Жанр: Драма
Оракул петербургский 2. МИСТИКА И РЕАЛЬНОСТЬ
...сих пор не попробовать
организовать нашу встречу.
Муза порозовела: видимо упоминание о внимании Сергеева в таком контексте было ей
очень приятно. Но она быстро справилась с пляской вазомоторов.
Сабрина продолжала:
- Мне думается, что между нами выстраивается что-то очень похожее на лесбийскую
любовь, причем с первого взгляда.
Конечно, если бы здесь присутствовал живой Сергеев, а не его эфирное или астральное
тело (кто знает, какая сейчас следовала стадия загробного перевоплощения), то он
обратил бы внимание на необычное волнение Музы, и все моментально бы понял. Этого
как раз и боялась Муза больше всего.
Однако сказано не без участия Святого Духа: "День дню передает речь, и ночь ночи
открывает знание" (Псалом 18: 3).
Женщины вернулись в дом и занялись обычными делами, имеющими отношение к
сугубо санитарно-гигиеническим функциям: приняли душ на ночь, постелить лежанки
(какая там кровать без мужчины!), облачились в пижамы. Разошлись по разным спальням
(их было в доме две), и каждая углубилась в собственные мысли о заурядном...
На следующее утро не было раннего, беспокойного стука в дверь. Сбежавшие от тягот
лицезрения женских слез мужчины (Магазанник и Феликс) появятся на пороге дома
только на третий день. Зато такого периода одиночества и отрешенности было вполне
достаточно для некоторого (терпимого) успокоения мыслей, эмоций у Сабрины. Она
потихоньку сумела взять себя в руки. Безусловно, неоспоримая заслуга в том
принадлежала Музе, ее психотерапевтическим талантам. И вот, когда все же Магазанник
и Феликс явились, женщины четко и определенно сформулировали им свое
окончательное решение: срочно уезжаем все вместе в Россию, Сабрина с Музой поселятся
в квартире Сергеева в Петербурге, в том же славном городе верная жена будет рожать
ребенка, ибо дите с первого вздоха обязано насытиться аурой, созданной властвующим
оракулом, тем, который питает и родителей, в данном случае питал отца - Сергеева.
Мужчинами такие решения были оценены, как "весьма разумные". Впрочем, было
заметно, что в их головах произошли какие-то особые метаморфозы: Феликс явно
побаивался взгляда Музы, а Магазанник исподтишка с искренним восхищением
посматривал на Сабрину.
4.3
Сабрина с Музой прожили вместе немногим более двух недель. За это время они так
спаялись душой и мыслями, что принялись говорить практически одними словами,
переживая одни и те же эмоции. Что ни говори, но счастье и горе могут не только
разъединять, но и объединять. Безусловно, в том, что трагедию последних дней Сабрина
перенесла, хоть и глубоко переживая, но относительно благополучно, является
неоценимой заслугой Музы, сутью ее таланта лекаря-психотерапевта. Как говорят
клиницисты, случай был действительно тяжелый. Горе утраты любимого человека, потеря
счастья, которое лишь пригубила, сделала первые глотки этого туманящего сознание
напитка из бокала любви - трудное испытание. К тому же Сабрина была на той стадии
беременности, когда любые стрессовые потрясения чреваты серьезными осложнениями
для психики не только матери, но и ребенка. Правда, окончательные выводы об успехах
психотерапии делать еще было рано.
Магазанник по-деловому подходил даже к оценке эмоциональных переливов. Он
восхищался достоинствами Сабрины и талантами Музы, но воспринимал их, как реалист
и материалист. Феликс же почему-то основательно зациклился на дарованиях Музы,
воспринимая их исключительно как мистические начала. Он побаивался колдовских чар
"опасной женщины", причислял ее к тем колдуньям, которые способны не только
вылечивать, но и напустить порчу, сглаз. Было в том что-то особое, скорее всего,
исходящее из сексуальной сферы. Очевидно, что роли здесь распределялись просто:
женщина представлялась авторитаром (садисткой, вампиршей), мужчина - мазохистом
(подкаблучником, эмоциональным донором). Все выражалось, безусловно, в легкой,
щадящей форме, завуалированной вполне адекватным ролевым репертуаром. Но, как
выразился сам Феликс, - "хрен редьки не слаще"!
Собирательные психологические свойства Магазанника и Сабрины в том же контексте
(тут и гадать нечего!) выражались иной зависимостью: мужчина выполнял роль отца, а
женщина - дочери. Тот и другой парный вариант психологических взаимосвязей мог
развиваться на очень скользком подиуме, на котором, демонстрируя себя, можно только
аккуратно ползать, дабы избежать падения, но порхать или двигаться, четко печатая шаг,
с гордо и высоко поднятой головой было опасно.
Аэропланом (огромным Боингом) летели через Нью-Йорк на Лондон, затем метнулись
в Хельсинки, где пересели на родной, российский, ТУ-134, на котором через какихнибудь
40-50 минут добрались до Санкт-Петербурга. Путь протяженный по времени, но
не утомительный. Муза и Сабрина, как две кумушки-подружки не расставались ни на
минуту, обсудили массу тем, но из каждой они незаметно заползали в одну центральную -
о Сергееве. Мужчины больше спали, читали какие-то деловые бумаги, иногда неспешно,
шепотом обсуждали "секретные" темы.
Было заметно, что Сабрина расставалась с Венесуэлой легко и просто - без всяких
комплексов, рефлексии и слезливых сцен не было. Видимо, в ней проснулись и
зашевелились основательные корни иной культуры и биологии - славянской. А испанское
присутствие в ее генетике на время задремало. Мать Сабрины была метиской: испанофранцузского
и очень отдаленного славянского генетического замеса. Отец же -
стопроцентный русак из уральских казаков, предки которого служили императорам,
охраняя Зимний дворец. Ее прадед однажды, будучи в карауле во внутренних царских
покоях, позволил себе погреть руки у императорского камина. Поступок был замечен
дежурным офицером. На следующий день грешника отправили в Уральск (на Яик). Там
он и его потомство уже охраняло внешние границы монархии, а замерзшие руки грели у
караульных костров, либо у печек в деревенских избах. Теперь Сабрину тянуло в этот
замечательный город - в северную столицу загадочной далекой страны, расползшейся по
огромной территории противоположного Южной Америке материка.
Разговор в самолете иногда возвращался и к Венесуэле, но делалось это по инициативе
Музы. Она удовлетворяла свое нестойкое женское любопытство к экономической
географии. Либо Магазанник и Феликс приставали с кое-какими уточнениями. Их чаще
интересовали исторические и сугубо коммерческие вопросы.
Сабрина с искренним учительским удовольствием демонстрировала широкий кругозор.
Но личные впечатления и знания, почерпнутые в школе, как оказалось, были
недостаточным материалом для Магазанника и Феликса. Их интересовали сведения,
очень близкие к тому, что называется криминальной сферой. Сабрина же была домашней
девочкой. В силу национальных особенностей родителей контакты этой семьи с
аборигенами не отличались широтой размаха. Сабрину никогда особо не привлекали
испано-индейские метисы, составляющие подавляющую часть населения. Со школы она
помнила, что их примерно около 66%, остальные - белые, негры, чистокровные индейцы.
Официальным языком был испанский, религия - католическая. После второй мировой
войны образовался резкий приток иммигрантов, состоящий из весьма разношерстной
публики, - это были в основном выходцы из Европы, - но все они являлись "щупальцами"
США, тщательно и разумно отслеживавшими будни и праздники "буферного
государства". Городское население в этой стране составляло около 74% всего населения.
В сельском хозяйстве занято только 25% экономически активного населения, в
промышленности - до 17%, в сфере услуг - 25%, в торговле - 17%. Все население страны
составляет примерно 13,3 миллиона человек, из него 220 тысяч - безработные.
Местный климат Сабрине не нравился, но она к нему привыкла: лето было жаркое и
дождливое, а зима сухая. Леса здесь занимают более 50% территории, содержат ценные
породы красного, черного, кампешевого, каучуконосных деревьев. Лесозаводчики
высаживают карибскую сосну и быстрорастущие лиственные породы. Имеются
территории высокотравной саванны с пальмами. Но Сабрине, конечно, больше всего
нравились великолепные песочные пляжные берега вокруг Венесуэльского залива с
кактусовым редколесьем, мангровыми зарослями.
С животным миром страны Сабрина в основном знакомилась по лекциям биологии в
школе и университете. Она знала, что он богат. В лесах резвились широконосые обезьяны,
которых Бог расселил повсюду специально для того, чтобы Чарльз Дарвин с помощью
Дьявола, умеющего нашептывать во сне всякие ученые глупости доверчивым гордецам,
соизволил ввергнуть человечество в очередную мистификацию. Цель последней проста,
как звук лопнувшего посреди ночи унитаза, - проверка людей на чистоту веры. Такую
проверку человечество не выдержало. Вот теперь и получает по затылку различными
малыми и большими несчастьями. Другие представители животного мира этой страны
(мелкие олени, ленивцы, муравьеды, броненосцы, тапиры, пекари, опоссумы, ягуары,
занятные птицы, пресмыкающиеся, земноводные и насекомые) лишь дополняли фактом
своего существования финал разоблачения научных мистификаций, которые, как правило,
выливаются в "стройные" теории. Именно такие интеллектуальные конструкции рано или
поздно и являются теми звонкими пощечинами, которыми Господь Бог под
аплодисменты Дьявола награждает недоумков, верящих в версию Фридриха Ницше
(талантливого субъекта, но от рождения со слабой головой) о возможности селекции
"сверхчеловека".
Сабрина помнила, что Венесуэла имеет славную историю, но только местного, садовопаркового,
масштаба. В университете кругозор филологов расширяли лекциями о
существовании на территории современной Свободной страны абсолютно свободных
индейских племен. Она даже помнила их названия - араваки, карибы, гуахиро, тимоте,
куйска и еще какие-то разновидности с очень сложными прозвищами. Все они с
восторгом тянули лямку традиций первобытнообщинного строя, с упоением занимаясь
охотой, рыболовством, земледелием.
Смелые испанские мореплаватели в августе 1498 года основательно встряхнули эту
нищую благодать. Виноват во всем оказался проныра и непоседа Христофор Колумб,
сильно смахивавший на сефарда (пучеглазого еврея с Пиренейского полуострова),
представителя все того же "блуждающего суперэтноса". В последнем слове выспренного
термина, конечно, проявилась чисто национальная скромность его автора - профессора
Л.Н.Гумелева, колумба пассионарности). Сабрина тогда еще не слышала о гумелевских
ученых откровениях, но стихи его матушки - русской поэтессы Анны Ахматовой с
удовольствием читала и многие знала наизусть. Наверное, через ахматовские по-женски
мягкие рифмы она и восприняла всю историю родного края. Колониальный период
(конец 15 и начало 19 веков) прославился напряженными, как буря в чашке молока,
войнами за независимость и свободу, эпицентр азарта которых пришелся на 1810-30 годы.
Период последствий таких войн, укрепивших свободное государство, распахнул двери
парламента для местных демократов-демагогов, ничего путного не давших народу. Она
помнила имена первого и слишком многих последующих президентов страны - сплошь
выдающихся политических деятелей эпохи: Х.А.Паэс, затем - А.Гусман Бланко. Кстати, в
России ей будет предоставлена возможность узнать, что здесь тоже имеются свои
Гусманы: один - почти что творец КВН - очага студенческой творческой демократии,
другой заместитель председателя ИТАР-ТАСС. С.Кастро, имя которого так легко
запомнилось по аналогии с Кубинским Лидером-красавцем, отпрыском крупного
землевладельца, тоже увековечился на Венесуэльской земле. Перечень президентских
имен был обширным, как названия блюд на разные вкусы в фешенебельном ресторане
любого Южноамериканского государства, алкающего свободу. Сабрина знала их почти
все на перечет и очень гордилась этим.
Теперь Сабрина окончательно (ей так казалось) попрощалась с Венесуэлой и многие
кадры из кинофильма ее памяти моментально стерлись. Осталась нетронутой,
почитаемой и тщательно охраняемой та серия из фильма, которая включала все то, что
связано с Сергеевым. Сабрина заглянула лишь в первые кадры и тихо заплакала,
уткнувшись лицом в плечо Музы. Та почему-то безошибочно определила акцент грусти и,
нежно поглаживая Сабрину по волосам и шее прошептала ей на ушко:
- Сабринок, уже улетели из прошлого, готовься ко встрече с настоящим и будущим.
Она немного подождала и добавила:
- Там, в Санкт-Петербурге, тебя, как впрочем и меня, ждет встреча с тенью любимого
человека! Они уже там, на месте, эти тени, они суетятся от нетерпения, ожидая встречи с
нами. Однако, дорогая подруга, помни, что такие встречи не безопасны, ведь их и нас
будут сопровождать потусторонние силы, способные, а, может быть, и желающие
подстроить нам всякие каверзы.
Муза наклонилась к ушку Сабрины поближе и заурчала что-то самое тайное и
сокровенное:
- Сабринок, не удивляйся моим откровениям, но сознаюсь перед тобой, что пришлось
мне постигнуть некоторые запретные тайны, тайны оккультизма. Вот с некоторыми из
них, если ты не возражаешь, я бы и хотела с тобой поделиться.
Понятно, что тот разговор был продолжением психотерапии, но теперь рациональной,
индивидуальной, скорее всего, отвлекающего плана. Муза продолжала
священнодействовать:
- Давай-ка вспомним маленький стишок твоего ласкового и нежного "зверя". Кажется,
он назвал его "Судьба":
У каждого своя судьба,
Она решительна всегда,
И справедливостью полна,
Как чаша полная вина,
Которую все пьют до дна.
Кто знаки вещие начертит
И жизнью грешника завертит?
Конечно, тот, кто всем владеет,
Все может, знает и умеет.
Кто тянет линию генетики,
Красот телесных и эстетики?
Он сильный, мудрый, всемогущий,
Как рок навязчиво-грядущий.
Его по-разному обозначают,
Ругают, молят, навещают.
А Он спокойно наблюдает,
Как люди, жалкие мартышки,
Теряют совесть, пишут книжки,
Да просят Бога снизойти -
Продлить банальные пути!
- Слов нет, не очень элегантно он нас окрестил мартышками, но он весь в том - такой
он ироничный человек. Безусловно, сам он порядочная мартышка, коль оставил в
одиночестве любимую, да еще и беременную, женщину и спокойно погрузился на дно
океана.
Муза почесала переносицу, словно собираясь с вещими мыслями, затем заявила:
- Сабринок, предстоит тебе пройти тернистый путь адаптации к забавной российской
действительности, которая в самое ближайшее время обязательно поддаст тебе пендаля.
Но ты будь мужественной, не удивляйся, не расстраивайся, а готовься пить чашу горького
вина... до дна.
Муза давно заметила, что любой вариант психотерапии с Сабриной проходит более
успешно если истоки мотивации регламентирующих поступков или мыслей, установок
пытаться находить в том, что связано с Сергеевым: какие-то сценки из жизни,
биографические эскизы, наконец, ссылки на его научные работы или литературные
поделки. Муза с лихвой отрабатывала этот способ объединения любовного прикрытия и
утилитарных, сиюминутных психологических задач. Она делала это с удовольствием еще
и потому, что он был более близок женскому восприятию, ибо содержал налет
романтизма, свойственного вообще оккультным дисциплинам.
Еще старик Папюс в своих многочисленных книгах об оккультизме настойчиво
отрабатывал программу минимум и максимум, внедряя в массовое сознание значение
латинского слова occultus, переводимого на русский язык, как тайный, сокровенный. Он
уверенно разводил бодягу по поводу магии и внушения: "Прежде мы говорили, что Магия
объясняет все гипнотические явления через реакцию идеи на астральное тело и через
действие астрального тела на тело физическое". Или иное категоричное замечание:
"Внушение, по изотерическим разъяснениям, есть создание оживотворенной мысли,
действующей в виде импульса на мозг. Одно лицо может влиять или на другое лицо -
альтеро-внушение, или на самого себя - авто-внушение".
Муза не забиралась в своих практических представлениях в каббалу, а, подобно
Сергееву, считала, что главное подвигнуть свое пациента к нахождению в одном общем
локусе информационного поля с личностью, способной оказывать положительное
воздействие. А тогда уже, с помощью астрального ко-терапевта, направлять его к
восприятию тех ценностей, которые склонен индуцировать пациенту лекарь, дабы
принести клиническую пользу.
Надо сказать, что проживая хоть и не очень долгий срок в Израиле, Муза успела
основательно влезть в традиции еврейского мистицизма. Наверное, тоненький ручеек
такой особой мудрости тянулся еще из Герона. На одной из темных и вонючих улиц
загадочного города в восемнадцатом веке представители еврейских диаспор, состоящих из
давно совершивших побег из пределов вдруг ставшей немилостивой Земли Обетованной и
глубоко укоренившихся на новой родине (Германия, Франция, Испания), создали
знаменитую потом еврейскую духовную академию. Там глубоко изучали не только
Талмуд, но и каббалу - новую (пусть будет - передовую!) отрасль еврейского мистицизма,
пришедшую из сытого Прованса.
Безусловно, Муза не забиралась в дебри "таинств" слишком уж тайных, но
ознакомилась с кусочками формулировок из великого труда Кастильского раввина
Моисея де Леона. "Загор" - было название этой вещей книги. Правда, в те древние и дикие
времена общение с каббалой стоило дороже, чем жизнь. В Испании и по всей Европе
евреев сделали виновниками страданий, принесенных черной чумой 1348 года. Особенно
рьяно велись проповеди антисемитизма с 1391 года. Тогда погибли тысячи евреев.
Еврейство в Испании вынудили усилить социальную мимикрию: наряду с чисто
еврейскими и христианскими общинами стали создаваться общины обращенных -
конверсов. В условиях адского мракобесия и чистая каббала основательно испачкалась
пакостью тупых наваждений.
Муза помнила, что религиозный реформатор более позднего периода Мартин Лютер
(1483-1546) сослужил двуликую службу еврейству: сперва он, рассчитывая на поддержку
образованного и богатого еврейства, строил проповеди в положительном ключе; затем,
почувствовав сдержанность реакции евреев, обрушил на их головы отчаянные инвективы.
Специалисты даже набираются смелости заявлять, что идеологическая нетерпимость и
фанатическая злоба популярного реформатора предваряют собой нацистскую пропаганду,
перемешавшую мысль, слово с безвинной кровью миллионов евреев.
Муза в своих изысках тянулась, естественно, к практической - лечебной стороне
еврейского мистицизма (магии). Ее колдовство, если уж употреблять такой термин,
заключалось в мастерстве построений и перестроений нужной мотивационной
ориентации пациента, для чего, безусловно, необходим талант раскрытия личности
подопечного.
Магазанник и Феликс, наблюдая действия Музы издалека, с высоты своей мужской
целеустремленности и категоричности. Слов нет, они ни черта не понимали в
технологиях ее лечебных действий, но вынуждены были поражаться неоспоримому
положительному эффекту. В их представлениях (особенно у Феликса, сразу же
поверившего в трансцендентальное) действия Музы все больше и больше ассоциировали с
эстетикой превосходного шаманства. Если угодно, современной формы научнообоснованного
колдовства. Они только причмокивали губами и покачивали
наполненными восторгом тяжелыми головами.
Муза давно заметила, что эти двое не в себе, но оставила их лечение на закуску. Она
великолепно понимала, что терапия может приобрести иные формы. Скорее всего те,
которые дают окончательный эффект, если врач преображается в любовника (любовницу)
и, лежа в постели вместе с пациентом, добивается положительного сдвига в активном
поступательном движении. Она вспомнила, что Сергеев такой метод называл
"психотерапией с включением". При этом он всегда прикрывал глаза от удовольствия, со
смаком потягивался и многозначительно улыбался. Что уж он там подразумевал? - пусть
теперь докладывает Святым Апостолам - Петру или Павлу. Сам Всевышний, конечно, на
пустяковый допрос тратить время не станет.
Муза снова обратилась к Сабрине:
- Помнится, читала я у него на вечных клочках такой лихой стишок, если память не
изменяет, под названием "Тайна":
Трагические тайны
Толкут тьму тараканью.
Но наивный наш народ
Держит мысль наоборот:
Ни по ветру, ни по туче -
По дремучести паучей.
Грех воспринят, как победа.
Мысли - повод для обеда.
Горе - стойкий фактор бреда.
Счастье - мусор у забора,
Порождение раздора.
Радость - хуже воровства,
Как ошибка сватовства.
Пошлость - свойство молодца,
Позабывшего отца.
Лживость - качество лица
Проходимца, подлеца.
Вот и думай, как тут жить,
С кем обняться и дружить!
- Понимаешь, Сабринок, - продолжала Муза, - в том стихе он ничего не преувеличил и
не приврал - все так и есть. Ты должна готовиться ко встрече с загадочным народом, имя
которому в общепринятой практике "русские" (вроде бы славяне), но ничего общего со
славянами тот народ давно не имеет. Пусть же тебя не шокируют и не сражают наповал
нелепости, с которыми ты будешь сталкиваться в России на каждом шагу.
Сабрина слушала грозные предупреждения внимательно, но было очевидно, что она
еще не понимает в полной мере их значение. Логика поступков тех людей, среди которых
она родилась и с кем соседствовала в течение всей жизни, настолько отличалась от
российской поведенческой вычурности, что трудно было предположить возможные
повороты даже обычных поступков. Известно, что "пока гром не грянет, мужик не
перекрестится". Славянский дух дремал и грустил в Сабрине тоже! Пока она, как
думающий и анализирующий человек, обратила внимание на особенности
интеллектуального багажа своей новой подруги. Но та так мастерски расставляла сети
психотерапевтических решений, что заподозрить ее в выполнении лечебной практики
было, практически, невозможно. Создавалось впечатление, что ведется только
душеспасительная беседа. Тем более, что психотерапевты вообще от природы и по
обязанности исключительно искренние и заряженные эмпатией личности, то есть
способные к сопереживанию. Муза же основательно привязалась и полюбила Сабрину.
Время перелета было долгим и Сабрина занялась раскопками, распаковкой,
сортировкой и раскладкой интеллектуального багажа подруги. Как только Боинг набрал
высоту и стюардессы покатили свои "тачанки" с прохладительными и горячительными
напитками, прозвучал ее первый вопрос:
- Музочка, может быть я ошибаюсь, но сдается мне, что у тебя имеются бесспорные
национальные предпочтения? Это касается выбора друзей, любимого человека, наконец,
взглядов на жизнь?
Муза отхлебнула из стакана что-то прохладительное, ухмыльнулась как-то рассеянно,
вяло, потом ее улыбка плавно перетекла в смешливую многозначительность. Видимо, она
сперва зарылась поглубже в свои ощущения, в память и, нащупав там что-то основное,
центральное, начала уже более уверенно свою нелегкую повесть о жизни:
- Понимаешь, Сабринок, если говорить просто, то и формулы разговора можно
отыскать заурядные. Но не бывает так в жизни! Все живое и неживое так прочно - массой
видимых и невидимых связей - переплетено друг с другом. Мало того, занятные
опосредования выходят на уровень галактический. Вот и не получается обо всем том
рассуждать без помощи Бога или властителей сверхразумом.
- Суди сама, - продолжала Муза, отдышавшись, - я чистокровная еврейка, как ты
предполагаешь, жестко национально сориентированная, но мой первый и пока еще
последний мужчина был больше татарином, чем славянином. Сергеев, в компании
которого мы все крутились, имел выраженные скандинавские, да еще литовско-польские
корни. Но я лично никогда не чувствовала себя неуютно на всех их ученых шабашах, да и
во время застолья тоже. Полагаю, - ты уж извини меня, Христа ради, - что и в постели мне
было бы с ним уютно, не попадись на моем пути первым Мишка-сорванец, татаринудалец.
Муза еще отхлебнула прохладительного, облизнула красивые, сочные губы. Сабрина
фиксировала именно это. Она ведь была мирская женщина и не стремилась проникать в
философские дали. Ее вопрос был в большей мере прозаическим, чем риторическим.
Совершенно по-женски она, конечно, стремилась разведать отношение подруги к
Сергееву, как к мужчине, и на всякий случай попробовать разгадать: а не было ли чегонибудь?!..
между ними в былые времена.
Но Муза была непроста, ой непроста! Она все прекрасно понимала, но
последовательно вела свою линию - линию хорошо продуманной терапии. Она в нужный
момент пускала вход проверенный козырь в игре с Сабриной. Таким козырем была его,
еще не остывшая власть, над ней.
Муза, словно очнувшись от далеких воспоминаний, заулыбалась как-то особенно
игриво и заявила:
- Пойми меня правильно, Сабринок: жизнь - это все же игра, игра очень интересная,
занятная, но, слов нет, порой она и очень рискованная, трагическая. И если Бог тебе в
этой игре посылает славных партнеров, то надо радоваться такому подарку и потреблять
его на всю катушку. Кстати, из той теории, которой я, скорее всего, достаточно плотно
компостировала твои мозги, следуют весьма практические выводы. Правда, логика в них
совершенно адекватная вывертам Сергеева и Михаила. Позволь поясню тебе подробнее,
что удумали эти интеллектуалы-головотяпы. Они уверяли, что с помощью некоторых
диагностических подходов можно по ошибкам, опискам, оговоркам выяснять
конструкцию генофонда конкретных персон. Великие умы обозвали такое направление
"археологической генетикой". Здесь было что-то от метода психоанализа, но их
предложения отсыпались, пожалуй, на более высоком социометрическом уровне, дающим
возможность унифицировать технологии обследования и использовать персональный
компьютер.
Муза удостоверилась в том, что Сабрина не отвлекается, слушает и продолжала:
- Они типировали грамматические и пунктуационные ошибки, допускаемые
школьниками и взрослыми дядями и тетями, соотнося их с языковыми особенностями
представителей различных национальностей. Теоретически все выглядело просто: локусы
информации (языковой), которыми пользуются евреи, татары, скандинавы, славяне и т.д.
отстоят друг от друга в информационном поле на некотором расстоянии. Ученик со
сложным генетическим коктейлем путается
...Закладка в соц.сетях
