Жанр: Драма
Зимой в афганистане
...он говорил: о, Деревня! о, в Деревне! это рай, и все
такое. В Деревне, сказала она.
Возле старой березовой рощи стояла Деревня. Сначала они увидели эти длинные
толстые березы, а когда въехали на пригорок, - Деревню.
Деревня цвела. Цвели корявые вишни, цвели яблони, кусты сирени. Вокруг изб и на
огородах тускло желтели вонючие венчики черной белены, пушились яичные одуваны,
розовел лабазник, золотилась пирамидальная льнянка. В крапиве висели пурпурные
чашки окопника, и первоцветы вытягивали свои бледные губы. Возле замшелого
трухлявого колодца цвел развесистый куст боярышника. Трещали скворцы и дрозды,
щелкали, звякали, свистели, прыгая с ветки на ветку и соря белыми лепестками, серые
лесные птицы. На бревнах изб с пустыми окнами зеленели мхи. На крышах,
прогнувшихся, сползших набекрень, росли тонкие осины, березы и ромашки. Пахло
цветами, зеленью, гнилью и плесенью.
- А я обжил баню. Вон на отшибе. Это моя хижина. - Он пытливо посмотрел на нее.
- Хорошо?
- Здесь? - растерянно спросила она и оглянулась. - Да. Только...
- Что?
- Только как-то... непривычно просто. Это из колодца так пахнет?
- Да. Я беру воду из ручья. В роще ручей.
Они прошли по короткой деревенской улице мимо серых истерзанных изб, мимо
огородов и садов с торчащими кое-где из зеленых лохм ветхими плетнями.
Над дверью бани-хижины висела коряга.
- Это Охраняющий, - сказал он, и тогда девушка разглядела кривой рот, редкие
толстые волосины и пустой глаз во лбу.
Скрипнула дверь, и они вошли в хижину. Привыкнув к сумраку, девушка увидела
печь, железную кровать с рваным матрацем, набитым соломой, стол, застекленное оконце
и полку под потолком, - там круглились свечи, лежали спички, пачка соли, стоял чайник,
кружка с ложкой, котелок. Пахло плесенью и давним дымом.
- Так странно, - пробормотала она.
- Обед будем готовить на улице, - сказал он, снимая с полки котелок и чайник.
Он отправился на ручей. Девушка села на лежак и сразу почувствовала себя разбитой
и уставшей. Есть не хотелось, хотелось лечь и вытянуть отяжелевшие зудящие ноги... Она
прилегла и задремала.
Когда она вышла на улицу, он уже разводил костер. Он чиркнул спичкой и зажег
растопку, пламя всосалось в сухие дровины и вырвалось миг спустя вверх, и забило в дно
чайника и котелка с водой.
- Ты и зимой здесь бываешь? - спросила она, опускаясь на корточки перед костром.
Он кивнул.
- Странно здесь, - сказала она. - Хорошо, но как-то странно. Как ты нашел все
это?
- За грибами как-то поехал и набрел на пруды. Карасей, подумал, небось... Еще раз
приехал со снастями. Действительно - карасей!.. И - вот.
- Но как же ты ружье посеял. Плохо без ружья. Волки всякие. И люди могут... Какойнибудь
беглый. А? Здесь часто бывают люди?
- Нет, болото отпугивает. Но иногда грибника можно... Ну и зимой охотники бегают
на лыжах за зайцами.
- Зимой - у-у как, да? Здорово, да? Метель, волки, а ты печку топишь.
Вода в котелке забурлила. Он хотел засыпать крупу, но девушка попросила: дай я все
сделаю, - и он отдал ей соль, ложку, прикрученную к пруту проволокой, крупу в
мешочке и банку тушенки. Она сыпанула в кипяток три горсти крупы и щепоть соли и,
отворачивая от жаркого костра лицо, принялась помешивать варево ложкой на пруте. Он
сидел напротив, глядел в огонь и думал: вот через три дня, вот на два года. Ну ладно, это
не двадцать пять лет. И не война. Это ерунда - два года.
Крупа разбухла и стала белой. Девушка вытряхнула из банки в котелок тушенку и
перемешала розовые куски с кашей. Она сняла котелок и чайник с жерди, в чайник
насыпала заварки. Утерев красное мокрое лицо, она взглянула на него: ловко я все делаю,
правда?
Они обедали в хижине перед оконцем. Они молча ели дымящуюся кашу с черным
мягким хлебом и смотрели в оконце. Потом пили чай. Девушка думала: неужели где-то
есть город? неужели только сегодня они выехали из города?
С улицы донесся резкий и сухой злобный вскрик, девушка поперхнулась и
закашлялась, и тревожно посмотрела на хозяина хижины.
- Это сапсан. В роще живет. Редкая птица.
Девушка кивнула. Но страх стоял в ее глазах. Выждав немного, она сказала:
- А все-таки ружье... с ружьем... как же ты так?
Одностволка шестнадцатого калибра лежала под толщей ила на дне одного из семи
Кофейных прудов. Он нехотя ответил:
- Потерял.
- Врешь? - осторожно спросила она.
- Нет.
- Врешь, - сказала она. - Сразу видно. Тебе лучше никогда не врать. Это
сразу всем видно будет.
- Что ты прицепилась к этому ружью?
- Ничего. Просто лучше было бы.
- Не лучше. Я это знаю... Я утопил его.
- Да?
- Что ты так смотришь? Что тут такого? Мое ружье, я купил его и патроны у барыги,
потом взял и утопил.
- Зачем?
- Надоело. Даже палка раз в год стреляет. А уж ружье тем более. Даже когда не
хочешь ни в кого стрелять.
Они помолчали. Девушка вздохнула.
- Жалко? - насмешливо спросил он.
- Ага, - откликнулась она. - Через три дня ты уйдешь в армию, и там тебе дадут
уже не ружье, а гранаты и автомат.
- А, ты вон о чем...
- Я проницательная. Проницательная?
- Проницательная. Ну, дадут, так что ж... Три раза на стрельбище - и все. Знакомый
вернулся из армии, говорит: за два года три раза на стрельбище - и все. По фанерным
людям.
- Но они могут послать... - Девушка запнулась.
- Куда?
- Куда захотят, туда и пошлют служить. Могут отправить... на эту войну. Могут,
Витя?
Он пожал плечами. Налил в кружку чаю, отхлебнул... Он забыл об этой войне. Как-то
совсем забыл. Газеты о ней говорят невнятно, сквозь зубы. Не поймешь, русские то ли
воюют там, то ли деревья сажают и детские сады строят...
Опять крикнула старая птица, и тут же донесся далекий тугой звук. Через мгновение
звук повторился.
- Гроза? - спросил себя неуверенно он, встал из-за стола и вышел на улицу.
Девушка растерянно и радостно улыбнулась и тоже вышла.
Небо над Деревней и рощей было чистое. По листве берез ударял то и дело сильный
ветер. Свежо было.
Солнце стояло уже на западе. Оно косо освещало зеленое поле, крапчатые стволы
берез, гнилые, провалившиеся крыши, черные обрывки плетней и белые сады.
- Вон, - сказал он и ткнул пальцем в небо над рощей.
- Это и есть сапсан?
Над рощей кружила птица с бурыми крыльями и пестрой грудью.
- Слышишь, - сипло сказала она и откашлялась, - как сады запахли?
- К дождю, - ответил он, не глядя на нее. - Надо собираться... Дороги развезет...
"В Индии... эти, тропические ливни... неделями". - Она беспомощно глядела в небо
над рощей, но небо все было чистым.
- Хорошо тебе было? Понравилось? - спросил он.
Она молча кивнула.
- И без ружья не очень страшно? - спросил он, улыбаясь.
Она покачала головой.
- Хочешь, мы вернемся через два года?
- Хочу.
- Надолго.
- Хочу. - Она заставила себя улыбнуться.
- Уходим, - сказал он и вернулся в хижину. Он собрал ложки и кружки, взял
котелок и чайник и пошел на ручей.
Она стояла все на том же месте и глядела, как он идет к березам, как он идет между
берез... Его заслоняли стволы и кусты, и снова он показывался и скрывался... Нужно было
самой помыть посуду, думала она и не двигалась с места, и не окликала его. Он уходил все
дальше, делался все тоньше и призрачней. Солнце светило на березы. Резко чернели на
белых стволах трещины, наросты и крапины. Над рощей кружила старая хищная птица.
Край тучи повис над рощей.
Он выбежал из рощи, заскочил в хижину, оставил там вымытую посуду, вышел, взялся
за руль велосипеда.
- Пошли!
Она покорно пошла за ним. Она хотела сказать: сейчас дождь начнется, давай
останемся и переждем, что родители? ну и что, что родители... пускай родители... я не
хочу думать о родителях. Она молча шла за ним.
Они вышли на деревенскую улицу, сели на велосипеды и поехали.
Дождь побрызгал немного и перестал. Жаль, что в России не бывает этих тропических
ливней, которые льются днями, неделями и месяцами, подумала она.
Она оглянулась, когда поднялись на взгорок.
Тучу сносило на юг. Над рощей и Деревней небо синело. В Деревне белели сады.
Наверное, там опять трещали и цокали серые лесные мелкие птицы, трещали и цокали,
прыгая с ветки на ветку и соря лепестками.
"Н-ская часть провела учения"
1981
Батальоны днем и ночью штурмовали горы Искаполь в провинции Газни. Гаубичные и
реактивные батареи, самолеты и узкие быстрые пятнистые вертолеты обрушивали на горы
тонны металла. В холодном осеннем воздухе пахло порохом, пыль заволакивала солнце и
звезды. Днем прилетали вертолеты за трупами и ранеными. Ночи были безлунные и
звездные. Ночью транспортный самолет кружил высоко над горами и сбрасывал
осветительные бомбы, - они распадались на несколько оранжевых солнц; покачиваясь,
шары медленно опускались, озаряя ущелья, скалы, вершины и степь у подножия гор, где
стоял походный лагерь полка. Пехота шла вверх, били крупнокалиберные пулеметы,
рвались мины, хлопали скорострельные гранатометы. Оранжевые солнца гасли, пехота
залегала. После короткой передышки в степи зычно кричали артиллерийские офицеры и
начиналась артподготовка.
Мятежники крепко сидели в пещерах и гротах. В этих горах у них была крупная база,
ни в воде, ни в пище, ни в медикаментах, ни в боеприпасах недостатка не было, они
дрались дерзко и умело.
Смолкли реактивные установки и гаубицы. Стало слышно, как под звездами тоскливо
и глухо трубят моторы транспортника. Пехотинцы лежали на камнях, утирая потные
грязные лица и прикладываясь заскорузлыми губами к фляжкам. Ждали, когда вверху
зашипят осветительные бомбы.
Было тихо, темно. Пехотинцы отдышались, напились воды, остыли, - была осень,
днем солнце пригревало, а ночью воздух был ледяным, и солдаты быстро высыхали после
атак.
Ждали. Что-то на транспортнике медлили. Пехотинцы начинали привыкать к тишине.
Прошло еще несколько минут, и над их головами зашипело и треснуло - вверху
зажглись осветительные бомбы. Ротный крикнул: рота! вперед! Рота встала и пошла
вверх. Сверху забили из пулемета, красные пули стучали бойко по камням, рикошетили и
уходили вверх и в стороны. Пехотинцы перебегали от скалы к скале, пуская короткие
очереди, лицам было жарко, а в животах стоял холод. Одна из раскаленных струй
врезалась в бегущего человека, он свалился, это был ротный, он вырыгивал кровь и
выгибался, потом замер, он был мертв. Лейтенант принял командование ротой. Атака
возобновилась. Лейтенант вел роту к вершине, где за гребнем сидели мятежники.
Мятежники проигрывали вершину, у них смолк крупнокалиберный пулемет, они стреляли
из ружей и автомата. Бой шел на всем хребте. На соседней горе рвались мины. Рота
подступила вплотную к вершине и забросала гребень гранатами, автомат и ружья
замолчали. Выждав, лейтенант первым кинулся наверх, увлекая за собою солдат. За
валунами была ровная площадка, здесь стоял станковый пулемет, вокруг него лежали
пустые металлические кассеты и четыре тела, изрубленные осколками. Пятый уползал
вниз. Лейтенант нагнал его и пнул ногой, мятежник перевернулся на спину и поднял вверх
разбитые руки. Лейтенант, приказав солдатам оттащить его на площадку, вышел на связь
и доложил комбату о потере и о взятии вершины. Комбат приказал оставить на занятой
высоте несколько пулеметчиков и ударить с севера по соседней вершине. На горе остались
четверо, рота пошла вниз.
Оставшиеся солдаты напились, закурили.
Раненый с измочаленными руками и пробитой ногой скулил. Неподвижно лежали
четыре тела, из них еще высачивалась кровь. Пулеметчики всасывали горький дым. Были
довольны, что их оставили здесь. Может, нынче все кончится, и им не придется больше
лезть на рожон. Утром полк, нагрузившись трофеями, отправится домой, в палаточный
город. Там баня, чистые постели, трехразовая кормежка, письма, каждый вечер фильмы,
получка, в магазине - сигареты с фильтром, апельсиновый джем, печенье, сгущенное
молоко, индийский кофе, виноградный сок; там в библиотеке Таня, хоть она и не смотрит
на солдат, зато можно глядеть на нее, у нее красные губы, полноватые ноги с черными
завитушками волос, крупные выпуклые ягодицы, она потливая, и ее блузка мокра под
мышками и на спине, можно хоть каждый день ходить в библиотеку смотреть и обонять
аромат Таниных духов и пота. А ротный теперь на веки вечные лишен всего этого. Он
мертв? Его ничто не брало, ни пули, ни желтуха, ни тиф. Однажды он спустился вдвоем с
солдатом в кяриз, они прошли с фонариком по подземному коридору, коридор резко
повернул, и они увидели мятежников, открыли огонь и кинулись назад, первым на веревке
вытащили солдата с простреленной икрой, потом живого и невредимого ротного. И вот
ротный мертв.
Сигарета приятна, курить бросают идиоты. И пить. Трезвенники - олухи. Можно год
жизни отдать за бутылку водки после операции. Округлая такая, тяжеленькая такая
бутылка чистой горькой водки. Вымывшись в бане, ты наливаешь в солдатскую кружку
чистую горькую водку. Ее привезли в бензобаке из Союза, она стоит тридцать чеков,
дорого, но что поделать. Так вот: наливаешь. То, что ты налил в кружку, стoит примерно
семь чеков, почти месячная зарплата рядового. Ну и черт с ней. Зато ты становишься
человеком на полчаса, и нет ни скуки, ни страха, мозги искрятся, и два года - это тьфу!
Стрельба стихла на всем хребте, передышка наступила.
- Смотреть в оба, мужики, - сказал сержант, возглавлявший группу.
Пулеметчики и так смотрели в оба.
Вверху гудел транспортник. Хорошо летчикам. Не артиллеристы боги, а летчики в
черных кожаных шлемофонах и голубых комбинезонах. Впрочем, им тоже достается.
Мятежники любят охотиться на самолеты. Экипажи сбитых самолетов и вертолетов чаще
всего попадают в плен. А хуже восточного плена ничего быть не может. Мятежники
умеют умерщвлять медленно, в час по чайной ложке смерти. Труп прапорщика Воробьева
рота нашла на вторые сутки, прапорщика в распухшей сизой туше с седыми волосами
сумел узнать только ротный. Не дай бог попасть в плен. Нет, боги войны не артиллеристы,
не летчики, а штабные. Хотя и они погибают, редко, но гибнут, все-таки они в войне, а не
над. Боги - в стороне и над.
- Сейчас артиллерия жахнет, - сказал один из пулеметчиков хриплым голосом. -
Как бы нас не накрыли. Сдуру-то.
- Лейтенант выходил же на связь, - откликнулся сержант.
Замычал пленный. Все посмотрели на него. Пленный кутал руки в длиннополой
рубахе, по ткани расползались пятна.
- Ротного-то... убили, - сказал сержант.
Ему никто не ответил.
У пленного зудели и горели раздробленные кисти. Ему мерещилось, что руки грызут
стаи мохнатых фаланг. Фаланги рвали своими загнутыми клещевидными зубчатыми
челюстями кожу, мясо, сосуды и хрящи. Их было много, своей тяжестью они тянули руки
книзу. Пленный лежал, прислонившись к валуну, и прижимал руки к груди.
"Ротного убили", - подумал сержант и еще раз посмотрел на пленного. Пленного
била дрожь.
"Забинтовать ему руки, что ли?" - подумал пулеметчик Гращенков, раненный в бедро
в один из первых дней службы.
Под звездами уныло трубили моторы невидимого транспортника. Сейчас заработают
реактивные установки и 122-миллиметровые гаубицы, и все запылает, затрещит,
закачается, - сейчас...
- Вон летит, - сказал в тишине охрипший солдат.
Солдаты пошарили глазами по небу и увидели мерцающие точки, - далеко в стороне
над степью шел самолет; кажется, это был пассажирский самолет, он летел с севера на юг,
он плыл в черном небе беззвучно, на крыльях и брюхе вздрагивали сигнальные огни,
наверное, он шел в Пакистан или в Индию.
Солдаты смотрели на пульсирующие огни.
Сержант скрючился, зажег спичку за пазухой, прикурил. Остальные, почуяв дым, тоже
закурили, пряча сигареты в кулаках. Было тихо.
Было тихо. Может быть, все кончено? Мятежники сдались, и сейчас дадут отбой, и
утром батальоны вернутся в полк.
Пленный заскулил громче. Все посмотрели на него. Гращенков снял с плеча
вещмешок, развязал его и вынул индпакет. Остальные подумали, что он решил
подкрепиться, и, почувствовав голод, тоже стащили свои вещмешки, достали галеты,
консервы и сахар, вскрыли штык-ножами банки. Запахло сосисочным фаршем. Гращенков
разорвал пакет, и в его руках забелели бинты и тампоны. Сержант перестал есть и
уставился на него.
- Что? - спросил сержант.
- Перевяжу.
- Отставить.
- Это почему?
- Нечего тратить, - сказал сержант.
- Ладно тебе. Я свое трачу.
Остальные ели фарш, трещали галетами, оглядывали черные склоны горы, косились
на сержанта и солдата с бинтами и молчали.
- Гращенков, ты не понял? - спросил сержант. Пленный лежал с закрытыми
глазами, он ничего не слышал. Гурии в прозрачных платьях, пританцовывая, вели его под
руки по зеленой горе вверх, - там, в сени бледно-розового Лотоса, лежали правоверные с
чашами в руках, они пили чай и с улыбками глядели на гостя; от Лотоса исходил аромат,
вокруг Лотоса выгибались радужные фонтаны, над Лотосом парили белые птицы...
Артподготовки не было. Транспортник сбросил осветительные бомбы.
- Нет, я перевяжу, - сказал Гращенков, вставая и направляясь к пленному, но его
опередила очередь.
Солдаты посмотрели на оранжевое лицо с разорванным ртом, выбитым глазом и
свернутым набок носом.
- Мог бы потом, - проговорил охрипший солдат, пряча недоеденный фарш, галеты
и сахар в мешок. Второй солдат отвернулся и поспешно очистил банку, выбросил ее,
облизал ложку, сунул в рот ком сахара и приложился к фляжке.
Между тем бой на хребте возобновился. Пулеметчики ждали зеленую ракету,
нацелившись на соседнюю вершину, к которой сейчас подкрадывалась с севера рота. Небо
было оранжевым, горы были оранжевыми, густо чернели тени и складки. По склонам
прыгали огни и вились красные струи, хлопали гранаты. Ни о чем не думая, пулеметчики
из пехотной роты лежали в настывших камнях, глядели на соседнюю вершину, над
которой пересекались трассирующие очереди, и ждали.
- Заблудилась рота, ушла по распадку к черту, - предположил охрипший солдат, но
тут же, словно торопясь опровергнуть его, вверх ударила светящаяся струя, и зеленый
сияющий ком повис над склоном соседней горы.
- Огонь! - азартно скомандовал сержант.
Пулеметчики открыли огонь по соседней вершине. Рота, идя по склону, тоже вела
стрельбу, а по южному склону наступала другая рота, и с запада по мятежникам били
ручные пулеметы.
- Отпрыгались, - сказал охрипший солдат. Но мятежники продолжали отбиваться.
Над пулеметчиками просвистели пули.
- Да отпрыгались же, - повторил охрипший солдат, втыкая в соседнюю вершину
длинные очереди, и вдруг замычал, привстал, выгибаясь и стараясь выдрать скрюченными
пальцами огонь из спины, и упал.
Сержант оглянулся и увидел сзади, на середине склона, темные фигурки, он дал
очередь по ним и взвизгнул, когда острый и невидимый коготь вспорол плечо. Гращенков
и второй пулеметчик развернулись и, держа пулеметы на весу, начали поливать очередями
склон.
- За камни! - крикнул сержант, переваливаясь за гребень. Второй солдат тоже
перемахнул через гребень и залег.
- Гращенков! - крикнул сержант.
Гращенков попятился, выронил пулемет, прижал руки к груди, сел на корточки и
мокро закашлялся. Второй пулеметчик подполз к нему, дернул за полу бушлата, повалил
его и перетащил за гребень. Он вынул индпакет, разодрал его, достал бинты и тампоны.
Гращенков лежал на спине, беспрестанно вытирал окровавленные губы и молчал. Он
смотрел в оранжевое небо и молчал. Боли не было. Было туманно и томно, как если бы
один выпил бутылку водки. По камням стучали пули. Солдат приложил к его губам
тампон - белая подушечка сразу набрякла и потемнела. Солдат торопливо расстегнул на
Гращенкове бушлат и липкую хлопчатобумажную куртку. Наконец пришла боль,
Гращенков застонал и закашлялся, черный тампон слетел с губ. Солдат принялся утирать
бинтом его шею и подбородок.
- Да перевяжи его, - сказал сержант, но солдат продолжал стирать с лица
Гращенкова выкашливаемую кровь.
- Отстреливайся! Я сам! - крикнул сержант, подползая к Гращенкову и отпихивая
отупевшего солдата. Солдат схватил пулемет и нажал на спусковой крючок. Сержант взял
свой индпакет, вытащил бинт и тампоны, нашел на груди Гращенкова булькающие дырки
и, морщась от боли в плече, начал перевязывать Гращенкова. Кое-как он перевязал его.
Гращенков затих, вытянулся и стал быстро деревенеть.
- Все, - сказал сержант и осторожно ощупал свое горячее и сырое плечо.
- Надо уходить, пока не окружили! - крикнул солдат, откладывая пулемет и берясь
за автомат. - Диски пустые!
- У Гращенкова есть!
Но вещмешок Гращенкова лежал по ту сторону гребня, по которому часто щелкали
пули.
- Уходим! В распадок! - крикнул солдат и пополз вниз. Сержант, кряхтя от боли,
последовал за ним.
Они спустились до середины склона, встали и, пригибаясь, побежали, но вокруг
запрыгали красные пули, и они упали. Стреляли сверху и снизу, из распадка, куда они
бежали. Сержант и солдат начали отстреливаться.
Вскоре осекся и замолчал автомат сержанта, потом автомат солдата.
- Что делать, Женя?
Сержант молчал.
- Ты жив, Женя? - позвал солдат.
- Гранаты... есть? - спросил сержант.
- Нет.
- На.
- Что это?
- Бери. - Сержант вложил в его руку гранату. Со второй гранаты он сорвал кольцо.
Прижимая белую металлическую планку взрывателя к ребристому корпусу, сержант сунул
под живот кулак с гранатой.
- Ты что... Погоди, - сказал солдат, отползая в сторону, - не надо...
Сержант лежал на животе и молчал. Вверху зачернели фигурки - люди крадучись
спускались вниз по склону. Под сержантом щелкнул взрыватель, раздался утробный
взрыв, сержанта встряхнуло и перевернуло на бок. Мятежники открыли огонь. Оставшийся
в живых пулеметчик положил гранату на землю, выхватил из кармана носовой
платок, замахал им над головой и закричал:
- Дуст! Хватит! Не надо! Не стреляй! Мондана бощи... хуб ести!
Зимой в Афганистане
В длинной и высокой палатке горела керосиновая лампа, она стояла на тумбочке в
дальнем углу, там старослужащие играли в карты. Лампа багрово освещала табуретку, на
которую падали карты, освещала лица игроков, струйки сигаретного дыма, освещала
солдата, застывшего в проходе между двухъярусными койками.
Посреди палатки взмыкивала круглая железная печка, несколько молодых солдат,
сидя на табуретках вокруг нее, помахивали "дедовскими" портянками - тореодоры на
деревянных конях. Впрочем, трудно представить тореодора, который согласился бы
сушить чужие портянки...
Кто-то дремал, полулежа на койке, кто-то лениво переговаривался; двое солдат,
примостившись вблизи игроков, подшивали к воротам хлопчатобумажных курток полоски
белой материи. Толстый солдат, задрав ноги в сапогах на спинку койки и сунув руки под
голову, лежал и, глядя в сетку верхней койки, пел песни. Все песни были на один мотив,
он их пел равнодушным негромким голосом, - машинально пел, думая о чем-то.
В палатке было тепло, сыро и пахло соляркой, табаком и грязной одеждой. Солдаты
недавно поужинали и теперь, сытые и благодушные, дожидались вечерней поверки.
Толстый солдат пел: "Ни кола, ни двора, ни знакомой рожи. Водки нет, женщин нет,
да и быть не может...".
Тореодоры неистово дразнили серыми вонючими тряпками печь, злобно
раскрасневшуюся с одного бока.
Кто-то уже храпел.
Карты щелкали по табуретке. Старослужащие играли в дурака, они курили, отпускали
реплики и не обращали внимания на тощего солдата, стоявшего рядом.
- Кажется, я останусь, - сказал плечистый рыжий парень в расстегнутой куртке. У
него была выпуклая волосатая грудь, маленькая голова и длинные руки. Его звали Удмурт
из Пномпеня. Он был русский из Удмуртии, и прежние "деды" прозвали его Удмуртом и
почему-то из Пномпеня. Его и поныне за глаза так называли.
- А я на этот раз выкарабкаюсь, - с чувством сказал чернявый мелкий солдатик,
белорус Санько, это фамилия у него такая была - Санько. Он бросил на табуретку
козырную десятку.
- Ого, - сказал Остапенков. - Принял.
- А, ты принял, - пробормотал Удмурт из Пномпеня, - тогда живем? - И
положил сразу две карты.
Сухопарый подвижный ушастый татарин Иванов впился своими круглыми ясными
глазами в карты, покусал узкую губу острыми белыми зубками и побил эти две карты
козырной шестеркой и червонной дамой.
Удмурт поглядел на глазастую даму с пышной прической и проговорил:
- Кого-то она напоминает.
- Валечку, - сказал Остапенков.
- У Валечки волосы темнее, - возразил Санько.
- Но глаза такие же, овечьи, - сказал Остапенков.
В дураках остался Иванов. Он собрал карты и начал ловко тасовать их своими
цепкими сухими длинными пальцами. Остапенков похлопал себя по карманам, нашел
сигареты, прикурил от лампы, затянулся и попробовал выпустить кольцо. Со второго раза
получилось.
- Чарли Чаплин, - сказал он, - завещал миллион тому, кто сделает двенадцать
колец и прошьет их струей, которая тоже должна превратиться в кольцо. Он был заядлый
курец.
- Обалдеть, - сказал Удмурт. - Двенадцать.
- А что, если потренироваться? - Санько взял сигарету, прикурил и принялся
пускать дым густыми порциями. У него ни одного кольца не получилось.
- Как раз миллион истратишь на курево, пока насобачишься, - усмехнулся
Остапенков.
- Но, миллион, - ласково проговорил Удмурт из Пномпеня.
- Да, миллион, - повторил Остапенков и, выдержав паузу, быстро взглянул на
солдата в проходе и спросил изменившимся голосом: - Так будем мы говорить, Дуля?
Солдат в проходе - его фамилию Стодоля переиначили в Дулю - смотрел на лампу
и молчал. Это был послушный молодой солдат, с первых дней службы в полку ему, как и
другим новичкам, вбили кулаками простую истину: если ты плюнешь на общество, оно
утрется, а вот если общество плюнет на тебя, - утонешь.
Общество делилось на три касты: "чижей", "черпаков" и "дедов", у первых за плечами
было полгода службы, у вторых - год, у третьих - полтора. Ни в какую касту не
входили "сыны" и "дембеля", - первые были внизу, под пятой общества, а вторые где-то
сбоку, на обочине. По старой привычке "дембеля" могли потребовать среди ночи сигарету
с фильтром или кружку воды в постель, но не злоупотребляли этим и вообще вели себя
сдержанно и старались лишний раз не повышать голо
...Закладка в соц.сетях
