Жанр: Драма
Явилось в полночь море
...енный из художественного колледжа, завоевывает
полмира и между делом стирает несколько миллионов здесь и несколько миллионов там,
на полях сражений во Франции или на фабриках смерти в Польше, единственно ради того,
чтобы его приняли всерьез. Совершив жалкий обман, подтолкнувший других на
чудовищную реализацию идеи, на которую у него самого не хватило духу (очевидно, его
удержали не совесть или какое-то ее подобие), теперь Митч сам вдохновился своим
обманом, как раньше вдохновил других.
И потому мысли не просто изводили Луизу, а подвергали ее более основательному
мучению: преследовали ее. После своей торговли воспоминаниями, которые люди
тысячелетиями пытались забыть, и снами, от которых они тысячелетиями пытались
очнуться, она стала по собственной воле безответственно блуждать по апокалиптическому
ландшафту воображения. Теперь из самого темного центра неподсудного воображения
расползалось пятно, и с каждым моментом все больше смущал и становился все более
невыносимым вопрос о том, когда и где воображение становится подсудным и кому
подсудным, начиная с того, кто воображает кошмар, просто чтобы содрогнуться от
вымысла, переходя к тем, кто делает из кошмара продукт, чтобы сообща его пережили
остальные, и наконец к коллективному зрителю, который, чтобы содрогнуться от
зрелища, хочет посмотреть, как в фильме по-настоящему убивают девушку, к отдельным
мужчине или женщине, которые, прежде чем в ужасе подавить этот кошмар, ради
развлечения и мимолетного любопытства заигрывают с искушением взглянуть, а в итоге
поддаются нездоровой светской моде, которая на вечере с коктейлями принуждает
каждого посмотреть нечто омерзительное точно так же, как смотрят домашний фильм про
летний отпуск или про то, как ребенок первый раз сел на велосипед. В какой момент -
если есть такой момент - отношений между тем, чье воображение породило этот плод, и
тем, кто его пожирает, все перестает казаться невозможным, в какой момент все
становятся соучастниками, в какой момент человек еще может считать себя неподсудным
за то, что вылепило его воображение, а в какой момент становится виновным? Теперь, в
годы зомбированной жизни в Нью-Йорке, когда большая панковская волна конца
семидесятых начала давать забальзамированные отзвуки, все девушки в ночных клубах
казались Луизе той Мари из Миннеаполиса, казалось, что каждую из них она предала и в
глазах у всех них был взгляд хаоса. Над ними поработал хаос эпохи. Когда на углу Бликер
и Бауэри Луиза наткнулась на Максси Мараскино примерно за год до "аварии", в которой
та погибла, то могла лишь надеяться, что на взгляд хаоса в глазах Максси не откликнется
взгляд убийства в ее собственных глазах. Максси сказала тогда Луизе очень странную
вещь: я 20 ноября 1978 года, сказала она. Я тысяча человек, отчаянно ищущих спасения с
отравленным лимонадом на губах, умерших вместе в джунглях Гайаны.
Так случилось - у Вселенной странное чувство юмора, - что Луиза нашла Мари из
Миннеаполиса, уже после того, как давно потеряла надежду ее найти. Когда Билли дал
наконец знать о себе открыткой, она была отправлена из какого-то маленького городишка
на Западе, о котором Луиза никогда не слыхала, и после смерти Митча она на автобусе
доехала до Сакраменто, а оттуда поймала пару машин до дельты одноименной реки.
Билли содержал небольшой бар, который приобрел в заброшенном чайнатауне на острове,
куда добраться можно было только на пароме, - подальше от своей развеселой
обкуренной юности, ныне затопленной спиртным и все возрастающим непонятным
ужасом за свою смертную душу. В Давенхолле Билли проводил время, пропивая прибыль,
которой никогда не получал, и пытаясь залить память о своем жутком соучастии в
фильмах вроде "Черной девственницы", что снимали его сестра и лучший друг. Луиза
добралась до Давенхолла, вошла в бар и увидела за стойкой Мари из Миннеаполиса,
протирающую стаканы из-под виски. Девушка не выразила ни малейшего удивления, как
будто ждала ее.
Тогда Луиза пошла в туалет, и там ее вырвало - не оттого, что она наконец
разыскала Мари, а потому что ее тошнило уже около месяца, с той последней ночи, когда
она переспала с Митчем, который, вероятно, даже если бы не лишился головы посреди
нью-йоркских уличных пробок, так и не был бы готов стать отцом.
- Господи, как я ненавижу сюрпризы, - пробормотала Луиза в унитаз в баре
Билли.
Ее все так же тошнило следующие пять недель, пока не начало казаться, что не
только ей самой нечего больше исторгнуть из себя, но и ребенку внутри нее. Истерзанная
и истощенная, она провела пять недель в постели в задней комнате бара, куда Мари
приносила ей суп, хлеб и сок. Луизу то успокаивало, то тревожило спокойствие
маленького чайнатауна, где всегда стояла тишина, разве что иногда раздавался голос
какого-нибудь туриста или доносился звук транзисторного приемника из гостиницы
напротив. Иногда ей нравилось представлять, что из-за деревьев слышен шум реки, но
река была не так близко, чтобы ее можно было услышать.
Мари была с Билли последние три года, он прихватил ее в свой фургон рядом с
полицейским участком за день до того, как полицейские отпустили Луизу и Митча.
- Боже, сестренка, - только и смог воскликнуть Билли, обнаружив в своем туалете
Луизу в обнимку с унитазом и Мари в обнимку с ней.
Со своей постели Луиза видела, как он смотрит то на нее, то на Мари, и сама
смотрела то на Билли, то на Мари; оба искали какого-то ответа в пространстве между
ними, и только Мари не искала никакого ответа, возможно потому, что уже знала его.
Насколько позволял рассмотреть сумрачный свет в дельте, Мари словно озаряла
блаженная доброта, от которой у Луизы бежали мурашки по коже. Она приготовилась
жить с укором со стороны Мари, а не с ее прощением, тем более что о прощении никто не
просил. Проходили недели, а Мари продолжала ухаживать за Луизой, которая была
серьезно истощена и слаба. Мари кормила ее, обтирала ей лоб, меняла простыни,
открывала и закрывала окна, и в Луизе нарастала точащая силы злоба.
- Ты не обязана этого делать, - бормотала она на каждый акт милосердия со
стороны Мари.
Часто, когда Луиза спала, Мари сидела с ней в комнате, тихо читая книжку. Когда
Луиза просыпалась, они не разговаривали друг с другом, Мари только справлялась о
Луизином состоянии здоровья, а Луиза злобно протестовала против жалкого великодушия
Мари. Билли же избегал обеих женщин - лишь время от времени заглядывал в заднюю
дверь бара и тут же снова скрывался из виду. Как-то раз Луиза, очнувшись от
послеобеденного сна, увидела, что Мари сидит на стуле у кровати. Хотя она сидела прямо,
ее глаза были закрыты, и ветерок ворошил страницы лежавшей на коленях книжки. Не
зная, спит ли Мари, Луиза сказала:
- Я все время вижу это во сне.
Не открывая глаз, Мари ответила:
- Вам не нужно больше видеть это во сне.
И улыбнулась. Ей едва исполнился двадцать один год. Она выглядела старше и
проще, чем в тот день три года назад, когда так старательно напустила на себя
обольстительный вид на заброшенном автовокзале в Бруклине, непосредственно перед
тем, как сутки провисеть в темноте нагишом на крюке.
- Как Билли? - спросила Луиза.
- Он слишком много пьет.
Чуть погодя Луиза сказала:
- Я пыталась избавиться от этих снов, но не могу.
- Мне ни разу это не снилось, - ответила Мари. - Довольно странно, правда? По
сути дела, с тех пор, как все это случилось, мне ничего не снилось. Дело не в том, что я не
запоминала снов, - даже когда забываешь сны, остается чувство, что что-то снилось,
верно? Ты все же знаешь, что что-то снилось. Если подумать, после всего случившегося
мне должно бы было сниться много снов.
Луиза лежала на спине, уставившись в потолок.
- Тогда я висела в темноте, - продолжала Мари, - и все эти часы я думала, что
умру, а потом вдруг что-то случилось. Когда я висела в темноте - а может, мне было
темно, потому что у меня были завязаны глаза, - меня вдруг охватил какой-то огромный
свет, и страх прошел. Билли потом говорил, что, когда меня выпустили, я была в истерике.
Он потом говорил, что, когда пришла полиция, я была в истерике. Я не помню, чтобы я
была в истерике. Я не помню никакой полиции, вообще ничего не помню, только какое-то
расплывчатое пятно - может быть, как меня везли в патрульной машине, а я смотрела в
окошко на улицу; может быть, как меня привезли в полицейское отделение. Я просто не
помню. - Она увидела выражение Луизиного лица. - Простите.
- Ты просишь прощения? - Окаменевшая и взбешенная, Луиза закрыла лицо
руками. - Боже мой. - Она взглянула Мари в лицо. - Я была там. Я была там, когда мы
вытащили тебя из склада. Я была там, когда мы снимали сцену.
- Я знаю.
- Я была там, когда ты рыдала. Я была там, когда ты вопила. Это все была моя
идея. Можешь поверить мне на слово, ты была в полной истерике. Можешь мне поверить,
ты была в полном ужасе. Мы были очень компетентны в тот день, поверь мне. Если у тебя
есть душа - а я не очень-то в это верю, точно так же, как не верю, что она есть у когонибудь
вообще, - но если у тебя есть душа, мы очень компетентно забрались в самое
твое нутро, вырвали ее наружу и размазали по стене. Мы тогда здорово повеселились,
поверь мне.
- Я вам не верю, - спокойно, без всякой злобы сказала Мари, - и не нужно мне
этого рассказывать. Хотя, может быть, это вам нужно. Когда тебя охватывает такой
огромный свет, как меня, когда я висела в кладовке, возможно, в этом есть какой-то
смысл, возможно, это проход сквозь все то, что отныне ты будешь понимать без слов.
Что-то открылось и впустило меня, и, возможно, иногда это происходит само собой, -
так что не нужно ничего говорить мне, по крайней мере ради меня же самой, - все равно,
и не надо пытаться убедить меня, что вы - чудовище, как уже убедили себя. Можете так
считать, если вам хочется, но я в это не верю, и то, что вы мне говорите, не заставит меня
в это поверить. - Она помолчала. - Там, в темноте, когда я висела на крюке, случился
Момент.
- Вроде того, когда слышишь выстрел в ночи, - проговорила Луиза, мертвенно
побледнев, - отдаленный выстрел.
- Может быть, - сказала Мари, словно прекрасно знала, о чем говорит Луиза, - а
может быть, и нет. Может быть, ваша ошибка в том, что вы всегда верили, будто Момент
пришел, когда вы услышали тот выстрел. Но может быть, Момент настал, когда звук
выстрела затих и наконец снова наступила тишина. Может быть, это и есть Момент.
Скатываясь по нисходящей спирали своего проклятия, Луиза никак не могла решить,
какое проклятие больше - сделать аборт или произвести на свет ребенка от Митча. Если
бы она поверила в искупление, то могла бы, наоборот, встать перед выбором, что искупит
ее вину больше - спасение ребенка или спасение мира от него. Сначала у Луизы не было
сомнений. Собрав все свои силы, на следующий день после первой беседы с Мари она
встала и попыталась одеться, когда в комнату вошла Мари.
- Я не могу родить этого ребенка, - попыталась объяснить ей Луиза.
Мари кивнула. Она забрала у Луизы одежду, а саму ее уложила обратно в постель.
- Вам нужно больше отдыхать, - сказала она, - и время еще есть. На следующей
неделе, если вы не передумаете, я поеду с вами в город, и мы найдем какую-нибудь
клинику.
И вот через неделю ранним утром на маленьком пароме они переправились через
речку туда, где стоял фургон Билли, и за два часа добрались до Сакраменто.
Сидя у входа в кабинет вместе с тремя другими женщинами, всего за минуту до того,
как медсестра вызвала ее, Луиза вдруг повернулась к Мари и горестно вскрикнула:
- Я не знаю, что делать!
- Можно еще денек подождать, - сказала Мари, взяв ее за руку, - если вам нужно
еще подумать.
- Я не могу родить этого ребенка! - воскликнула Луиза.
Ее крик разнесся по помещению. Одна из женщин продолжала смотреть прямо перед
собой, а двух других явно взволновал Луизин крик. Медсестры за столом приготовили
каменные лица.
- Я все думаю о тех пяти девушках, - продолжала Луиза возбужденным шепотом,
ее не очень волновало, поймет ли ее Мари или кто-нибудь еще. - О тех пяти девушках, я
в ответе за них. Пять таких же, как ты, и я приложила руку к случившемуся с ними, и
теперь я все время спрашиваю себя, что мне сделать для них? Должна я ради них родить
этого ребенка, или я должна пресечь это сейчас же, еще до того, как он станет ребенком?
Звук выстрела еще не замолк. Для меня еще не наступил тот момент, о котором ты так
много говоришь, в который ты так веришь. У меня еще не было тех волшебных моментов,
которые открывают проход через воспоминания и сны. Все, что со мной было, - это
выстрел в ночи, такой отдаленный, что я даже не была уверена, выстрел ли это. Когда
настанет момент, чтобы я больше не слышала его? Это будет момент, когда я рожу
ребенка, или момент, когда я убью его? - Она разъярилась и повысила голос. - Скажи
мне, Мари. Раз ты теперь такая святая, так скажи мне. Ты ведь все для себя выяснила, да?
Медсестры уже начали проявлять беспокойство, но Мари оставалась спокойной.
- Почему ты вообще здесь со мной? - спросила Луиза. - Ты что, ненормальная?
Почему бы тебе не взять топор, или нож, или шампур для барбекю, или еще что, или
ножницы и не воткнуть в меня ночью, когда я сплю, и не убить этого ребенка? Вот что бы
я сделала на твоем месте.
"Боже мой", - сказала одна из медсестер, а две другие женщины заплакали.
- Вот что я бы сделала! Вот чего я хочу! - Луиза отодвинулась от Мари, которая
смотрела на нее с великой скорбью. - Хватит так смотреть на меня! Хватит смотреть на
меня с великой скорбью! Что с тобой?
"У меня истерика", - сказала она себе и, ощутив первое облегчение за много лет,
рухнула в объятия Мари.
- Мы сейчас уйдем, - услышала Луиза голос Мари, не зная точно, обращается та к
ней или к другим. - Может быть, мы еще вернемся.
Мари помогла ей подняться с дивана в приемной, вывела на улицу, и они сели в
фургон.
Полчаса они не разговаривали. Потом Луиза сказала: "Давай вернемся", - и,
возможно, она имела в виду: вернемся в клинику. Но когда Мари завела мотор и повела
фургон в Давенхолл, Луиза не остановила ее.
После этого Луизе больше ничего не снилось. После этого ей совсем ничего не
снилось; следующие шесть месяцев маленький чайнатаун приглушал все танцы мысли,
тушил все образы подсознания, как будто в прерывистые часы ночного забытья, во время
кратких провалов в статические помехи беспамятства, когда из-за беременности
становилось все трудней спать, ее катапультировало за грань цветов и звуков вечности в
пустоту, пока внезапно и жестко она не приземлялась на твердую землю сознания.
Ей больше не снились пять девушек из газетной заметки. Ей не снилась Мари из
Миннеаполиса на автовокзале. И когда подошла весна, где-то около таинственного
четвертого месяца беременности, когда масса ткани и света внутри нее колебалась на
грани превращения в человеческое существо, кровь, циркулирующая в теле Луизы и
вливающаяся в ее ребенка, не принесла никаких кошмаров, которые возбудили бы
иммунную систему ее души: ни матери, ни ребенку ничего не снилось. Через гены и кровь
ребенку не передалось снов ни о прошлом матери и отца, ни и о нем самом.
Луиза никому не говорила, что отцом ребенка был Митч. Возможно, Мари
подозревала, но никогда не спрашивала. Билли, куда менее чуткий и тактичный, через
месяц-два после приезда Луизы делал кое-какие намеки на этот счет, интересуясь, где же
отец и знает ли он вообще о своем отцовстве, но Мари осторожно пресекала его
расспросы. Луиза лежала под деревьями на берегу острова, глядя на реку; ее живот
возвышался над горизонтом, раздувшись и заслоняя видимость. Поскольку в ночном
забытьи ребенок ей не снился, она не чувствовала общности с ним и днем, когда не спала.
Она не обращалась к нему - внутри нее, не держала в руках кокон своего живота,
старалась не думать о нем вообще, даже тогда, когда чувствовала, как он пытается
заползти в ее мысли. Она старалась не представлять сына, похожего на Митча, или дочь,
похожую на нее саму, или какой-то жуткий сговор между двумя - сына с темными
Луизиными волосами или дочь с белокурыми волосами Митча. Когда в начале марта река
поднялась от дождей и затопила значительную часть острова, дойдя до главной улицы
городишка, Луиза подумала, не зайти ли в воду в поисках чудесного смертоносного
потока, который втечет в нее и утопит ребенка, и понесет его по течению, вынесет в
дельту, а потом и в море. Через несколько недель, когда наступила весна, этот сезон со
всеми его набухшими почками, цветением и буйным ростом казался ей извращением: она
тосковала по осени, которая была бы еще более хмурой, еще более похоронно-янтарной,
чем та, когда ребенок был зачат.
Но по мере того как ребенок внутри нее рос, а весна перетекала в лето, под небом
дельты, которое раскалялось все более и более яркой синевой, единственным, что
умирало, была Мари. В начале июля, когда они ехали на автобусе в Сан-Франциско,
чтобы родить ребенка там (Билли с похмелья довез их только до остановки в Сакраменто),
и Мари смотрела в окно, Луиза сказала то, что уже довольно давно было у нее на уме.
- Мари, - сказала она, и та отвернулась от окна к ней. - Ты не возьмешь этого
ребенка?
Мари снова повернулась к окну, и Луиза на мгновение ощутила нечто вроде
злобного удовлетворения. "Наконец-то я ее рассердила", - торжествуя, сказала она себе.
Но потом Мари проговорила:
- Я не могу, - и таким печальным тоном, какого Луиза еще не слышала.
Презирая себя, как обычно, Луиза поняла, что еще раз, как обычно, недооценила
доброту Мари.
- Извини, - горько проговорила она.
- Нет, - прошептала Мари в окно, - это вы извините.
- Боже, - покачала головой Луиза, - с чего это я подумала, что могу попросить
тебя об этом? Ты же знаешь, ребенок от Митча. Это ребенок человека, который разбил
тебе жизнь.
- Он не разбил мне жизнь, - солгала Мари. - Как вы не понимаете? Этот ребенок
достоин всего, потому что это ребенок Митча. - И вот тогда Мари отвернулась от окна
к Луизе и сказала: - Я скоро умру.
Первым побуждением, как обычно, было сказать: "Что ты имеешь в виду?" - но
Мари произнесла это так спокойно, без всякой жалости к себе, и с такой смиренной
торжественностью, наполненной таким неизмеримо глубоким сожалением, что Луиза
удержалась от банальной реплики. В одно мгновение пробежав литанию возможных
реакций, она одну за другой отвергла их все: "Что ты имеешь в виду?", "Что ты
говоришь?", "Ты уверена?", "О, как мне жаль!" - пока не дошла до конца списка:
- Когда?
- Не знаю.
- От чего?
Этого тоже никто не знал. У нее не было ни опухоли, ни новообразований, и на
рентгеновских снимках тоже не видно было черного дождя, что разливался по ее телу.
- Анализы крови уже больше года говорят, что дело плохо, - пыталась объяснить
Мари, - и я все слабею и слабею.
И Луиза с досадой сказала себе, что это будет одной из тех тихих и подозрительных
смертей, когда не знаешь, что тебя убивает, а можешь умереть в любой момент, в
следующем месяце или следующем году. И если это подумалось Луизе, то, должно быть,
подумалось и Мари - что эта смерть, которую никто не знал, смерть, которую никто не
мог найти или назвать, оставила в ней свое семя почти четыре года назад в заброшенном
автовокзале, надругавшись над ней в темноте на алтаре ее собственной невинности. Вися
на крюке, голая, со связанными руками, Мари шагнула в свет собственной кончины, и
взамен, поскольку не заслуживала смерти и поскольку таинственная болезнь могла
осквернить ее тело, но не дух, ей была предоставлена небольшая отсрочка.
В Сан-Франциско они поселились в маленьком мотеле на Ван-Нессе, неподалеку от
больницы, и с каждым днем Луиза ждала ребенка, как Страшного Суда. Две женщины
больше не говорили о Митче, Билли или смерти Мари, они вообще почти не
разговаривали, а только ждали, пока на пятую ночь Луиза не проснулась в сладковатой
бледно-желтой луже с красными разводами и таившиеся до сих пор схватки не начали
налетать шквалом, повторяясь каждые несколько минут. Позже, много времени спустя
после рождения дочери, Луизу по-прежнему будет тревожить сон, который она видела
непосредственно перед тем, как отошли воды. Во сне она и Мари занимались любовью.
Даже в момент пробуждения ее воспоминание об этом было неясным: она не могла
вспомнить, что случилось во сне - то ли она первой потянулась к Мари, и,
следовательно, это был акт насилия, продолжение того, что погубило Мари в Нью-Йорке,
то ли Мари потянулась к ней, и тогда это был акт прощения. Во всяком случае, две
женщины обнялись, и цунами амниотических вод смыло их на далекий чуждый берег, где
оргазм прорвал пелену у Луизы в матке, и она проснулась от начавшихся родов.
Из этого оргазма - ее тело олицетворяло то ли насилие, то ли прощение, и это был
единственный испытанный Луизой оргазм, отложенный с ночи 6 мая 1968 года, -
родился ребенок. Мари вызвала такси, помогла Луизе одеться и ждала на балконе, пока не
подъехала машина, а потом помогла Луизе спуститься с лестницы.
"Что с ней?" - встревоженно спросил таксист, и Мари сказала: "Она собирается
родить", - и таксист сказал: "Только не в моей машине", - и Мари очень спокойно
сказала ему, сдерживая злобу, какой Луиза никогда раньше в ней не замечала: "Слушай
меня: ты отвезешь нас в больницу, и немедленно".
На подъеме на Ноб-Хилл, когда уже светало, Луиза сказала: "Мари!" - и Мари
ответила: "Что?" - и Луиза в первый раз, словно давая клятву, крепко сжала свой живот
и ребенка внутри и сказала: "Прости меня".
- Прости меня, Мари, - прошептала она, - прости меня за то, что было четыре
года назад.
Да, сказала Мари.
- Я давно хотела сказать это, - прошептала Луиза, - и все удерживалась: я ведь
знала, что ты меня простишь. Я не просила у тебя прощения, так как знала, что ты
простишь, а я не имела права воспользоваться этим.
Я знаю, сказала Мари.
- Я не имела права воспользоваться этим, потому что этого нельзя простить.
Теперь все в порядке.
- На самом деле даже ты не можешь простить этого, - прошептала Луиза. - Я
хочу сказать: то, что мы сотворили с тобой, больше тебя. Это злодейство слишком велико,
чтобы кто-то простил, даже если ты сама хочешь простить.
Ш-ш-ш.
- У меня немного кружится голова.
Сложи ладони и подыши в них.
- Надеюсь, - пробормотала в темноте Луиза на заднем сиденье такси, - ребенок
не будет похож на Митча, если будет мальчик. И надеюсь, не будет похожа на меня, если
девочка.
Мы почти приехали. Водитель, вон двери приемного покоя.
- Я рада, что Митча здесь нет. Давай никогда не будем говорить о нем ребенку.
Ш-ш-ш, мы приехали.
- Надеюсь, все в порядке, - сказала Луиза. - Мари? Я надеюсь, что с ребенком
все в порядке.
С ребенком все будет в порядке.
- Пусть он будет не как Митч и не как я. А как ты.
Они вылезли из машины, и Мари помогла Луизе пройти в приемный покой, где
Луизу усадили в коляску и укатили, а Мари смотрела ей вслед, пока та не исчезла. Через
пять часов Луиза родила девочку без снов. Когда ее принесли Луизе, та сначала
съежилась, а потом уснула с ребенком на руках; до того, как она поддалась усталости,
Луиза успела почувствовать, как Мари вошла в палату и взяла девочку у нее из рук, а
потом вошедшая медсестра взяла ее у Мари. На следующий день Луиза наконец заставила
себя взглянуть на дочку и рассмотреть ее, выискивая хотя бы малейший след какогонибудь
сходства. Еще через день Луизу выписали из родильного отделения, и они на
такси отправились обратно в мотель на Ван-Нессе, где мать весьма охотно передала
младенца на попечение Мари, а сама погрузилась в глубокий ступор. Даже после
рождения ребенка она была почти уверена, что Момент для нее еще не наступил.
В последнюю ночь, когда видела свою дочку, Луиза снова заснула с малышкой на
руках, как в роддоме. Рано утром ей послышалось сквозь сон, как ребенок плачет, плач
становился все тише и тише, пока не пропал совсем, и, проснувшись, она обнаружила, что
дочки нет. В первые мгновения после пробуждения Луизе показалось, что малышка
выскользнула у нее из рук на постель, запуталась в белье и задохнулась. Еще не вполне
проснувшись и чуть не обезумев, она осмотрела простыни и одеяла в поисках девочки. Но
ребенка там не было. Вместо этого на второй кровати лежала записка. "Я передумала, -
прочла Луиза. - Если и вы передумаете, то знаете, где нас найти".
Она почти передумала. Ее саму потрясло то, как она чуть не потянулась к ребенку
сразу же после родов. Ее потрясло то, как при мысли о дочери в ее сердце рвалась
предательская боль. Весь следующий год она подавляла тоску по малышке, подавляла
всякое чувство утраты. Луиза осталась неподалеку от залива и поступила на работу
помощником преподавателя в местном колледже в Хейте - в основном из-за близости к
Давенхоллу, на случай, если передумает. Она хранила записку от Мари, как чек.
Почти через три года она вошла в реку сомнений. Было много причин, не
позволявших ей приехать в Давенхолл раньше, некоторые из них были эгоистическими,
но ни одна из них не шла вразрез с твердым убеждением, что девочке лучше остаться с
Мари, чем жить с родной матерью. Изредка две женщины обменивались письмами,
которые у Луизы часто не хватало сил вскрыть, не говоря уж о том, чтобы прочесть.
Потом, почти через три года после рождения ребенка, пришло письмо, адрес на котором
был написан почерком не Мари, а Билли, и, так же не читая и это письмо, поскольку она
прекрасно знала, о чем в нем говорится, Луиза послала телеграмму, что приезжает, села на
автобус в Сакраменто, а потом на попутке добралась до парома.
Она стояла на краю причала, пока не подошел паром. Далеко на другом берегу Луиза
видела ждущего ее Билли и крошечного человечка, прильнувшего к его руке и глядящего
назад. Ее маленькое платьице казалось голубым пятнышком, терпеливо замершим на
берегу. Паром медленно двигался по воде, вот он причалил и задержался, чтобы Луиза
успела сесть, а потом отправился обратно без Луизы. Ей показалось с причала, что она
видит, как Билли протянул свободную руку, словно говоря: ну? - но Луиз
...Закладка в соц.сетях
