Жанр: Драма
Оракул петербургский 2. МИСТИКА И РЕАЛЬНОСТЬ
...иональный "русский характер".
Володя, по вполне понятным причинам, вспомнил давние стихи своего отца,
вычитанные из листочков семейного архива. Сабрина никогда не возбраняла сыну
знакомиться с тайными мыслями отца, но, видимо, несколько "фильтровала" пламенный
эпос. Где гарантия, что из-под очередного листочка не выскочат на свет Божий и
вздорные откровения. Пришел на ум, видимо, маленький экспромт, еще не остывшего
сознания не унывающего родителя (Порок):
Порок споткнулся о любви порог:
Кто смог, тот смог - еще разок!
И от того возник восторга круг:
Летим ко мне - к тебе, мой друг.
Обменный ритм и слезы страсти
Вершат со стоном общие напасти.
Потом покой и размышлений мука:
Кто человек, а кто кобель, кто сука?
Грешить и каяться - судьбу дразнить,
Потом опять грешить, всегда грешить!..
И здесь, после этих строф, молодой Сергеев словно прозрел: в его мозгу, как ласковый,
но настойчивый солнечный лучик-будильник, ворвавшийся рано утром в окно через плохо
сведенные шторы, взыграла простая аналогия. Володя вспомнил простенькую греческую
легенду, рассказанную миру уже порядком спившимся Александром Куприным. Большой
мастер к тому времени, основательно сдал: он в основном перебивался мелкими
поделками. Но, если речь заходила о святой любви, то даже решительно
прогрессирующий алкоголик был способен поднять из могилы в Бозе почивший талант,
отряхнуть с него на время тлетворный дурман, взбодрить свой татарский темперамент.
Ему еще удастся порадовать читателей романами "Жанета", "Юнкера" и некоторыми
мелочами, которые тоже засядут в голове Сергеева-младшего, помогут ему сносно
ориентироваться в некоторых жизненных лабиринтах, где ведущим является хищное
любопытство, а ведомым - осторожность, разум и добропорядочность.
В опубликованной в 1929 году маленькой легенде Куприн завел речь об
очаровательной девушке Геро и молодом атлете Леандре, встретившимися случайно и
полюбившими друг друга с первого взгляда. Но их чувство ломали печальные
обстоятельства, и тогда на сцене замелькал старый пастух, насквозь пропахший козлом.
Он миролюбиво и откровенно предупредил Геро, что "ничего не делает насильно, а
только заманивает". И потом он "зелени" не терпел, а оставлял ее своим козлам. Младшая
жрица из храма Артемиды, по его разумению, была именно такой "зеленью". Но, тем не
менее, он взялся помогать ей поддерживать в ночи костер - сигнальный маяк для Леандра.
Словно между делом пастух мастерски играл на свирели сладкие песни, да рассказывал
такие сказки, что "Геро во тьме краснела не только лицом, но даже грудью, спиной и
животом". Куприн не стал спускаться ниже - он, скорее всего, плохо знал анатомию,
акушерство и гинекологию. Кончилось все так, как и должны кончаться любовные
истории, если их творцами и участниками становятся стареющие сатиры: Геро покинула
тот край вместе с пастухом, навсегда забыв о былом возлюбленном.
Володе показалось, что Сергеев-старший бродил по свету именно таким козлоногим
сатиром, удачно рассказывающим ласковым женщинам волшебные сказки. Теперь он
силою душевного огня передавал сыну свое ремесло. Сергеев-младший вдруг почувствовал
прелесть амплуа, так точно отраженного в песне словами: "бродяга и задира, я обошел
полмира". Да, не было сомнений: отец завещал сыну свой крест! А Сергеев-младший
начинал входить во вкус и прикипать к новой миссии. С позволения сказать, шикарная
грудь Инны Марковны была тому основательной порукой. Но возникал вопрос: "Порукой
чего, каких страстей, каких мытарств"? То ли утомление начинало сказываться, то ли,
наконец-то, слегка потянулось и принялось просыпаться благоразумие. Но, скорее всего,
начали позванивать колокольчиками печали отдаленной, но настойчиво
приближающаяся, тревожности!
"Но нет в мире такой радости, на дне которой не таилась бы капля печали". На шестой
день сексуального пиршества отвратительно резкий междугородный звонок потряс
спальню рано утром. Прыжки и гримасы вялых мыслей и активных оргий оборвались
моментально: голос Музы, перемешанный с рыданиями и неподдельным горем, ударил:
- Володя, срочно вылетай ближайшим рейсом в Сухуми, билет заказан, обратиться в
кабинет № 3, в сухумском аэропорту тебя будут встречать. Подробности при встрече!
Было от чего призадуматься, но команда получена, времени на раздумье и прощание не
отпущено. Володя быстро собрал вещи, предупредил администрацию, обнял и поцеловал
Инну. "И снова бой! Покой нам только снится"!
6.8
В Сухуми в аэропорту Володю встретил Феликс, чувствовалось, что он был переполнен
горем настолько основательно, что на нем не было лица: почернел, осунулся, глаза
наполнены слезами. Он молча пожал Володе руку, вышли из здания аэропорта, сели в
машину с тонированными стеклами: Феликс без всяких обиняков, словно был уверен в
том, что настоящий мужчина должен все выдержать, огорошил:
- Володя, случилась трагедия: самолет, на котором находились Сабрина и Магазанник,
при заходе на посадку под Сухуми врезался в гору, все погибли.
Володя никогда раньше не видел, как плачут мужчины: Феликса словно вдавило в
сидение, он сгорбился, его сотрясали конвульсии беззвучного рыдания, говорить он
больше не мог. У Володи от неожиданности закружилась голова и стало поташнивать. Он
вышел из машины и, подойдя к охраннику, попросил закурить - это была его первая в
жизни сигарета. Он даже не замечал вкуса вдыхаемого дыма, остановился, когда пламя,
слизав весь табак, подобралось к самым кончикам пальцев, к губам. Он обратился к
охраннику:
- Не знаете подробности?
Охранники, безусловно, все знают - это же их работа отслеживать всю информации,
способную так или иначе воздействовать на шефа. Парень ответил:
- Летели на военно-транспортном самолете. Диспетчер, видимо, отвлекся, или не
очень активно реагировал на проблемы российского самолета (здесь же Грузия), а пилоту
неизвестны точные детали маневра, как они накладывались на типовую параболу,
отсвечивающуюся на диспетчерском экране. Результат - столкновение с горой. Все
вдребезги, сейчас там работает комиссия, район оцеплен, собирают остатки тел
пассажиров и экипажа, ищут "черный ящик". Муза Ароновна уехала на опознание
останков, держится мужественно, но за двое суток не произнесла ни одного слова, ничего
не ест, только запивает водой какие-то таблетки.
- А ведь нам надо знать, что это за таблетки, мы же и ее охраняем. - добавил
сострадательным, но все же недовольным тоном охранник.
Из машины вышел Феликс, он продолжал разговор по мобильнику. Договорив,
обратился к Володе:
- Сейчас заедем за Музой: может быть, что-либо прояснится. Затем отправимся в
гостиницу, где и будем решать, что делать дальше. Не возражаешь?
Какие могли быть возражения.
Муза ждала машину на улице, перед воротами городской больницы. Она, видимо, не
хотела, чтобы Володя даже издалека увидел это скорбное место - самый дальний угол
больничного двора, где помещалось патологоанатомическое отделение вместе с
судмедэкспертизой. Туда уже начали свозить останки погибших в авиакатастрофе.
У Музы было каменное лицо, она попыталась изобразить подобие улыбки только,
когда увидела Володю. Удержав его жестом в салоне автомобиля, она присела к нему
поближе на заднее кресло, прижала голову сына к плечу и замолчала, силясь подавить
подкатывающиеся к горлу рыдания. Затем она, справившись с конвульсиями, несколько
отстранилась от Володи, впилась в его лицо полными слез глазами и ломающимся
голосом произнесла:
- Я предупреждала их обоих: не оформляйте брак - это для вас грех, слушайтесь Бога!
Вот теперь наступило возмездие.
Феликс попытался что-то высказать, как-то защитить погибших, но Муза решительно
его прервала:
- Кстати, это и тебе, Феликс, суровое предупреждение. Не тяни ты меня в эти "райские
кущи". Мне еще необходимо окончательно поставить на ноги Владимира.
Новую слабую попытку Феликса высказать свое мнение Муза прервала решительным
жестом. И не нужны были слова, все стало понятным без них - разумнее прекратить
никчемные разговоры. Муза помолчала несколько минут, видимо, успокаивая бурю, все
время пытавшуюся вырваться наружу. Ей это тяжело давалось, но она оказалась
мужественной и волевой женщиной. Словно вспомнив что-то, она стала разыскивать свою
сумочку, которая от резких движений свалилась с сиденья на пол автомобиля. Нашла ее,
раскрыла и, доставая небольшую записку, пояснила:
- Володя, перед случившимся, примерно за неделю, приходил твой племянник - Саша.
Он хотел поблагодарить тебя за помощь - оказывается из-за него ты ввязался в драку с
наркоманами, будь осторожен, прошу тебя. Посмотри, он ведь совсем мальчишка, а уже
провидец. Мне разрешено было прочитать записку: из нее понятно, что Саша унаследовал
поэтический дар твоего отца, его деда. Но посмотри, какое предчувствие событий, словно
предупреждает о надвигающейся трагедии и пытается приободрить, поддержать тебя.
Мистика! Вот уж воистину: "Устами ребенка глаголет истина"!
Володя развернул записку, в глаза прежде всего бросился короткий стих ("Знамение").
Перед стихами было написано несколько строк текста: Саша благодарил за помощь,
оставлял телефон, адрес, предлагал встретиться по приезде в Санкт-Петербург.
Действительно во всем этом была не только реальность, но и мистика.
В этот жуткий период
Опять наплывает беда.
И она ударяет со зла.
Чернота подавляет:
Повсюду мерещится
Пыль, песок и зола.
Слезы давят, сжимают
Дыханье и рушат дела.
Клочья вялой тревоги
Пеленают пустые тела.
Отойди, отопри, упади:
Поклонись у икон -
У креста помолись.
Не тоскуй, не грусти -
ГОСПОДЬ ОТЗОВИСЬ!
Но сейчас Володю волновала не депеша, не появление нового родственника. Боль
неожиданной утраты сразу двух самых близких людей почти парализовала сознание. Он
думал, говорил и действовал словно на автомате: спрятал записку, помолчал подбирая
слова и обратился к Музе почти с примитивным штампом:
- Когда будут похороны? Где все это будет происходить?
Музу как бы ударило разрядом тока, она снова замолчала, давя в себе рыдания.
Справившись, вымолвила:
- Володя давай, во-первых, договоримся, что ты будешь теперь называть меня мамой.
Если, конечно, тебе это не сложно. Но для меня в том содержится многое - потом, какнибудь
объясню мотивы. Во-вторых, ты обязан знать правду, а правда эта очень горькая.
Понимаешь, они оба, словно по злому року, по чьему-то предвиденью, сидели в таком
месте салона самолета, что после столкновения, взрыва и пожара от обоих не осталось
следа. Не только их души, но и тела растворились в воздухе. Нам осталась только память о
них. Помнишь в стихотворении: "Чернота подавляет: повсюду мерещится пыль, песок и
зола"... Не собрать даже пепла для захоронения... Даже часы, некоторые украшения
сгорели дотла.
Володя после длительного молчания способен был произнести лишь немногое:
- Музочка,.. тетушка,.. мамочка, ты моя дорогая! Я никогда не делил вас, а любил
обоих... У меня всегда было две мамы!.. Сабрина, Муза. Я это постоянно чувствовал.
Володя задумался, уйдя, видимо, с головой в захламленные уголки памяти.
Аналитические размышлизмы путались под ногами у разума сердца. Он задал тяжелый,
глупый вопрос:
- А зачем, собственно, они полетели? Как оказались в этом самолете, на этом рейсе?
Ответ был убийственным, говорила опять Муза:
- Сабрина и Аркадий летели к тебе, хотели первыми сообщить тебе о изменениях в их
жизни, как-то объясниться, что ли... Ты же понимаешь, их волновала твоя реакция. У
Аркадия были дела в Сухуми, вот они и сделали маленький крюк, закончившийся, к
сожалению, такой нелепой трагедией...
Муза на мгновение, словно, ослепла от слез. Она мотала головой и только причитала,
слов нельзя было разобрать (горе всегда необходимо прежде выплакать). Затем она
заговорила более внятно:
- Я многократно говорила Сабрине, просила ее быть осторожней... Неужели не
понятно: Сергеев ведь из компании посвященных... Точнее - "меченных" и Богом и
Дьяволом... Все с ним непросто. Нельзя было так бесцеремонно обращаться с его памятью
- это же вызов, а значит приговор себе... Я предупреждала ее многократно!... Неужели так
трудно поверить: здесь нет никакой мистики, а только реальность!.. Это же так просто,
так понятно, так логично!..
Сейчас Муза уже не говорила, а только мотала головой. Сил не было сдержать слезы:
они потекли ручьями. Она уткнулась головой в плечо Володи и дала себе волю: плакала
долго. Видимо, за эти дни накопилось много невыплаканных слез. Потом Муза как бы
приутихла - ничего не говорила, не причитала, а только периодически подносила платок к
глазам и промокала слезы на щеках.
Феликс тоже низко наклонил голову. Володя держался, но нос щекотала тяжелая влага.
Ему, конечно, было легче, чем остальным: он был молод, а потому эгоистичен, как всякий
мало переживший и абсолютно здоровый человек. У него не было отца, а были только
мужчины-наставники, и он уже привык к такого рода ущербности. Влияние наставника
всегда несколько формально, оно влияет на душу ребенка огнем или холодом, но не тем
приятным, ласковым, нежным теплом, которое согревает постоянно, к которому
привыкаешь, как к теплому летнему воздуху. Ассоциируется это ощущение с мужчинойотцом,
не требующим оплаты долгов за отеческое внимание, заботу, вселение
уверенности в благополучную жизнь - сегодня, завтра, всегда.
Но у Володи оставалась любимая Муза (названная мать), которая всегда готова
заменить ему мать по крови - Сабрину. Безусловно, он любил Сабрину, но он был
избалован наличием двух матерей. Нужно помнить, что биологически Володя был сыном
своего отца, унаследовавшим его качества, его психологию, которая с каждым годом
будет утверждаться в нем все более и более. С генетикой старшего Сергеева Володе
передался опыт переживаний утрат, основательно утрамбовавших характер отца (их было
слишком много у него!), сделавших из него махрового эгоиста и циника, способного
холодно и расчетливо (почти, как робот) наблюдать и исследовать жизнь. И не стоит
полагать, что Сергеев старший, а вероятно, и его наследник, являли собой существа, к
которым подходило определение - "святее Папы Римского".
Почва у сына для оказания сопротивления испытаниям на прочность была хорошо
подготовлена. Еще не известно, какой "фрукт" из Володи вырастит: яблоко от яблони
недалеко катится! Всем понятно, что если металл раскалять, а потом опускать в холодную
воду - и так многократно, - то хорошее железо преобразуется в сверхпрочную сталь. А
человеческий характер имеет свойства преобразовываться по технологиям, подобным
производству либо прочных, дорогих, драгоценных, либо бросовых металлов. Именно в
такие минуты серьезных испытаний было положено начало жизненной интриги и
приглашению юного отрока на казнь. К чему это приведет, как Володя научится "держать
удар", пока было не ясно, но догадки на сей счет уже могли появляться.
Муза уже тогда, когда отговаривала Сабрину оформлять брак с Магазанником,
понимала, что подруга идет на страшный риск: на земле остаются матрицы личностей,
ушедших в иной мир. Можно назвать их по разному - эфирные тела, генетическое эхо,
одушевление неодушевленных предметов,.. - как угодно назови, но смысл от этого не
меняется. Такие "наместники" будут "пасти" и назидать, отслеживать поступки своих
адептов на земле, на которых тоже распространилась "пометка" Божьей милости и рока
Дьявола (иначе говоря, образа Авеля и Каина одновременно). Как только проявится
отступничество от памяти "посвященного", то тотчас ударит гром и обрушится молния на
голову отступника. Все это произойдет в автоматическом режиме, как явление заранее
запрограммированное, поэтому-то Священное Писание и предупреждает сомневающихся
об опасности. Но люди вообще плохо читают Мудрые Книги, не вдумываются в тайный
смысл вещих слов.
Муза не применила "последний довод" (теперь она ругала себя за это): она-то,
соприкоснувшись с медициной и насладившись знаниями психологии, догадывалась, что
в настоящие врачи Бог посвящает только избранных. Причем, при таком посвящении у
них отбираются многие преимущества простых людей. Сергеев, даже если бы захотел, не
смог бы совместить в себе особые качества врача и заурядного человека. Такие позиции
не совмещаются: если тебе дается право останавливать сердце, отключать мозг, вводить
яды, иначе говоря, распоряжаться жизнью и смертью, то ты не можешь быть
заурядностью. Иначе ты такого натворишь, что даже сам Господь Бог ужаснется.
Классный врач вынужден смотреть на мир иными глазами, профессиональным
взглядом биолога, разоблачающего жизнь, сдирающего с нее лирическое одеяние,
уничижающего ее прелести. Невозможно служить двум господам: либо ты профессионал,
сознательно обделяющий свою душу, либо ты плохой врач, но лирик и удачливый
комедиант. Даже уголовник очень хорошо подумает прежде, чем поднимет руку на врача
тюремной больницы: он-то знает о возможных последствиях.
Муза пыталась объяснить Сабрине, что, изменяя Сергееву уже теперь категорически,
она тем самым подписывает себе приговор: хорошо, если только себе, а если еще и
наследнику?! От таких предположений Музе становилось плохо, она почти теряла
сознание: Володя был слишком дорогим существом для нее. Теперь она готова была идти
босая, пешком к Стене Плача, только для того, чтобы замолить Большой грех! Несколько
успокаивало Музу только одно (но это было еще только "вилами по воде писано"): Володя
избрал профессию воина - а это тоже атрибут Божьего посвящения. Воин распоряжается
не только своей, но и чужой жизнью, а при теперешнем развитии оружия, еще и
возможностью существования планеты! Может быть, одна избранность профессии
пересилит избирательность греха, кто знает?! Музе казалось, что не может Бог отпустить
в "свободное плаванье", в самостийность, в анархизм, в неуправляемость человека,
несущего в своих руках страшный огонь, всеподжигающий факел.
Новое приглашение на казнь: защита, отчаяние
От тяжелых мыслей голова кружилась, как при страшной буре в бескрайнем океане:
Муза не заметила как уплыло сознание куда-то в сторону (в какую? - непонятно!), и ее
тело безжизненно повисло на руках Владимира и Феликса. Несчастная женщина,
раздавленная страшным горем и еще более страшным ожиданием будущих потрясений,
полетела в Тартарары! Ощущение было такое, что она оступилась на краю бездонной
пропасти и теперь летит вниз со страшной скоростью, не останавливаясь. Муза вполне
реально почувствовала свистящий, охлаждающий пылающие щеки ветер, мрак и сырость
подземелья, приближающегося днища пропасти, заваленного разлагающимися трупами
неосторожных людей и животных. На нее дохнули единым леденящим вихрем мириады
особых микроорганизмов, с
аппетитом поедающих разлагающуюся придонную падаль.
На разных этажах падения мелькали знакомые лица: одни подбадривали ее, словно
предлагая не бояться и быстрее присоединяться к компании избранных, другие
предостерегали взглядом, полным искреннего опасения, третьи были бесчувственны. Как
неприятный предвестник рвоты, просыпалась тошнота, идущая от все возрастающей
тревожности, от ощущения приближающейся жути, наконец, от сильнейших спазмов
сосудов сердца и мозга. Той жутью было ожидание реального финала падения -
отчаянного и мерзкого шлепка разбиваемого всмятку, вдребезги тела об острые "зубатые"
камни этой "бездонной" пропасти. Ясно, что все имеет предел и понятие "бездонность"
тоже ограничено и во времени, и в пространстве.
Падение вдруг резко, но относительно мягко затормозилось и в мистическом сиянии
воздушной подушки, принявшей на себя беззащитное тело, стали проступать очертания
знакомых человеческих лиц - сперва в поле зрения влезло лицо не Сабрины, а Сергеева. А
так все же хотелось увидеть первой милую Сабрину! Однако на безрыбье и рак - рыба!
Ужас!.. Сергеевские глаза смотрели на Музу спокойно и даже с намеком на некоторое
участие, но губы не разжимались. Он, словно глубоко задумавшись, вспоминал земную
жизнь, пытаясь из ее глубин выцарапать сведения о новой пришелице - о Музе. Бывает
так: на ходу, задумавшись, узреешь вроде бы знакомое лицо, но, еще не освободившись от
прежней погруженности, не можешь понять: кто перед тобой? зачем идет навстречу и ест
тебя глазами, пытается растянуть рот в улыбке?
Муза хотела решительно напомнить о себе, для того было необходимо помочь Сергееву
очнуться от прежних дум, выйти из ступора земной памяти. Вот она реальная
возможность шепнуть ему, этому бесчувственному остолопу, о своей скрытой любви - о
той тайне, которую прежде отгоняла от себя, как взбесившегося овода. Нечего пугаться
шизофренического раздвоения: да она любила Сергеева, но одновременно любила и
блудила с Михаилом - не Архангелом, вестимо... Боже упаси! - а с паршивцем, предателем
анатомом Михаилом Чистяковым, которого ненавидела, но и жалела, привечала,
обнимала и целовала когда-то. Ему отдала свою молодость, словно выплеснула на алтарь
Божественного чувства застоявшуюся, бурлящую девичью кровь. Потом она презирала
первого своего избранника за отступничество, за измену, но и берегла, готова была пойти
с ним до конца. Однако тогда он не позвал ее с собой в неведомое и страшное
путешествие. Возможно, он оказался умнее ее и все расшифровал заранее, чтобы потом у
нее уже не было повода жалеть. Мелькнуло в голубом сиянии, правее и несколько ниже,
лицо Чистякова. Но как-то странно представлялись те лица (Сергеева и Чистякова) - это
были скорее не лица, а только одни глаза, передающие мысль настолько четко, что
открывалось и полное восприятие тела, образа, лика, действия . Должно быть, это не души
умерших, а лишь осколки их эфирных тел?..
Чертовщина! Мистика! Но и намек на реальность. Такая же реальность открывалась в
ней и теперь,.. сейчас,.. опять.. Она трансформировала любовь от старшего Сергеева на
младшего - Владимира. Кто-то говорит, что материнская любовь - это нечто иное, особое.
Чушь собачья! Любовь бывает у женщины только одна - животная, а потому
универсальная! И вот прямое доказательство, если угодно: еще Муза любила и жила с
Феликсом, от которого, естественно, прятала свое любовное раздвоение. Одна половина
сумасшедшей страсти, видимо, жила в подсознании, а другая - в сознании. Или всю эту
шизофрению можно сформулировать по другому: одна любовь - в сердце, а другая в душе.
Но забавно было то, что они все (эти ненормальности, свихнувшиеся любови) могли
реализовываться только через плоть, через вульгарную похоть! О Бог, Всемогущий! Как
все же слаб человек!
Муза вдруг ясно вспомнила, что Сергеев (еще до неожиданной командировки в
зазеркалье) вывел какую-то "гениальную закономерность". Они с Мишкой носились с той
идеей, как курицы (скорее, петухи) с единственным яйцом, которое почему-то только им
кажется золотым. Пожалуй, придурки всегда называют свои деяния гениальными! В
патологической последовательности им не откажешь. Выведенную закономерность
Сергеев моделировал математически. Помнится тогда он вытащил из-под мошонки
(откуда еще можно выволочь такую дурь!) квадратурную формулу Томаса Симпсона:
= h/3 (f0
f2n
4 (f1
f2n-1)
2 (f2
f2n-2)(, где h = (b-a)/2n; ...
Речь шла о том английском математике, который жил и творил в период с 1710 по 1761
год. Вполне вероятно, что он и прожил не так много только потому, что слишком
переусердствовал в математическом анализе, а не в выборе правил и радостей жизни. Но
тогда Сергеева больше интересовала не биография математика, а простенькая для
больного головой ассоциация: оказывается в далекой Австралии (где-то в центре
материка) имеется песчано-галечная пустыня (Simpson) с жалкими остатками акации,
эвкалипта, спинифекса. Сергеев подозревал, что на таких площадках и происходят
шабаши отвергнутых душ, которые подвергаются здесь тщательному ранжированию и
отбору для посылки в далекое некуда. С помощью формулы Симпсона Сергеев
моделировал квоты живущих и умерших, рассчитывая число необходимых "посадочных
мест" методом интегрального исчисления. То было местом "приглашения на казнь".
Именно здесь души терзались, заламывали руки, искали "защиты", но получали лишь
жалкое "отчаяние".
Муза даже сейчас, по прошествии многих лет, вспомнив всю эту ученую галиматью,
воскликнула с откровенным азартом: "Господи! не надмевалось сердце мое, и не
возносились очи мои, и я не входила в великое и для меня недосягаемое" (Псалом 130: 1).
Дальше Муза даже не стала вспоминать и так понятно, что и выпирающие из мглы
глазищи и математические эквиваленты простой жизненной атрибутики и вялый, но
напыщенный, слог рассуждений - все это симптомы явной шизофрении... Ясно, что
Сергеева с Мишей защищал их природный оракул - петербургский. Он уберегал головы от
умопомрачения, особенно если исследователи вовремя предпринимали алкогольную
релаксацию, до поры - до времени, но не бесконечно же, в самом деле, раздавать дорогие
авансы!. А за ними по этой части никогда не было замешательства и остановки в виде
серьезных угрызений совести. Муза вдруг отчетливо почувствовала предостережение:
- О ужас!... Неужели же я скатилась до вполне определенной ненормальности?!
И грубый голос издалека тут же быстро и ясно ответил:
- А что ж ты думала, страдалица, все твои вольности будут сходить тебе с рук... Не
надейся!... Отыщем, отловим и накажем!.. Моментально!
Трудно было разобрать, кому принадлежит голос - говнюкам Сергееву и Михаилу, или
же он принадлежал Высоким силам.
Муза бросилась причитать, хныкать, но затем взяла себя в руки. Ясно, что это не ее
шизофрения, а то, что осталось от нее витать в воздухе и было связано с другими
именами. Муза, как строгий, исполнительный солдат, дала себе команду мобилизоваться
и рухнула в четкую, спасительную молитву: "Господи, не лиши мене Небесных Твоих
благ. Господи, избави мя вечных мук. Господи, умом ли или помышлением, словом или
делом согреших, прости мя. Господи, избави мя всякого неведения, и забвения, и
малодушия, и окамененного нечувствия. Господи, избави мя от всякого искушения.
Господи, просвети мое сердце, еже помрачи лука
...Закладка в соц.сетях
