Жанр: Драма
Коллекционер
.... А теперь
мне кажется, мир перестал существовать.
Каждый день прошу его купить мне газету, но это - одна из позиций, где он
абсолютно несгибаем. Без причины. Странно. Понимаю - уговаривать бессмысленно.
Все равно что попросить его отвезти меня на ближайшую станцию и посадить в
поезд.
Все равно не перестану просить.
Он клянется всеми святыми, что отправил деньги в фонд Движения за ядерное
разоружение, но я не уверена. Попрошу показать квитанцию.
Интересный инцидент. Сегодня за обедом мне по[187]
надобился вустерский соус*. Калибан почти никогда не забывает принести сразу
все, что может понадобиться. Но соуса нет. Он встает, выходит, снимает
закрепляющий открытую дверь засов, закрывает и запирает дверь, берет соус в
наружном подвале, отпирает дверь, закрепляет ее и входит. И удивляется, что меня
разбирает смех.
Он никогда не упускает ни одной детали из этой процедуры открываниязакрывания.
Даже если мне удастся выбраться не связанной в наружный подвал, что
дальше? Я не смогу запереть его в своем подземелье, я не смогу выйти из подвала
наружу. Единственная возможность - когда он появляется с подносом. В таких
случаях он иногда оставляет открытую дверь на время незакрепленной. Так что,
если бы я смогла проскочить мимо него, можно было бы запереть его внутри. Но он
ни за что не войдет, если я стою у двери. Обычно я подхожу и беру из его рук
поднос.
Пару дней назад я этого не сделала. Прислонилась к стене у двери и стою. Он
говорит: "Пожалуйста, отойдите". А я смотрю на него и молчу. Он протягивает мне
поднос. Я не обращаю внимания. Он постоял в нерешительности. Потом, не спуская с
меня глаз, следя за каждым моим движением, осторожно наклонился и поставил
поднос на порог. И вышел в наружный подвал.
Я была голодна. Он победил.
Бессмысленно. Не могу уснуть.
Какой-то странный был день. Даже здесь он кажется странным.
----------------------------------------
* Вустерский соус - пикантный соевый соус, первоначально изготовлявшийся в
графстве Вустершир.
[188]
Сегодня утром он снова меня фотографировал, сделал гораздо больше снимков.
Ему это доставляет колоссальное удовольствие. Ему нравится, чтобы я улыбалась в
объектив, поэтому я состроила две ужасающие рожи. Ему это вовсе не показалось
забавным. Потом я приподняла волосы одной рукой и встала в позу, словно
натурщица.
- Из вас получилась бы прекрасная натурщица, - сказал он. Не понял, что это
была пародия, что я хотела высмеять самую мысль о позировании.
Я знаю, почему ему так нравится вся эта затея с фотографированием. Он
думает этим доказать мне, что он тоже художник. Но, разумеется, он совершенно
лишен художественной жилки. Я хочу сказать, он всего лишь правильно помещает
меня в фокусе, больше ничего. Никакого воображения.
Сверхъестественно. Мистика какая-то. Возникли какие-то взаимоотношения. Я
его высмеиваю, нападаю беспрестанно, но он отлично чувствует, когда я "мягка".
Когда он может нанести ответный удар, меня не разозлив. Так что мы начинаем,
сами того не замечая, поддразнивать друг друга, и наши пикировки становятся
почти дружескими. Это происходит отчасти потому, что мне здесь так одиноко,
отчасти же я делаю это нарочно (хочу, чтобы он расслабился как для его же
собственной пользы: он очень напряжен, так и для того, чтобы в один прекрасный
день он мог совершить ошибку), так что это отчасти - слабость, отчасти -
хитрость, а отчасти - благотворительность. Но существует еще и некая четвертая
часть, которую я не в силах определить словами. Это не может быть дружеское
расположение, он мне отвратителен.
[189]
Возможно, дело просто в том, что я его знаю. Так много знаю о нем. А если
человека хорошо знаешь, это тебя с ним сближает. Даже если тебе хочется, чтобы
он очутился где-нибудь на другой планете.
В самые первые дни я не могла ничем заняться, когда он был здесь.
Притворялась, что читаю, но не могла сосредоточиться. Теперь я иногда забываю о
его присутствии. Он сидит у двери, а я читаю в кресле, и мы становимся похожи на
мужа и жену, проживших вместе многие годы.
И вовсе не в том дело, что я забыла, как выглядят другие люди. Просто
утратила ощущение, что эти другие люди реально существуют. Единственное реальное
существо в моем теперешнем мире - Калибан.
Этого не понять. Просто так оно и есть.
20 октября
Одиннадцать утра.
Я только что пыталась бежать.
Вот что я решила: подождать, пока он отодвинет засов - дверь открывается
наружу, - и толкнуть ее изо всех сил. Дверь обита металлом только с моей
стороны, она из дерева, но ужасно тяжелая. Я подумала, может, если правильно
выбрать момент, удастся ударить его дверью и свалить с ног.
Ну вот, когда дверь приоткрылась, я собралась с силами и резко ее толкнула.
От толчка он отлетел назад, и я выскочила из комнаты, но, конечно, все зависело
от того, насколько силен удар, насколько К. оглушен. А он и бровью не повел.
Видимо, вся сила удара пришлась в плечо, дверь не очень гладко ходит в петлях.
Во всяком случае, ему удалось схватить меня за
[190]
джемпер. На какое-то мгновение приоткрылись черты, которые я всегда лишь ощущаю
в нем: склонность к насилию, злоба, ненависть, неколебимая решимость не
выпустить меня отсюда ни за что. Я сказала, ну ладно, высвободилась из его рук и
ушла в комнату.
Он сказал, вы могли причинить мне боль, дверь очень тяжелая.
Я ответила, каждую секунду, что вы держите меня здесь, вы причиняете мне
боль.
- А я думал, пацифисты против того, чтобы причинять людям боль, - сказал
он.
На это я только пожала плечами. Закурила сигарету. Меня била дрожь.
Он молча проделал весь обычный утренний ритуал. Пару раз демонстративно
потер плечо, на том все и кончилось.
Теперь я собираюсь по-настоящему заняться поисками плохо пригнанных плит.
Мысль о подкопе. Конечно, я уже обдумывала эту возможность, но не занималась
поисками всерьез, не проверила все подземелье, не простукала буквально камень за
камнем сверху донизу, в стенах и в полу.
Вечер. Он только что ушел. Приносил ужин. Но был очень молчалив.
Неодобрителен. Я даже вслух рассмеялась, когда он ушел, унося поднос с посудой.
Он ведет себя так, будто это мне на самом деле должно быть стыдно.
Теперь его уже не подловишь на трюк с дверью. И нет здесь ни одной плохо
пригнанной плиты. Все прочно зацементировано. Думаю, он и это предусмотрел, как
и все остальное.
[191]
Почти весь день провела, обдумывая свое положение. Что со мной будет?
Никогда еще я не чувствовала так ясно непредсказуемость будущего, как чувствую
это Здесь. Что будет? Что будет?
Я думаю не только о сегодняшнем дне, об этой ситуации. Что будет, когда я
выйду отсюда? Что я буду делать? Хочу выйти замуж, хочу детей, хочу доказать
самой себе, что не все семьи похожи на семью моих родителей. И я точно знаю,
каким должен быть мой муж, это будет человек с интеллектом, как у Ч.В., только
гораздо ближе мне по возрасту и с внешностью, которая мне может понравиться. И
без этого его ужасного пристрастия. И еще мне хочется воплотить в жизнь то, что
я чувствую. Не хочу, чтобы то, что умею, пропало втуне, не хочу творить только
ради творчества. Хочу создавать красоту. И замужество, и материнство пугают
меня. Не хочу, чтобы меня засосала трясина домашнего быта, мира вещей, детских и
подростковых проблем, кухни, магазинов, сплетен. У меня такое чувство, что та я,
которую иначе чем ленивой коровой не назовешь, была бы рада погрязнуть во всем
этом, забыла бы о том, что когда-то хотела совершить, и превратилась бы в нечто
огромное и неподвижное, словно тыква в огороде, или принялась бы за жалкие
ремесленные поделки вроде дешевых иллюстраций или даже торговой рекламы, чтобы
сводить концы с концами. Или превратилась бы в жалкую сварливую пьянчужку вроде
М. (нет, я никогда не стану такой, как она!). Или, что еще хуже, стала бы такой,
как Кэролайн, которая так трогательно семенит вдогонку за современным искусством
и самыми новыми идеями, но не в силах за ними угнаться, потому что в глубине
души
[192]
все современное ей совершенно чуждо, только ей самой это невдомек.
Здесь, в подземелье, я все думаю и думаю. Начинаю понимать то, о чем и не
задумывалась раньше.
Во-первых, М. Никогда раньше не думала о М. объективно, как о другом
человеке. Всегда только как о моей матери, которую не любила, которой стыдилась.
А ведь из всех мне известных "несчастненьких" она самая несчастная. Я никогда не
дарила ее своим сочувствием. За весь тот год, с тех пор как уехала в Лондон, я
не проявила к ней и сотой доли той чуткости, какой всю последнюю неделю оделяю
это отвратительное существо, обитающее наверху в доме. Теперь я чувствую, я
могла бы ошеломить, оглушить ее своей любовью к ней, потому что никогда раньше,
ни разу за все эти годы, я не испытывала к ней такой жалости. Я всегда
оправдывала себя. Говорила себе, я добра и терпима ко всем, она - единственная,
с кем я не могу быть такой, должно же быть хоть одно исключение из общего
правила. Значит, это не важно. И разумеется, была не права. Именно она-то и не
должна была стать исключением из общего правила.
Мы обе, Минни и я, часто презирали П. за то, что он мирится с М. А надо
было просто встать перед ним на колени.
Во-вторых, я думаю о Ч.В.
Когда я впервые познакомилась с ним, я всем и каждому твердила, какой он
замечательный. Потом наступила реакция, я решила, что глупейшим образом создаю
себе кумира, словно экзальтированная девчонка-школьница. И ударилась в другую
крайность. Все это было слишком эмоционально.
[193]
Потому что он заставил меня измениться гораздо сильнее, чем Лондон,
значительнее, чем Училище Слейда.
Не просто потому, что он гораздо лучше знает жизнь. Что у него такой
огромный художнический опыт. Что он широко известен. Но потому, что он всегда
говорит то, что думает. Точно выражает свои мысли. И заставляет думать меня. В
этом - самое главное. Он заставляет меня усомниться в себе. Как часто я не
соглашалась с ним! А неделей позже, в разговоре с кем-нибудь другим, я ловила
себя на том, что аргументирую его аргументами, сужу о людях по его критериям.
Он словно соскоблил с меня всю мою глупость (ну, во всяком случае, хоть
какую-то ее часть), мои дурацкие, легкомысленные, суетные представления о жизни,
об искусстве. Мою "надмирность". Я стала совершенно иной после того, как он
заявил, что терпеть не может женщин "не от мира сего". Я и выражение это впервые
услышала от него.
Вот какие новые принципы он заставил меня принять. Либо прямо. Либо
высказывая одобрение в том или ином случае.
1. Если ты - истинный художник, ты отдаешь себя творчеству целиком, без
остатка. Ни малейших уступок, иначе ты - не художник. Во всяком случае, не тот,
кого Ч.В. называет "творцом".
2. Избегай словоизвержений. Не разглагольствуй на заранее заготовленные
темы, не вещай о заранее обсосанных идеях, чтобы произвести впечатление на
слушателей.
3. В политике придерживайся левых взглядов, ибо только сторонники
социализма - несмотря на все их
[194]
просчеты - по-настоящему неравнодушны к людям.
Они сочувствуют, они стремятся изменить мир к лучшему.
4. Ты должен творить, всегда и во всем. Если ты веришь во что-либо, ты
должен действовать. Разглагольствовать о том, что собираешься сделать, - все
равно что хвастаться картинами, которых ты еще не написал. Это не просто дурной
тон, это абсолютная утрата Лица.
5. Если испытываешь по-настоящему глубокое чувство, не стыдись его
проявлять.
6. Не стыдись своей национальности. Если ты - англичанин, не притворяйся,
что тебе хочется быть французом, итальянцем или кем-то еще. (Например, Пирс
вечно всем рассказывает, что его бабушка - американка.)
7. Но не иди на компромиссы со своим окружением. Отсекай в себе все, что
мешает быть творцом. Если ты вырос среди мещан (а М. и П., как я теперь понимаю,
типичные мещане, хоть и смеются над своим мещанским окружением), высвободись изпод
их влияния, заставь умолкнуть собственное мещанство. Если ты вырос в рабочей
среде, пусть и это на тебя не давит, не стоит у тебя на пути. То же самое
относится к любому классу, откуда бы ты ни вышел, ибо ограничивать свое сознание
классовой принадлежностью - глупо и примитивно.
(И дело не только во мне. Вот ведь когда друг Луизы, сын шахтера из Уэльса,
познакомился с Ч.В., они заспорили, чуть не бросились друг на друга с кулаками,
и мы все были против Ч.В. из-за того, что он так презрительно говорил о рабочих,
о том, как они живут.
[195]
Они - не люди, а животные, говорил он, потому что вынуждены влачить
животное существование. А Дэйвид Эванс, побелев и почти утратив дар речи, рычал,
не смейте говорить мне, что мой отец - животное и я должен пинками согнать его
со своего пути. А Ч.В. ответил, я ни разу в жизни не ударил животное, а вот
человека ударить всегда найдется повод. Но люди, вынужденные жить как животные,
заслуживают глубочайшего сочувствия. А через некоторое время Дэйвид пришел ко
мне и признался, что именно тот вечер заставил его изменить свои взгляды.)
8. Относись нетерпимо к политическим играм с проблемой национальной
принадлежности. Относись нетерпимо ко всему в политике, в искусстве, в любых
других областях, что не является истинным, глубоким, жизненно необходимым. Не
трать времени на вещи глупые, тривиальные. Живи всерьез. Не ходи на дурацкие
фильмы, даже если тебе этого очень хочется; не читай дешевку в газетах и
журналах; не слушай чепухи, звучащей по радио или по телеку, не трать жизнь на
разговоры ни о чем. Пусть жизнь твоя не будет бесполезной.
Должно быть, мне всегда хотелось жить в соответствии с этими принципами; я
смутно верила во все это еще до встречи с ним. Но он заставил меня принять эти
взгляды; и мысль о нем заставляет меня испытывать чувство вины, если я нарушаю
правила.
И если благодаря ему я поверила, что все это правильно, то, значит, именно
он создал мое новое "Я", во всяком случае, огромную его часть.
Если бы у меня, как у Золушки, была волшебница-крестная... Пожалуйста,
сделай Ч.В. на двадцать лет
[196]
моложе. И, пожалуйста, пусть он станет немного привлекательнее внешне!
Как презрительно засмеялся бы он, услыхав такое!
Как странно. Я даже чувствую себя немножко виноватой: сегодня у меня легче
и радостнее на душе, чем за все время пребывания здесь. Такое чувство, будто все
в конце концов образуется, все кончится хорошо. Это потому - отчасти, - что я
что-то сделала сегодня утром. Попыталась бежать. Кроме того, Калибан принял
навязанные ему условия. То есть теперь ясно, что если он когда-нибудь и
набросится на меня, то только если я сама вызову его гнев. Как сегодня. Он
иногда способен совершать чудеса самоконтроля.
Я знаю - у меня радостно на душе еще и потому, что почти целый день я была
не здесь. Я все время мысленно была с Ч.В. В его мире. Я так много вспомнила.
Мне хотелось бы все это записать. С наслаждением купалась в воспоминаниях. В
этом подземелье мир Ч.В. кажется особенно реальным, выпуклым, таким живым и
прекрасным. Даже его отталкивающие стороны.
Ну и отчасти потому, что я с удовольствием тешила свое тщеславие,
вспоминая, что говорил Ч.В. мне и что - другим. Думала, что я все-таки человек
особенный. Умный, начинающий разбираться в жизни лучше, чем многие другие в моем
возрасте. Даже настолько умный, чтобы не гордиться этим, не тщеславиться, а
испытывать чувство глубокой благодарности, счастья (особенно после того, что
случилось), что живу на свете, что я - Миранда, что таких, как я, больше нет.
Никому никогда не покажу этих записок. Даже
[197]
если это все - правда, все равно это, несомненно, звучит тщеславно.
Точно так же я никогда не показываю другим, что знаю - я хороша собой;
никто даже не догадывался, как я из кожи вон лезла, чтобы не пользоваться этим
своим преимуществом: ведь это было бы несправедливо. И я всегда гордо
отворачивалась от восхищенных взглядов мужчин, даже самых симпатичных.
Минни. Как-то раз, когда я выражала бурный восторг по поводу ее нового
платья (она шла на танцы), она сказала:
- Замолкни. Ты такая хорошенькая, тебе и наряжаться не надо.
А Ч.В. сказал мне: "Ваше лицо может быть всяким".
Жестоко.
21 октября
Заставляю его готовить получше. Запретила кормить меня морожеными
продуктами. Очень нужны фрукты, зелень, свежие овощи. Он приготовил бифштекс.
Купил осетрину. А вчера я заказала икру. Зло берет: не хватает фантазии
придумать, каких еще никогда в жизни не пробованных деликатесов я могу
потребовать.
Все-таки я - свинья.
Черная икра - это потрясающе.
Сегодня снова принимала ванну. Он не решился отказать мне. Он, кажется,
полагает, что, если "леди" не могут принять ванну, когда им этого хочется, они
тут же падают и умирают.
Бросила в унитаз письмо. В маленьком пластмассо[198]
вом флакончике. Обмотала флакончик красной лентой. Может быть, лента размотается
и ее заметит кто-нибудь. Где-нибудь. Когда-нибудь. Дом очень легко найти.
Калибан сделал глупость, сказав мне про год над входной дверью. Пришлось
закончить письмо словами: ЭТО НЕ РОЗЫГРЫШ. Очень трудно написать так, чтобы это
не выглядело глупой шуткой. Написала:
"Всякий, кто позвонит и сообщит П., получит 25 фунтов". Буду бросать
бутылку в морскую пучину (ха-ха!) каждый раз, как окажусь в ванной.
Он убрал всю медную мишуру с лестницы и с площадки. А из холла - ужасные
картины в голубовато-зеленых, оранжевых и ядовито-красных тонах, изображающие
рыбацкие деревни на Майорке. Бедный дом вздохнул с облегчением.
Люблю бывать наверху. Ближе к свободе. Все заперто. Все окна, выходящие на
дорогу, закрыты внутренними ставнями. Остальные заперты на засовы. (Сегодня мимо
дома прошли две машины, но, видимо, дорога совсем захолустная.)
Начала заниматься его образованием. Сегодня в "зале" мы с ним (руки у меня
были связаны, разумеется) просмотрели альбом репродукций. Никакого собственного
мнения. Кажется, большую часть времени он и не слушает, что я говорю. Думает о
том, как бы, сидя рядом со мной, не дай Бог ко мне не прикоснуться. И непонятно,
боится ли он, что не совладает с собой или что я затеваю какую-то пакость.
Если он все же сосредоточивается на картинах, то принимает на веру все, что
я говорю. Если бы я заявила, что Давид Микеланджело похож на сковородку, он
ответил бы: "Да, конечно".
[199]
Какие есть люди! Ведь я стояла рядом с ними в метро, проходила мимо на
улице, слышала их разговоры и, разумеется, знала об их существовании. Но никогда
по-настоящему не верила, что они реально существуют. Слепые и глухие ко всему на
свете. Это казалось совершенно невозможным.
Диалог. Он сидел очень тихо, уставившись в альбом и всем своим видом
демонстрируя, что ИСКУССТВО ПРЕКРАСНО (ради моего удовольствия, а вовсе не
потому, что сам так думает).
М. Знаете, что кажется самым странным в этом доме? В нем совершенно нет
книг. Кроме тех, что вы купили для меня.
К. Наверху есть.
М. Про бабочек.
К. И другие.
М. Несколько жалких детективов. Вы хоть когда-нибудь читаете хорошие книги?
Настоящие? (Молчание.) Книги о важных вещах, написанные людьми, которые понастоящему
чувствуют и понимают жизнь? Не ту дешевку, которую берут с собой,
чтобы убить время в метро или электричке. Понимаете - книги?!
К. Легкое чтение мне больше по душе. (Он вроде тех боксеров, которым от
всей души желаешь нокаута.)
М. Вам бы почитать "Над пропастью во ржи"*.
Я уже почти дочитала. Знаете, я эту книгу уже два раза прочла, а ведь я
младше вас на целых пять лет.
----------------------------------------
* "Над пропастью во ржи" (1951) - роман современного американского писателя
Дж. Д. Сэлинджера (р. 1919).
[200]
К. Обещаю прочесть.
М. Это вовсе не наказание.
К. Я ее посмотрел, когда купил.
М. И она вам не понравилась.
К. Попробую прочесть.
М. Вы мне надоели.
Наступило молчание. Мне казалось, все это происходит не на самом деле.
Словно разыгрывается пьеса, а я не могу вспомнить, кого же я в ней играю.
А еще раньше я спросила его, зачем он коллекционирует бабочек.
К. Это дает возможность встречаться с более приличными людьми.
М. Но не может же человек только из-за этого заниматься
коллекционированием.
К. У меня был учитель. Я был совсем мальчишкой. Он показал мне, как надо.
Сам не очень-то много про это знал. По-старому их накалывал. (Речь идет о том,
под каким углом располагать крылья. Современный способ требует, чтобы угол был
прямой.) И еще - дядюшка. Он интересовался природой. Всегда мне помогал.
М. Он, видно, был очень хороший.
К. Люди, которые интересуются природой, всегда хорошие. Возьмите нашу
секцию жесткокрылых. Это энтомологическая секция Общества естественной истории в
нашем городе. Они относятся к человеку так, как он того заслуживает. Не смотрят
на вас сверху вниз. Ничего такого и в помине нет.
М. И среди них - не все хорошие. (Но до него не дошло!)
[201]
К. Вы имеете в виду снобов. Но большинство - хорошие. Поприличнее тех, с
которыми приходится... то есть приходилось... обычно иметь дело. Я, конечно, про
себя говорю.
М. А ваши друзья не смеялись над вами? Не считали, что это детское занятие?
К. У меня не было друзей. Просто сослуживцы. (Потом он признал, что над ним
глупо подшучивали.)
М. Что же это были за шутки?
К. Просто - глупые шутки.
Я не стала продолжать. Хотя иногда испытываю непреодолимое желание
докопаться до самой глубины, извлечь на свет Божий то, о чем он не желает
говорить. Но это дурно. Можно подумать, что меня заботит он и его жалкая,
промозглая, никчемушная жизнь.
Описания. Какая пропасть между мыслью и словом. Например, как Калибан сидит
- очень напряженно и слегка пригнувшись. Почему так? От смущения? Или он всегда
готов к прыжку, если я вдруг брошусь бежать? Я могу это нарисовать. Могу
нарисовать его лицо, выражение глаз, рта. Но слова... Их столько раз
использовали для описания других людей, других предметов, что они словно
стерлись от употребления. Я пишу: "Он улыбнулся". Что это означает? Словно
детсадовский плакатик: репка с улыбкой-полумесяцем посередине. А вот если бы я
нарисовала эту улыбку...
Слова так невыразительны, неточны, так ужасно примитивны в сравнении с
рисунком, живописью, скульптурой. "Я сидела на кровати, а он - у двери, и мы
беседовали, и я пыталась уговорить его использовать деньги для самообразования,
и он сказал, что согласен,
[202]
но я не была убеждена, что это действительно так". Словно жалкая пачкотня на
чистом листе.
Словно пытаешься рисовать тупым карандашом. Все это - мои собственные
соображения. Мне нужен Ч.В. Он назвал бы мне десяток книг, в которых все это
сказано гораздо лучше.
Ненавижу невежество! Невежество Калибана, собственное невежество,
невежество всего мира! О, я могла бы учиться без конца. До слез хочется -
учиться, учиться, учиться, учиться.
Кляп во рту и связанные руки.
Уложу дневник спать, он живет у меня под матрасом. И стану молиться Богу,
пусть даст мне возможность учиться.
22 октября
Сегодня - две недели. Отмечаю дни на раме ширмы, словно Робинзон Крузо.
Подавлена. Не сплю. Я должна, должна, должна бежать.
Стала очень бледной. Все время чувствую себя больной и слабой.
Эта ужасная тишина.
Он совершенно лишен чувства сострадания. Безжалостен. Непонятен. Чего он
хочет? Что должно произойти?
Ведь он видит, что я заболеваю.
Сегодня вечером сказала ему, что мне необходим дневной свет. Сказала,
посмотрите на меня! Видите, какая я бледная?
- Завтра, завтра. - Он никогда не отказывает сразу.
[203]
Сегодня я подумала, что он может продержать меня здесь всю жизнь. Это будет
не очень долго, я скоро умру. Абсурд, дьявольщина какая-то, но бежать отсюда
невозможно. Я опять пыталась обнаружить плохо пригнанные плиты. Я могла бы
сделать подкоп рядом с дверью или прорыть туннель прямо наружу. Но тогда он
должен быть длиною метров пять. Столько земли! Оказаться под землей, как в
ловушке! Не могу. Лучше умереть. Так что нужно сделать подкоп рядом с дверью. Но
для этого мне нужно время. Я должна быть уверена, что он не появится по крайней
мере часов шесть. Три часа - на туннель, два - чтобы выломать наружную дверь. Я
чувствую, это мой единственный шанс, я не должна его потерять, не должна
спешить, чтобы не провалить все дело из-за плохой подготовки.
Не могу спать.
Надо что-то делать.
Напишу о том, как в первый раз встретилась с Ч.В. Это было как-то в субботу
утром, в магазине. Кэролайн сказала: "О, это Миранда. Моя племянница". И
отвратительнейшим образом продолжала рассказывать ему обо мне, я прямо не знала,
куда глаза девать, хоть давно уже хотела с ним познакомиться. Кэролайн много
рассказывала мне о нем.
Мне сразу понравилось, как он ведет себя с Кэролайн, холодновато, не
скрывая, что ему скучно. Не стараясь подстроиться к ней, как это обычно бывает.
На обратном пути она говорила о нем не умолкая. Я видела, он ее шокировал, хоть
она и не хотела в этом признаться. Два развода, и кроме того, было совершенно
очевид[204]
но, что он о ней самой не очень высокого мнения. Так что с самого начала мне
захотелось броситься на его защиту.
Потом встретила его в парке. Очень хотела его встретить. И очень стыдно
было, что хотела.
Как он шел. Погруженный в свои мысли. Очень собранный, все движения
удивительно точные. В замечательной старой куртке. Почти ничего не говорил, я
поняла, ему не очень-то хотелось идти с нами (с Кэролайн), но он нагнал нас,
просто шел в ту же сторону, а сзади он не сразу понял, что это мы. И может быть
(все-таки я тщеславна), все началось из-за того, что произошло, когда Кэролайн
снова заговорила в этом дурацком стиле "женщины весьма передовых взглядов". Он
посмотрел на меня, я - на него. Я поняла, что он раздражен, а он понял, что мне
стыдно. И он пошел с нами в Кенвуд*. а Кэролайн продолжала разглагольствовать.
До тех пор пока не произнесла, остановившись перед Рембрандтом: "Вам не кажется,
что ему становится чуть-чуть скучновато писать где-то посередине работы?
Понимаете, что я хочу сказать? Мне никогда не удается почувствовать то, что я
должна была бы почувствовать, глядя на его полотна
...Закладка в соц.сетях
