Жанр: Драма
Явилось в полночь море
... все ее сопротивление. Не раз она задумывалась, а хватит ли у нее
мужества сесть на паром через реку и преодолеть последний отрезок пути, так как в тот
раз, много лет назад, когда дочь, еще маленькая девочка, стояла на другом берегу реки в
своем голубом платьице, мужества у нее не хватило. В такие моменты Луиза и
чувствовала, как оттягивает встречу, и в ответ гнала себя к этой встрече еще
безжалостнее, - и, вот так безжалостно подгоняя себя, по приезду в город она
направилась прямиком к автобусному вокзалу, запарковала грузовик и пошла покупать
билет.
Однако в этот день автобусов на Сакраменто больше не было. Следующий автобус
по расписанию отправлялся в десять тридцать утра. Луиза уселась на автовокзале,
собираясь провести ночь здесь, и какое-то время спокойно рассматривала голубой уголок
Календаря, взятый из дома в Лос-Анджелесе, и дату на нем. Но ей не давал покоя
оставленный снаружи грузовик с последними предательскими тарелками, и потому она
решила отогнать его. Но тут ей пришла в голову мысль: лучше оставить грузовик в гараже
того отеля, от которого у нее был ключ. Если девушка из Лос-Анджелеса захочет
получить свою машину обратно, то скорее найдет ее там. Поэтому Луиза сложила кусок
Голубого Календаря, сунула обратно в карман кожаной куртки и в телефонной книге
нашла адрес отеля. С того времени, когда она жила в Сан-Франциско сразу после
рождения дочери, она смутно помнила, что главная улица, идущая через китайский
квартал, называлась Грант. Луиза пошла к грузовику и села в кабину. Когда она добралась
до отеля, уже была ночь.
Но там не оказалось никакого гаража, только стоянка перед входом. Если машины
оставляли на стоянке, зачем же ключ от гаража? Она внимательно осмотрела ключ,
убеждаясь, что это тот самый отель, и вдруг от таблички с названием отеля у входной
двери ее глаза пробежали по стене наверх, и до нее дошло, что, возможно, "П" означало
вовсе не "паркинг". Луиза все разглядывала окна на верхнем этаже, пытаясь определить,
есть ли там свет, или комнаты пустуют, а из головы не выходила мысль о том, как странно
Кристин сказала о неведомых ей приятных снах - почему-то это звучало так зловеще и
загадочно, словно какой-то секретный шифр, - и ей вспомнилось, как она проснулась в
то утро в доме на Голливуд-Хиллз, а рядом на столике лежали ключи, и вспомнилась та
мысль - знание, забывшееся сразу, как только возникло. Но возможно, главной мыслью в
ее голове было то, какой старой она чувствовала себя, лежа на диване, и какой старой
почувствует себя, снова ночуя в грузовике или на автовокзале.
И вот, после всех этих размышлений, Луиза бросила думать о чем-либо вообще, а
просто, подчинившись какому-то импульсу, оставила грузовик, где был, и прошагала
мимо Драконовых Ворот, ведущих в чайнатаун, мимо старых китайских грез, китайской
болтовни и громыхания гонгов, вошла в двери отеля, пересекла холл и вошла в лифт, где
ключ точно подошел к замку с надписью "Пентхауз". Она повернула ключ, и двери
сомкнулись. Прислонившись к стене лифта, Луиза закрыла глаза и не открывала их, пока
не услышала, как двери снова разъехались.
Двадцать лет спустя, в десятилетие, живущее исключительно задним умом, старик
открывает глаза, его мозг проделывает последнее необъяснимое вычисление, и он видит,
как все координаты схлопнулись к нулю.
Он сидит в окружении карт, развешанных по стенам ветхого, под снос, пентхауза.
Карты мира, карты каждого континента, карты океанов и карты горных хребтов. Карты,
которые он коллекционировал более шестидесяти лет, с детства, карты, над которыми
работал более сорока лет, с тех пор, как стал профессиональным картографом. Почти все
карты древние, многие устарели, побурели с краев и расползлись по швам, вдоль которых
их складывали и опять разворачивали, снова и снова, как это всегда бывает с картами.
Карты - единственное, что у него осталась, он держит их в коробке для обуви, которую
таскал за собой всю свою жизнь.
Кроме карт, старика окружают клочки бумаги, на которых он делает бесконечные
вычисления уже, кажется, несколько дней, хотя на самом деле еще не прошло и сорока
восьми часов. Вычисления переводятся в координаты на картах. Тайна координат так
захватила его, что он совсем не спит, и теперь его слегка лихорадит. Сегодня он не
выходил за продуктами и в конце концов проголодался. Он ничего больше не делал, лишь
сидел в разваливающемся пентхаузе на крыше ветхого, под снос, отеля, глядя на карты и
отмеряя широту и долготу, иногда выглядывая в окно и снова возвращаясь к картам в
возрастающей злобе на загадку координат.
Карты окружают окно, перед которым стоит старый деревянный стол, покрытый
вычислениями старого Карла. Окно выходит на темные и заброшенные Драконовы
Ворота, ведущие в китайский квартал, ныне скорее напоминающий город-призрак.
Сгущаются сумерки, и маленькая настольная лампа сияет ярче, становится трудно
различить граффити на стенах домов напротив, хотя Карл уже читал эту надпись тысячу
раз, если прочел однажды. Когда и как кто-то написал именно это граффити, не совсем
ясно, поскольку его не было видно, пока заслонявший его дом не рухнул. Всем домам в
Сан-Франциско суждено рано или поздно рухнуть, включая, по-видимому, и этот старый
обнищавший отель, в пентхаузе которого этот старый обнищавший человек устроил свое
обиталище. Если уж собираешься куда-то самовольно вселиться, говорит себе Карл,
вполне можно вселиться в пентхауз. Но ему интересно, каракули какого манифеста
материализуются на заслоненной стене, когда и этот отель рухнет - вместе с ним.
Словно в ответ на эти мысли отель слегка дрожит. Старик напрягается.
Только не сейчас. Впрочем, почему бы и не сейчас, думает Карл, это могло бы
заставить меня забыть всю эту возню с координатами. Но неужели мне хочется умереть
под обломками с этой загадкой в голове, так и испустить последний вздох, ничего не
добившись? Так дай мне лишь закончить вот это, прежде чем ты все обрушишь, просит
Карл, на случай если его слушает Бог или судьба.
Однажды он сказал кому-то: как же он сказал? Что не он одержим картами, а карты
одержимы им.
- У меня есть вера, - сказал он, - а вера выходит за пределы одержимости.
Тогда он хотел стать драматургом и начал заниматься картами однажды утром, когда
сидел в кафе в Виллидже, в Нью-Йорке, попивая утреннюю чашку кофе и сочиняя свою
пьесу, - когда вдруг в третьем акте один из персонажей появился на сцене, открыл рот, и
оттуда ничего не вышло. Теперь, годы спустя, снова взглянув на дом через улицу, Карл
вспоминает, как однажды составил карту городских граффити - давно, в восьмидесятых.
Не за ту ли карту его и уволили? Нет, за это его бы не уволили: в таком городе, как НьюЙорк,
карта граффити имеет определенный смысл; карту граффити не назовешь безумием,
ее и чудачеством-то не сочтешь.
Нет, предстояли и более нелепые карты. Создав карты городских улиц и мостов,
канализации и линий метро, линий электропередач и водопровода, звуковых потоков и
аэродинамических труб, в конце концов Карл стал наносить на карту истинное сердце
города, пока не осталось ничего, что можно было бы картографически отобразить, а его
начальство, стараясь управлять городом как можно разумнее, стараясь схватывать все
вовремя, хотя время уже как будто текло меж пальцев, не хотело больше видеть ни одной
его карты - ни карт граффити, ни карт любовных встреч, ни карт свихнувшихся женщин,
ни карт сбежавших детей, ни карт мертвых тел, - короче говоря, ни его Карт Реальной
Жизни, ни говоря уж о последних его картах, Картах Городского Подсознания: картах
нервных срывов, картах психопатических случаев и картах религиозных галлюцинаций.
Теперь, хорошенько подумав, Карл вспоминает - его уволили за Карту Безответной
Любви. Это был его самый грандиозный и неотвязный замысел и триумф, вдохновленный
хорошенькой застенчивой девушкой-азиаткой, которая ушла от него в то время. Ему было
тогда лет двадцать пять - двадцать шесть, и теперь он даже не может вспомнить ее имя.
Но хотя он не помнит ее имени, он продолжал иногда, время от времени, думать о ней,
поскольку это она вдохновила его на создание Карты Безответной Любви, из-за которой
его уволили с муниципальной службы, которая изменила направление всей его жизни,
хотя, положа руку на сердце, он не может сказать, что это было к худшему, даже если
теперь он - слегка свихнувшийся старик без гроша в кармане, без единого близкого
человека, без чего бы то ни было, кроме его карт. Последние дни он много думал о той
девушке, он думал о ней все время с того утра, когда проходил мимо магазина воздушных
змеев в китайском квартале и увидел другую девушку, напоминавшую ее. Теперь он
думает об обеих девушках, уставившись на таинственные координаты, прикрепленные к
стене пентхауза перед ним, координаты, которые он уже много дней пытается
расшифровать и которые уже начали сводить его с ума.
Увидев этот ряд цифр, он сразу же скорее инстинктивно, чем в результате анализа
распознал в последних двух числах координаты. Господи, он составляет карты уже более
сорока лет - черт побери, он сразу может понять, когда перед ним набор координат. Но
по любой широте и долготе, какую ни выбирал, северной или южной, восточной или
западной, 68 и 19 пересекались на пустом месте - в Саргассовом море, в Аравийском
море, у побережья Исландии, в дебрях чилийских джунглей. Может быть, в одном из этих
мест зарыты сокровища? Господи, пусть только не сокровища, черт бы их побрал, рычит
про себя Карл. Я слишком стар, чтобы отправляться на поиски сокровищ. Нет, очевидно,
ответ таится в первых числах шифра, написанных на приколотом к стене измятом клочке
старой голубой бумаги. Это издевательство! - завопил Карл, но на самом деле это было
не издевательство, а скорей навязчивая идея, шедший откуда-то из потустороннего мира
приказ решить уравнение. Потому что ряд чисел, да и весь старый клочок голубой бумаги
заляпан темным, лилово-бурым пятном, при виде которого Карл моментально понял, что
это кровь. Не тонкая черточка - отпечаток от мелкого пореза, не струйка - след
неосторожности, а ликующий всплеск жестокой раны, нанесенной тому, кто носил эту
карту слишком близко к сердцу.
Карл нашел эту карту несколько дней назад, в то самое утро, когда увидел девушку в
магазине воздушных змеев в китайском квартале. Карта была спрятана в стене его
пентхауза, который от очередного толчка дал трещину. Карл вышел на улицу по своим
делам, когда раздался толчок, и бумажные фонари, висевшие в маленькой китайской
забегаловке, куда он зашел, заплясали от чего-то явно более сильного, чем ветер или
туман, и по бокам большой черной вазы потек побулькивающий в ней суп с рыбными
клецками. Каждое утро в десятом часу Карл по ненадежным ступеням отеля спускался на
Грант-авеню, а потом по Буш-стрит поднимался к маленькой булочной, где покупал хлеб,
откуда возвращался к Драконовым Воротам в китайский квартал с водруженным над
входом чудовищем, некогда величественным, а ныне ветхим и беззубым, как сам Карл, и,
пройдя в ворота и шагая мимо давно закрытого базара, останавливался поглазеть на
витрину старого магазина воздушных змеев, где за стеклом медленно разрушались его
собственные чудовища из дерева, бумаги и нейлона. Это район мертвых чудищ.
В маленьком китайском ресторанчике, одном из немногих еще работающих в
чайнатауне, повар всегда отправлял Карла домой с какими-нибудь объедками,
оставшимися с предыдущего вечера. Суп и ростки бамбука, иногда кусочек курицы с
чесноком, или свинины му-шу, или одна-две "прилипки" - приставшие к горшку клецки.
В то утро, почувствовав подземные толчки, Карл и китаец-повар застыли на месте и
затаили дыхание, медленно осматриваясь, не рушится ли что-то рядом. А на пути обратно
к старому отелю, снова остановившись у витрины магазина воздушных змеев, Карл
увидел хорошенькую девушку-азиатку, тщательно и терпеливо раскрашивающую
бумажного змея.
Она взглянула на него; у нее были яркие-яркие голубые глаза, каких он никогда не
видел. Карл не помнил, чтобы когда-либо видел такие голубые глаза, и уж определенно не
на азиатском лице, и они так поразили его, что лишь через несколько минут он осознал,
насколько все остальное в ней напомнило ему ту, другую, девушку из сорокалетней
давности - хотя он был совершенно уверен, что у той девушки не было таких голубых
глаз. Девушка в магазине воздушных змеев была, вероятно, примерно того же возраста,
что и та, другая, когда он ее знал, - возможно, чуть постарше, - и эта девушка,
работающая в магазине воздушных змеев, почти полминуты смотрела прямо на него, а
потом вернулась к своей работе.
Через пару часов, когда старик не без труда поднялся по ступеням отеля к себе в
пентхауз и сидел за столом, поглощая единственную пищу, перепавшую ему за день, он
вдруг заметил, что от утреннего толчка стена напротив разошлась. Сразу за трещиной
поблескивала старая голубая бумажка - голубая, как глаза у той девушки-азиатки. При
виде крови на голубой бумаге у Карла мелькнула испуганная мысль, что где-то за стеной
может оказаться и тело, и в ту ночь со своей постели на полу он до самого утра все
смотрел на стену, а после бессонной ночи заставил себя чуть расширить трещину и
посмотреть, что там еще кроется. Если бы там было тело, урезонивал он себя, он бы уже
его нашел - стены, в конце концов, не такие уж толстые, - хотя, с другой стороны, оно
могло пролежать там долго, с тех пор, как здание было покинуто. Карл гадал, не найдется
ли и оружие. Он страшно боялся найти окровавленный нож.
Но за стеной больше ничего не было. Никаких признаков того, что здесь случилось,
и никаких объяснений, как вообще запачканный кровью клочок бумаги с цифрами попал
за стену. Возможно, подумал было Карл, сами координаты несут в себе ответ на этот
вопрос. Возможно, кто-то охотился за шифром, предваряющим координаты; возможно,
это была какая-то секретная формула. Но если бы это была секретная формула, вряд ли ее
сунули бы в трещину в стене - ее или забрали бы, или вообще уничтожили. Как человек,
чья жизнь была расчерчена по клеткам, как человек, проживший всю жизнь по
координатам, Карл очень близко к сердцу воспринял значение чисел, они показались ему
некоего рода удивительной благодатью: когда-то они были утеряны в пучине, а теперь
увидели свет, и нашел их он*. [Ср. с первой строфой гимна "О благодать!" (1799)
английского священника Джона Ньютона (1725-1807):
О, благодать!
Спасен Тобой я из пучины бед;
Был мертв и чудом стал живой,
Был слеп и вижу свет.]
Возможно, предположил он, это не координаты. Но что же тогда? Банковский счет
или телефонный номер? После проведенного исследования единственным возможным
местом на планете, где мог быть такой телефонный номер, оказался Камерун. Сначала
Карл даже не знал точно, где Камерун находится. Если его специальностью были карты -
с раздражением сказал он себе в одном из споров ни с кем, какие всегда ведут старики, -
это еще не значит, что он должен знать географию. Изучив одну из своих карт Африки, он
наконец отыскал Камерун рядом с Нигерией, повыше Конго. На другой карте,
геологической, он увидел, что в Камеруне, похоже, находится большой вулкан. Это было
интересно, но едва ли походило на ответ - во всяком случае, на ответ, которым можно
было бы воспользоваться. Не могут же сокровища быть зарыты в камерунском вулкане! А
даже если они там зарыты, есть ли там рядом телефонная будка? Не звонил же кто-то по
междугородному в камерунский вулкан?
Нет, это не телефонный номер и не банковский счет, решил Карл. 2.3.7.5.68.19. 68 и
19 - это координаты, а 2, 3, 7 и 5 - это шифр для широты и долготы и их значения.
Впрочем, вопреки его воле, мысли Карла приняли более мистический оборот. Прежде
всего он сразу заметил, что в ряду содержались все цифры от 1 до 9 с единственным
бросающимся в глаза исключением - во всяком случае, явным для того, кто хоть
сколько-то размышлял над значением чисел. По правде сказать, Карл не очень часто
размышлял над значением чисел, он был просто картографом, черт подери, и потому
цифры являлись для него средствами измерения. Но потом он заметил, что все цифры
шифра до координат были простыми числами, то есть делились лишь на самих себя.
Жаль, что 5 оказалось после 7, это нарушает прогрессию, и что бы это означало? Не
будучи нумерологом, он не мог применить каких-то особых знаний к этим числам, кроме
самых очевидных: 2, конечно, означало основное деление жизни - биполярность земли и
неба, дня и ночи, мужского и женского; 3 - ну, это, наверное, три физических измерения
и период развития человеческого эмбриона в триместрах. 3 - это самое взрывное число,
оно всегда бросало вызов предшествующей ему двойке, угрожая разрушить 2, пока
наконец не разорвет 2 на части или не привяжет к себе навсегда. Где были двое
возлюбленных, например, или хотя бы двое близких друзей, вмешательство третьего
всегда нарушало равновесие - если только третий не был ребенком тех двоих. Поэтому 3
означало одновременно единство и хаос, святую троицу и третий круг ада. 7: семь дней в
неделе, время, за которое Бог сотворил землю и небо, а потом отдыхал. В Библии для
человека, пытавшегося выцарапать себе что-то на жизнь из египетской пыли, 7 - это
число, которое могло заставить его бежать под крышу или протянуть ноги, в зависимости
от того, относится ли оно к годам празднеств или к годам голода. 5 - самая примитивная
единица в высшей математике, рассудил Карл, пещерные люди использовали для счета
свои пять пальцев, пока наконец не соединили две руки вместе, аплодируя десятке.
Но внимание Карла привлекло единственное число между 1 и 9, отсутствовавшее в
ряду, как в координатах, так и в шифре. Прежде всего, очевидно, что 4 - первое число, не
являющееся простым. Но что более важно - 4 являлось числом, общим для времени и
пространства. Во времени есть четыре основные точки на часах, четыре времени года. В
пространстве существует четыре стороны света, четыре квадранта. Конечно, это
переводилось в более обобщенные вселенские термины, если можно представить себе
что-то более вселенское, чем пространство и время: четыре недели, за которые Луна
обращается вокруг Земли, четыре недели женского менструального цикла - иными
словами, четыре недели, за которые человеческой расе постоянно предоставляется шанс
увековечить себя. Стало быть, 4 являлось числом высшего порядка в пространстве и
времени, полученное путем удвоения 2 - числа день/ночь и земля/небо, и 2 от 4 отделяло
лишь анархическое и непредсказуемое 3. Отсутствие 4 в этом ряду на голубом
окровавленном листке, в то время как остальные числа присутствовали и не повторялись,
поразило Карла своей значительностью, превосходящей любой возможный смысл,
скрытый или явный, и вступившей уже на территорию зловещего. Иными словами,
голубой окровавленный листок являлся картой, на которой единственной важнейшей
числовой составляющей пространства, времени и жизни не хватало.
Но он так и не имел представления, что же эта карта означала. Он все пытался
прочесть формулу как иероглиф, пытался придать каждому компоненту символическое
значение, но был озадачен с самого начала, чуть ли не до того, как стал пытаться
осмыслить 2. Вверх или вниз? День или ночь? Он все равно никогда особенно не сознавал
времени, поэзия времени всегда казалась ему банальной по сравнению с пространством.
Картографу, больше пекущемуся о времени, чем о пространстве, следовало бы быть
часовщиком, а Карл в жизни не имел часов, не говоря уж о календаре. Вычисляя значения,
складывая и вычитая их, умножая и деля, складывая одни и деля другие, вычитая третьи и
умножая четвертые, он ждал, что какая-нибудь формула с каким-то очевидным
соответствием совместит координаты на маленькой голубой карте с какой-нибудь
значительной точкой на его больших картах, с какой-нибудь до боли знакомой
топографией так же неотвратимо, как оптический прицел находит цель.
Его последняя и самая сумасшедшая картографическая авантюра случилась более
пятнадцати лет назад, когда лос-анджелесские власти поручили ему составить карту
пропавших снов города. Через несколько месяцев после 31 декабря 1999 года жители ЛосАнджелеса
начали замечать, что их сон совершенно лишен сновидений, и этот феномен
совпал с массовым разграблением капсул времени в Парке Черных Часов на западной
окраине города. Постепенно население города впало в состояние судорожной бессонницы,
а потом и буйно цветущего помешательства.
Конечно, с точки зрения логических умозаключений задача, стоявшая перед Карлом,
была абсурдом. Было бы не так-то просто снять карту и с существующих снов, что уж
говорить о несуществующих, пропавших из мира? Как-то раз четырехлетняя девочка
прибежала по пыльной улице призрачного китайского квартала спросить нечто подобное
у своего дяди и поставила его в тупик - а годы спустя Карлу поручили не только дать
ответ на этот вопрос, но и выстроить диаграмму. Тем временем отцы города ломали
голову над причиной того, почему сны пропадают, но были полны решимости выяснить
ее любой ценой, так как от этого зависела сама жизнь города. Хотя Карл никогда раньше
не бывал там, он понимал, что Лос-Анджелес представляет собой не что иное, как город
чужих снов, - потому-то отцы города буквально превратили городской пейзаж в кинозал,
где денно и нощно на стенах зданий, на стенах комнат, на бетонных плитах тротуаров и
асфальтовых равнинах улиц показывали старые фильмы.
Город синтетических снов мерцал между сознанием и подсознанием, где
коллективное бессознательное провалилось в трещину. Карл спал в своей комнате в
обветшавшем отеле "Хэмблин", а эти истерические сны без конца трещали у него на
потолке: вот демонически красивая женщина скачет верхом по плоскогорьям НьюМексико,
развеивая из урны прах своего отца, а наблюдающий за ней писатель безумно
влюбляется в нее. Самый прекрасный мужчина из когда-либо снимавшихся в кино идет в
газовую камеру не за совершенное убийство, а за убийство, которое он замыслил
совершить из любви к самой прекрасной женщине из когда-либо снимавшихся в кино.
Управляющий казино в послевоенной Аргентине женится на женщине, которую любит,
исключительно с целью уничтожить ее за то, что когда-то она его отвергла. Богатая дама
из высшего света кидается в море, чтобы концертный виолончелист, которого она любит,
не бросал ради нее свою музыку. Двое любовников, преступник и полукровка, израненные
и истекающие кровью, ползут навстречу по суровой равнине Дикого Запада, маня друг
друга страстными мольбами, и не могут устоять от соблазна, хотя каждый знает, что
второй решился на убийство. Когда Карл, собрав воедино данные со своих карт
сновидений, пришел к убеждению, что пропавшие сны находятся в задней комнате
круглосуточно работающего магазинчика на углу Адаме и Креншоу, среди сигарет, пива и
эротических журналов, ему уже не было дела до того, что отцы города его уволили.
Последний сон убедил его, что с него все равно хватит.
Тайна происхождения последнего кусочка фильма и подрывного акта, что ввел его в
бесконечный круг снов, спроецированный на город, была почти сродни ужасу. На
заброшенном автовокзале, в муках ужаса перед неминуемой смертью, висела голой на
крюке молодая актриса, пришедшая на пробы, оказавшиеся для нее роковыми. Стоило
этой сцене показаться у Карла на потолке, как он поспешно упаковал сумку, выбежал из
отеля, поймал такси и помчался по Сансет-Стрип. Такси довезло его до автовокзала, где
он сел на автобус, идущий на север, и добрался до Сан-Франциско, где, как он думал,
можно будет хотя бы вернуть наконец собственные сны. После этого Карл на время
потерял свою веру в карты и погряз в нищете, которая в конечном итоге привела его в
заброшенный отель "Посейдон" рядом с Драконовыми Воротами в китайском квартале
Сан-Франциско.
Но теперь, когда он нашел маленькую окровавленную голубую карту в стене своей
квартиры, его снова поглотила логика карт. День и ночь напролет он намечает
координаты, карты окружают его - они на полу, под ногами, и на стенах, и его мысли
начинают кружиться в круговороте. Теперь день и ночь он производит в голове
вычисления, истязая свой мозг в попытках выяснить, какая алгебраическая стратегия
прояснит заданное уравнение, какой решающий неизвестный фактор даст ответ. К концу
этого вечера Карл, изголодавшийся, поскольку не совершил своей обычной прогулки в
булочную и китайскую забегаловку, загнал себя в мириады предварительных условий,
касающихся безумных графиков, курсов, чертежей, пересечений мельтешащих широт и
рушащихся меридианов, его мозг помешался на уравнениях, координатах, неизвестных
факторах, и, измученный все более абсурдными результатами, старик уже попросту не
мог отключить свой мозг. Даже погрузившись в кресло, выключив лампу и закрыв глаза,
он не мог остановить мечущихся в голове вычислений. В темноте было даже хуже - не
оставалось ничего, кроме шифров и координат, так и сяк катающихся в глазных шарах,
пока даже внутренняя поверхность закрытых век не превращалась в карту.
Какое-то время он посидел с выключенным светом, жалея, что нечего поесть. В
темноте в пентхаузе было страшно; Карл ловил себя на том, что прислушивается к
странным звукам, которые могли издать незваные гости. В зловещей тишине маячила
темная тень на месте, где прежде был лифт, а теперь оставалась лишь пустая шахта с
доской, наискось прибитой поперек проема, где когда-то открывались и закрывались
двери. Карл всегда боялся передвигаться по комнате в темноте - боялся споткнуться и
упасть в шахту лифта. В темноте снаружи он различил клубы тумана, ползущие от залива
по Грант-авеню; туман заволакивал таинственное граффити на доме напротив, хотя Карл
видел его тысячу раз. Там было написано: "Я УПАЛ В ОБЪЯТЬЯ ВЕНЕРЫ
МИЛОССКОЙ". Карл опять включил свет и начал изображать новый, по уточненным
данным, чертеж на очередной карте, а потом снова в изнеможении уронил карандаш. Его
тело ненавидело это кресло, его ум ненавидел эту одержимость. Я не одержим сво
...Закладка в соц.сетях
