. Никаких конкретных компенсаций они никогда не выполняли.
Начались жестокости в отношении слабейши
...Закладка в соц.сетях
