Жанр: Драма
Коллекционер
... мною костер можно было разжигать.
Ну, потом мы ели холодного цыпленка и всякие закуски; я открыл шампанское,
оно оказалось очень приятным, я не ожидал. Жаль, что купил только одну бутылку,
оно вроде было очень легким, казалось, от него не пьянеешь. Хотя мы очень много
смеялись; она острила, притворялась, что разговаривает с гостями и всякое такое,
а ведь никого не было.
После ужина мы вместе пошли на кухню, приготовить кофе (я, конечно, не
переставал зорко за ней следить), и отнесли его в залу, и она опять включила
проигрыватель, на этот раз джазовую пластинку, я их ей еще когда купил. Мы
сидели рядом на диване.
Потом стали играть в шарады, она изображала разные вещи, части слов и целые
слова, и я должен был отгадывать, что это такое. Только у меня не получалось,
изображать не мог, и отгадывать тоже. Помню, она загадала слово "бабочка",
показывала снова и снова, а я никак не мог догадаться. Я сказал, это самолет,
потом всяких птиц называл, какие могли в голову прийти, и в конце концов она
бросилась в кресло и сказала, что я совершенно безнадежен. Потом начались танцы.
Она пыталась научить меня под джаз танцевать и самбу, но ведь я тогда должен был
прикасаться к ней и оконфузился, никак не мог попасть в такт. Она, наверное, и
вправду решила, что я тупица.
Ну, еще ей понадобилось выйти на минутку. Ко[114]
нечно, мне это не очень-то было по душе, но не мог же я отправить ее вниз.
Пришлось позволить ей пойти наверх, в ванную, и я остался на площадке и следил,
чтоб она там никаких хитростей не устроила со светом, окно-то я не забрал
досками, промашку дал. Окно было высоко, я знал, вылезти она так, чтоб я не
услышал, не может, да и падать было бы с большой высоты. Во всяком случае, она
вышла и сразу меня увидела.
- Так и не научились мне доверять? - резко так сказала.
Да нет, я не поэтому, говорю.
Пошли обратно в залу.
- Почему же?
Если вы сейчас устроите побег, вы все-таки сможете обвинить меня в том, что
я вас держал в заточении. А если я сам вас отвезу домой, значит, я сам вас
отпустил. Понимаю, это глупо, говорю. Ну конечно, я притворялся. Только ведь
ситуация была очень трудная.
Ну, она посмотрела на меня, потом говорит:
- Давайте потолкуем. Садитесь здесь, рядом.
Ну, я подошел к ней, сел.
- Что вы собираетесь делать, когда меня здесь не будет?
Не хочу об этом думать.
- Захотите ли вы видеться со мной?
Конечно, что за вопрос.
- Вы определенно решили переехать в Лондон?
Мы с вами сделаем так, что вы станете по-настоящему современным человеком,
с которым всем интересно будет познакомиться.
Вы станете стыдиться меня перед вашими друзьями.
[115]
Все это было нереально. Я понимал, что она притворяется, так же как я.
Голова у меня гудела. Все шло не так.
- У меня множество друзей. Знаете почему? Потому что я никого из них не
стыжусь. Среди них - самые разные люди, и вы далеко не самый странный. Есть,
например, один, человек совершенно аморальный, но прекрасный художник, за это
ему можно все простить. И он не чувствует себя ущемленным. И вы не должны. Не
должны себя стесняться. Это нетрудно, если только захотеть. Я помогу вам.
Казалось, наступил тот самый момент. Во всяком случае, сил моих не было
больше все это терпеть.
Прошу вас, выходите за меня замуж, говорю. Кольцо лежало у меня в кармане,
наготове.
Наступила тишина.
Все, что у меня есть, - ваше, говорю.
- Замуж выходят по любви, - отвечает.
Я ведь ничего не прошу. Я не прошу ничего такого, чего вам не хочется
делать. Вы можете поступать, как вам нравится, изучать искусство и всякое такое.
Я ничего не стану требовать от вас, только носите мою фамилию и живите в моем
доме.
Она сидела уставившись на ковер.
У вас будет отдельная спальня, и вы сможете запирать на ночь дверь.
- Но ведь это ужасно! Это бесчеловечно! Мы же не понимаем друг друга и
никогда не поймем. И сердца наши воспринимают мир совсем по-разному.
Мне кажется, вы просто забываете, что и у меня есть сердце.
- Видите ли, для меня мир не делится на то, что
[116]
прилично и что неприлично. Для меня главное в жизни - красота. Я воспринимаю
жизненные явления не как хорошие или плохие, а как прекрасные или уродливые.
Понимаете, мне многое из того, что вы считаете хорошим, приличным,
представляется уродливым, а многое такое, что вы считаете непристойным, мне
кажется прекрасным.
Это все слова, говорю, просто вы играете словами. Она не ответила, только
посмотрела на меня пристально, улыбнулась, встала и отошла к камину. Стоит у
огня, такая красивая, но совсем чужая. Надменная.
Я думаю, вы просто влюблены в этого Пирса Брафтона, говорю. Мне хотелось
чем-нибудь ее поразить. Она и правда очень удивилась.
- Откуда вы о нем знаете?
Ну, я сказал, мол, про это было в газетах. Писали, что вы с ним
неофициально помолвлены.
Только я сразу понял, что ничего подобного. Она рассмеялась:
- Вот уж за кого ни за что бы не вышла. Скорее уж за вас.
Тогда почему не за меня?
- Потому что я не могу выйти замуж за человека, который мне не близок ни в
чем. Понимаете, я должна чувствовать, что могу принадлежать ему целиком, так же,
как и он мне. Умом, сердцем, телом.
Я весь принадлежу вам.
- Да нет же! Близость должна быть обоюдной. Оба отдают себя и оба принимают
этот дар. Вы не можете принадлежать мне, потому что я не могу принять вас. И не
могу ничего дать вам взамен.
Мне ведь не много нужно.
[117]
- Я знаю. Вам нужно лишь то, что я отдаю независимо от воли и желания. То,
как я выгляжу, как говорю, как двигаюсь. Только ведь это - не вся я. Я ведь могу
еще дарить и дарить. Но не вам, потому что я не люблю вас.
Я говорю, тогда это все меняет, верно? И встал. В голове у меня стучало.
Конечно, она сразу же поняла, я по выражению ее лица увидел, но сделала вид, что
не понимает.
- Что вы хотите сказать?
Вы сами знаете что.
- Хорошо. Я выйду за вас замуж. Когда захотите.
Ха-ха.
- Разве вы не этого хотели?
Думаете, я не знаю, что вам даже не нужны будут свидетели и всякое такое?
- И что же?
Да я не верю вам ни на грош.
Меня прямо затошнило от ее взгляда. Ну, вроде я и не человек, а так,
непонятное что-то. С другой планеты. Не издевается, а с интересом так смотрит.
Думаете, я не вижу, как вы тут мягко стелете, да потом-то что? - говорю.
Она только сказала: "Фердинанд", умоляюще так. Еще одна из ее штучек.
И нечего меня Фердинандом звать, говорю.
- Вы же дали слово. Вы же не можете его нарушить.
Я могу сделать все, что пожелаю.
- Но я же не знаю, чего вы от меня хотите. Как смогу я доказать, что я вам
друг, если вы не даете мне возможности это сделать?
[118]
Заткнитесь вы, говорю.
И тут вдруг она взялась действовать. Я знал, что-то случится, был к этому
готов, только вот к чему я не был готов, что автомобиль в это время по дороге
пойдет. Приблизился к самому дому, и в этот самый момент она протянула к огню
ногу, вроде погреть, и вдруг выбросила на ковер из камина горящую головешку,
закричала и бросилась к окну, а когда увидела, что ставни на засов заперты, к
двери. Но я ее успел сзади схватить. Хлороформ-то я не успел из ящика достать,
тут важнее было действовать быстро. Держу ее, а она бьется, царапается, прямо
как когтями рвет, и кричит не переставая. Только у меня настроение быть добрым
да мягким прошло, я ей дал по рукам как следует и рот ладонью зажал. Она
попыталась из-под ладони вывернуться, и кусалась, и лягалась, но я уже
запаниковал. Обхватил ее и подтащил к шкафу, где в ящике тампон с хлороформом
был приготовлен. Она сразу поняла, попыталась вывернуться, головой мотала из
стороны в сторону, но я достал тампон и со всей силы прижал ей к лицу. Ну и
конечно, прислушивался все время, может, стучит кто. И за головешкой следил. Она
все горела, и комната была вся в дыму. Ну, как только ее сморило, я ее на пол
опустил и пошел огонь заливать. Вылил на головешку воду из вазы с цветами. Надо
было действовать быстро, решил, снесу ее вниз, пока время есть, снес, положил на
кровать, и снова наверх, проверить, погас огонь или нет, и убедиться, что вокруг
никого.
Открыл наружную дверь как ни в чем не бывало, вокруг никого, так что все
было о'кей.
Ну, пошел снова вниз.
[119]
Она все еще не пришла в себя, лежала, как я ее положил. Ну и вид был у нее,
платье съехало все на одну сторону. Не могу объяснить, только я почему-то весь
взволновался, мысли всякие в голову полезли, смотрю на нее, она лежит на
кровати, бесчувственная, без сознания. Такое чувство было, что вот доказал ей,
кто здесь настоящий хозяин. Платье у нее съехало с плеча, и один чулок до самого
верха был виден. Не знаю даже, почему я вспомнил, только я вспомнил один
американский фильм (а может, это в каком журнале было), там человек один привел
девчонку пьяную к себе на квартиру, раздел ее и уложил в постель, ничего
непристойного, только в постель уложил и ничего такого не сделал, а она утром
проснулась в его пижаме.
Ну, я тоже так сделал. Снял с нее платье и чулки, но некоторые предметы на
ней оставил, ну там лифчик и еще кое-что, чтоб уж не до самого конца. Ну, она
была как картинка, лежала на покрывале почти без ничего, вроде на пляже в
бикини; тетушка Энни говорила, теперешние женщины одни тесемки вместо белья
носят (от этого и раком в большинстве болеют).
Вот я и дождался, наконец-то мне представился шанс. Взял свой фотоаппарат и
сделал несколько снимков; я бы и еще всякие сделал, только она зашевелилась, и
пришлось упаковаться и давай бог ноги.
Сразу проявил и отпечатал. Очень прилично получилось. Не художественная
фотография, зато интересно.
Так в ту ночь и не заснул, в таком был состоянии. Временами даже думал,
спущусь к ней, дам наркоз и еще другие сделаю снимки, вот до чего дошел. На са[120]
мом-то деле я совсем не такой, только в тот вечер на меня такое нашло из-за
всего, что случилось, и от нервного напряжения. Еще на меня шампанское плохо
подействовало. И все, что она наговорила. Это была, как говорится, кульминация
всех обстоятельств.
Потом еще много чего было, только уже ничто не могло идти так, как раньше.
Как-то так стало ясно, что мы никогда не сможем приблизиться друг к другу, она
никогда не сможет меня понять, и я думаю, она тоже сказала бы, что я не могу или
не хочу понять ее.
Ну а если про то, что я с ней сделал, ну, в смысле, что ее раздел, я когда
потом думал про это, то ведь не так уж плохо я поступил; не всякий бы смог, как
я, держать свои чувства под контролем, пофотографировать - и все; так что это
даже говорит в мою пользу.
Думал, думал, что дальше делать, решил, лучше всего письмо написать. И
написал вот что:
"Я сожалею о том, что случилось вчера вечером, смею думать. Вы считаете,
что никогда не сможете меня простить.
Я действительно говорил, что не применю силу, если Вы меня не вынудите к
этому. Думаю, Вы согласитесь, что своим поведением Вы вынудили меня к этому.
Пожалуйста, поймите, что я сделал только самое необходимое. Я снял с вас
платье, т.к. боялся, что вам будет опять нехорошо.
Я выказал вам всевозможное почтение, какое в подобных обстоятельствах было
возможно. Пожалуйста, отдайте мне должное в том, что я при этом не зашел
настолько далеко, насколько могли
[121]
бы другие.
Я ничего больше не скажу вам. Только что вы должны пробыть здесь еще
некоторое время.
Искренне Ваш и т.д.".
Письмо получилось без обращения. Я никакого обращения не мог придумать, не
решился написать: "Дорогая Миранда", это могло показаться слишком фамильярным.
Ну, я спустился вниз, отнес ей завтрак. Все так и вышло, как я думал. Она
сидела в кресле и пристально так на меня поглядела. Я говорю, доброе утро, она
не отвечает. Спрашиваю о чем-то, ну, вроде вам хрустящие хлебцы принести или
кукурузные хлопья? - молчит и смотрит. Так что я оставил ей завтрак вместе с
письмом на подносе и вышел в наружный подвал; подождал там, а когда снова вошел,
вижу, она так ни к чему и не притронулась, письмо не вскрыто и она по-прежнему
сидит молча и смотрит на меня. Я знал, что нет смысла с ней заговаривать, она
затаила на меня на веки вечные, это уж точно.
И так тянулось несколько дней. Насколько я знаю, она только воду пила, и то
совсем немного. Ежедневно, по меньшей мере раз в день, когда еду приносил, а она
есть отказывалась, я пытался ее уговорить. Снова принес ей письмо, и она, видно,
его все-таки прочла, по крайней мере разорвала, так что хотя бы в руках его
подержала. Я все перепробовал: ласково с ней говорил, притворялся сердитым,
огорченным, просил, умолял - все напрасно. Чаще всего она сидела ко мне спиной,
вроде и не слышит. Я ей чего только не приносил, и шоколад не наш, заграничный,
и икру, самые лучшие про[122]
дукты, какие только можно за деньги достать (в Луисе), но она ни к чему не
прикасалась.
Я уже начал по-настоящему беспокоиться. Но тут как-то утром, когда я
пришел, она стояла у кровати ко мне спиной, однако, как только я вошел,
обернулась и сказала "доброе утро". Только тон был какой-то странный. Злобный.
Доброе утро, говорю. Как приятно снова слышать ваш голосок.
- Приятно? Сейчас станет неприятно. Лучше бы вам никогда его не слышать.
Это еще как посмотреть, отвечаю.
- Я убью вас. Я поняла, вам безразлично, что я могу тут умереть от
истощения. Может быть, вы именно этого и хотите. С вас станется.
Я, как видно, ни разу за последние дни не приносил вам никакой еды?
Ну, на это ей нечего было сказать, она только стояла и смотрела на меня в
этом своем обычном стиле.
- Учтите, теперь вы держите в тюрьме не меня. Вы держите в тюрьме свою
смерть.
Ну, вы все-таки позавтракайте, говорю.
С этого дня она стала есть нормально, только все теперь шло не так, как
раньше. Она почти все время молчала, и если и говорила, то всегда очень резко,
саркастично, такая стала раздражительная, так что и думать нечего было с ней
посидеть. Случайно задержусь на минуту дольше, чем надо, она прямо как выплюнет:
"Уходите". Как-то, вскоре после этого разговора про смерть, принес ей
поджаренные хлебцы с печеными бобами, очень здорово они в тот раз получились, а
она как швырнет их в меня. Ну, мне очень хотелось врезать ей
[123]
по уху. Я уже по горло сыт был всем этим и смысла уже не видел в этой истории.
Я-то ведь все для нее старался, и так, и этак, а она затаила на меня с того
вечера. Мы вроде как зашли в тупик.
Ну, а потом как-то она вдруг меня о чем-то попросила. Я уже привык после
ужина сразу уходить поскорей, пока она на меня не закричала, а тут она говорит,
мол, задержитесь на минутку.
- Мне нужно принять ванну.
Сегодня это неудобно, говорю. Не готов был к этому.
- А завтра?
Почему бы и нет? Под честное слово.
- Я, конечно, дам вам честное слово. - И так она это сказала отвратительно,
жестко так. Ну, я-то знал, чего стоит это ее честное слово.
- И мне надо походить в наружном подвале. - И рывком руки сложенные подает,
я их, конечно, связал. Первый раз за много дней до нее дотронулся. Ну, как
всегда, я сел на ступеньки у двери в сад, а она начала ходить взад-вперед по
подвалу, такая у нее была странная манера - ходить взад-вперед. Было очень
ветрено, даже внизу, в подвале, было слышно, как завывает в саду ветер, а здесь
только ее шаги по каменным плитам и ветер там, наверху. Она долго ходила молча,
только я знал, сам не знаю почему, что заговорит.
- Наслаждаетесь жизнью? - вдруг спрашивает. Не очень, осторожно так
отвечаю. Она еще походила, взад-вперед, взад-вперед. Потом стала напевать что-то
про себя.
Милый мотивчик, говорю.
- Вам нравится? - спрашивает.
[124]
Да.
- Тогда мне - нет.
Еще походила. Потом говорит:
- Расскажите что-нибудь.
Про что?
- Про бабочек.
Что - про бабочек.
- Зачем вы их коллекционируете? Где находите. Ну же. Рассказывайте.
Ну, это может показаться странным, только я начал рассказывать, и как
только замолчу, она опять: "Ну же, продолжайте". Я, наверно, целых полчаса
говорил, а она все ходила. Потом остановилась и говорит, хватит, мол,
достаточно. Она пошла в свою комнату, я развязал ей руки, и она сразу села на
кровать, ко мне спиной. Я спросил, может, она чаю хочет, она не ответила, и тут
я понял, что она плачет. Ну, это было ужасно, я не мог этого выдержать, со мной
всегда что-то такое делалось, когда она плакала. Подошел к ней и говорю,
скажите, что вам нужно, я все, что хотите, вам куплю. Ну, тут она повернулась,
резко так, плачет, но глаза прямо сверкают, встала и двинулась на меня и
повторяет: "Вон отсюда, вон!" Ужасно. Прямо как сумасшедшая.
На другой день она была какая-то притихшая. И молчала. Ни слова. Я забрал
окно в ванной досками и все приготовил, и она, конечно, дала мне понять, что
готова идти наверх, после того как походила по наружному подвалу (на этот раз
молча). Ну, я рот ей заклеил, руки связал и отвел наверх, и она приняла ванну и
вышла и сразу подошла и руки протянула, чтоб я связал и пластырь наклеил.
Из кухни я всегда первым выходил, а рукой ее за
[125]
плечи придерживал, на всякий пожарный, но там снаружи ступенька была, я даже
как-то сам оступился и упал, может, из-за этого, когда она упала, я ничего
такого не подумал, и понятно было, что щетки, расчески, разные там бутылочки и
всякое такое - она их несла в полотенце (руки-то я ей теперь связывал впереди,
не за спиной, и она все эти вещички к груди прижимала) - в самом деле выпали у
нее из рук и с грохотом покатились по дорожке. Она поднялась вроде бы взаправду,
наклонилась и коленки трет, ну а я как дурак на камнях ползаю, всю ее дребедень
подбираю. Конечно, я ее за халат держал, руку не отпускал, но глаза отвел, и это
была ужасная ошибка.
В следующий момент я что почувствовал - почувствовал страшный удар в висок.
Ну, к счастью, в висок этот удар не попал, попал в плечо, даже не в плечо, а в
воротник пальто со всей силы пришелся. Во всяком случае, я упал на бок, хотел
уйти от второго удара. Конечно, равновесие потерял и за руки ее схватить не мог,
но за халат держал крепко. Вижу, она в руках что-то такое держит, и узнал старый
топор, он у меня для всяких мелких дел в саду и во дворе, я как раз в то утро
ветку обрубал на яблоне, ее ветром в ту ночь сломало. Ну, меня в один момент
озарило, понял, где я наконец маху дал. Оставил топор у кухни, на подоконнике, и
она его углядела. Вот так, раз промахнешься, тут тебе и конец.
На какой-то момент я оказался в ее власти, чудо еще, что она меня не
пришила. Снова ударила: я еле успел руку поднять, только хотел прикрыться, как
почувствовал ужасный удар, в голове прямо зазвенело, и мне показалось, что
хлынула кровь. Не знаю, как мне удалось, просто, наверно, инстинкт какой-то был,
я извер[126]
нулся и ударил ногами, и она упала, прямо чуть не на меня, и я услышал, как
топор звякнул о камень.
Я дотянулся до топора и выдернул его у нее из рук и отшвырнул подальше на
газон, а потом схватил ее за руки, чтоб она пластырь со рта не сорвала, ей-то
только этого и надо было. Ну, пришлось опять с ней бороться, только недолго,
она, видно, поняла, что смысла нет, был у нее шанс, да она его упустила, и
прекратила борьбу, и я втащил ее в дверь и вниз, в подвал. Грубо с ней обошелся,
я ведь плохо себя чувствовал и кровь текла по лицу. Втолкнул ее в комнату, но
прежде, чем дверь закрыл и засовы задвинул, она на меня странно так взглянула. Я
не стал ей руки развязывать и пластырь снимать, не хотел. Подумал, пусть
потерпит, это будет ей хороший урок.
Ну, пошел наверх, промыл рану. Чуть без сознания не грохнулся, когда в
зеркале себя увидел, все лицо было в крови. Ну, все-таки мне здорово повезло,
топор был не больно острый, он только скользнул по коже, и рана страшная была
только на вид, края рваные, но совсем не глубокая. Прижал к ране полотняную
тряпочку и долго сидел так. Ну, я в тот вечер прямо сам себе удивлялся: я и не
думал никогда, что так спокойно вид крови могу переносить.
Чего говорить, конечно, я из-за всего этого огорчился. И если бы не
чувствовал себя немножко ослабевшим после всего, не знаю, что бы я с ней сделал.
Просто это была чуть не последняя капля, которая переполнила чашу, как
говорится, и мне всякие такие мысли стали в голову приходить. Не знаю, что бы я
с ней сделал, если б она так же себя и дальше вела. Ну, теперь-то уж чего об
этом говорить.
[127]
На следующее утро голова у меня все еще болела, и, когда я пошел вниз, я
решил, покажу ей, где раки зимуют, если она опять будет фордыбачить. Ну, когда я
вошел, я чуть не помер от удивления, потому что она что сделала, она сразу
встала и спрашивает, как, мол, голова. Ну, я сразу понял по ее тону, она
старается вести себя по-другому. По-доброму.
К счастью, пока не помер, говорю.
Она была очень бледная. И серьезная такая. Руки мне протянула. Пластырь-то
она отклеила, но, видно, всю ночь провела со связанными руками, шнур был тугой.
(И не раздевалась, в халате была, как вчера.) Я развязал ей руки.
- Дайте я посмотрю, как ваша рана.
Я сделал шаг назад. Она меня здорово напугала.
- У меня же нет ничего в руках. Вы промыли рану?
Да.
- Продезинфицировали?
Все нормально.
Ну, тут она пошла и взяла с полки пузырек с Деттолом* смочила вату и
вернулась.
Ну а теперь вы что задумали? - говорю.
- Хочу смазать. Сядьте. Ну сядьте же.
Как-то так она говорила, я сразу понял, что у нее ничего дурного на уме.
Странно, только иногда сразу было видно, что она не врет, не умеет.
Она сняла с раны повязку, сначала пластырь, потом бинт, очень осторожно, я
почувствовал, как у нее дрогнули руки, когда она все это увидела, не очень-то
это
----------------------------------------
* Деттол - фирменное название дезинфицирующего средства компании "Рэкитт
энд Коулмэн".
[128]
было приятно видеть, но промыла все так осторожно, не больно совсем, и снова
наложила повязку.
Премного благодарен, говорю.
- Мне очень жаль, что так случилось. Что я так поступила... И я хочу
поблагодарить вас за то, что вы не постарались отплатить мне... Вы были бы
вправе это сделать.
Не так-то легко было удержаться, так вы себя повели.
- Я не хочу об этом говорить. Просто прощу меня извинить.
Я принимаю ваши извинения.
- Благодарю вас.
Все это было сказано как-то официально, она отвернулась и принялась за свой
завтрак, а я остался ждать в наружном подвале. Когда я постучался в дверь, чтоб
узнать, можно ли забрать поднос с посудой, она уже переоделась и кровать была
застелена как следует; я спросил, может, ей чего надо, она сказала "нет". Только
добавила, что мне нужно для себя купить трикрезоловую мазь, и отдала мне поднос,
и губы у нее как-то дрогнули, то ли улыбнулась, то ли - нет. Ну конечно, ничего
особенного, но все опять здорово изменилось. Я даже подумал про голову, что,
мол, стоило того. И был по-настоящему счастлив. В то утро мне показалось, что
вроде снова солнце светит.
Два или три дня прошло, а все было как-то ни то ни се. Она почти не
разговаривала со мной, но не злилась и вовсе не старалась меня оборвать. А потом
как-то после завтрака пригласила меня посидеть, как раньше, мол,
[129]
она нарисует мой портрет. Ну, я так понял, его только предлог был, чтоб
поговорить.
- Я хочу, чтобы вы мне помогли, - говорит.
Ну-ну, говорю, дальше что?
- У меня есть одна подруга, а у нее - молодой человек, который в нее
влюблен.
Ну, дальше, говорю. Потому что она тут остановилась. Думаю, чтоб
посмотреть, попадусь я на эту удочку или нет.
- Он так ее любит, что решил ее похитить. И теперь она его пленница. Какое
совпадение.
- Не правда ли? Ну, естественно, она хочет вырваться на свободу, но не
хочет причинить ему никакого вреда. И просто не знает, как ей следует поступить.
Что бы вы ей посоветовали?
Иметь терпение, отвечаю.
- Что должно случиться, прежде чем этот человек отпустит ее на свободу?
Всякое может случиться.
- Ну хорошо. Оставим эту игру. Скажите мне, что я должна сделать, чтобы вы
меня отпустили?
Я не мог ей ответить, я подумал, если скажу ей:
"Останьтесь со мной навсегда", мы просто вернемся к тому, с чего все
началось.
- Мы не можем стать мужем и женой. Вы мне не доверяете.
Пока нет.
- А если я соглашусь просто так? - Она перестала рисовать. Я не хотел
отвечать на это.
- Так что же?
Я не думал, что вы тоже из таких.
[130]
- Но я же просто хочу выяснить, какую вы требуйте плату.
Ну прямо как новую стиральную машину покупает, выясняет все "за" и
"против".
Вы знаете, чего я требую.
- Но ведь именно этого-то я и не знаю! Да знаете вы все прекрасно.
- О Господи. Послушайте. Ну отвечайте просто "да" или "нет". Вы хотите,
чтобы я отдалась вам? Когда мы в таких отношениях - нет.
- В каких мы таких отношениях? Я думал, это вы у нас самая умная. Она
вздохнула, глубоко так. А мне нравилось ее дразнить.
- Вам кажется, я только ищу способа, как бы сбежать? Что бы я ни сделала,
будет только ради этой цели? В этом все дело?
Я сказал "да".
- А если бы вы чувствовали, что я поступаю так из-за чего-то другого?
Потому что вы мне нравитесь? Или потому, что мне этого хочется? Тогда бы вы
этого хотели?
То, о чем вы говорите, я могу купить в Лондоне сколько угодно и когда
угодно, лишь бы деньги были.
Это заставило ее замолчать. Она снова принялась рисовать. Потом говорит:
- Вы меня здесь держите вовсе не потому, что Я кажусь вам привлекательной.
Как женщина.
Я нахожу вас очень привлекательной. Самой привлекательной из всех.
- Вы - как китайская шкатулка. Вынимаешь одну коробочку, а в ней другая. И
так без конца.
[131]
И продолжала рисовать. Больше мы не говорили. Я попытался было, только она
сказала, это портит позу. И я замолчал.
Я знаю, что многие могут подумать: многие могут подумать, что я вел себя
странно. Я знаю, многие мужчины только и думали бы, как воспользоваться
ситуацией, и возможность была, и не один раз. И я мог бы воспользоваться этим
своим тампоном. Усыпил бы и сделал все, что хотел, но я не из таких, вот уж
точно, что не из таких. С ней было как, с ней было вроде как с гусеницей,
которую до окукливания надо выкармливать три месяца, а ты пытаешься за три дня
успеть. Я знал, ничего хорошего
...Закладка в соц.сетях
