Жанр: Драма
Необычайные похождения Жулио Хуреннито
...Великолепно, но кушать даже в рясе надо. Он
попробовал собирать на украшение храмов в Святой земле. Безбожники, скупцы,
чтобы их черти кипятили в тухлом масле! За день он не мог набрать на литр
вина! И эти цены!..
Тогда он снял с себя образок и продал его одному солдатику за две лиры,
как спасающий от пуль. На лиру купил еще три образка, и дело пошло. Он
становился у вокзала и кричал.
"Внимание! Дорогие защитники отечества! Знаете ли вы, что такое пуля?
Она ревет, свистит, гремит, потом впивается в тело, разрывает внутренности,
пробивает сердце, печень и пуп! Но есть верное средство — образок с
изображением святой Екатерины Сиенской! Наденьте его на грудь, и никакая
пуля не тронет вас! Ударившись об образок, она полетит назад к проклятым
австрийцам! Глядите, вот образок со следом неповредившей ему пули. Триста
благодарственных писем лежат у меня в кельеl Спешите! Это последние образки,
освященные самим епископом! Простые же не стоят ни одного сольди! Скорей!
Лира! Одна лира!" И все покупали.
На Эрколе обратил благосклонное внимание проезжавший как-то мимо
вокзала настоятель Сан-Джиованни и послал его к епископу, а тот, в свою
очередь, к кардиналу. Его таланты оценили и поручили ему заведовать этой
лавочкой в Ватикане. Вот и все. Да, он забыл самое важное — тонзуру, Это
было чертовски трудно. К цирюльнику зайти он боялся и, купив за десять
сольди на базаре старую бритву, должен был сам скрести макушку.
Отвратительное занятие! И вообще он недоволен. Как только кто-нибудь
приходит в магазин, он должен перебирать четки и бормотать под нос, как
будто повторяет молитву. Лежать нельзя, плеваться можно тоже в
исключительных случаях. Это не жиэнь, а поганая схима! К черту! "Скажите,
синьор Хуренито, а вы теперь не собираетесь устроить какую-нибудь маленькую
революцию? Все-таки это гораздо веселее, чем воевать или перебирать
паскудные четки!"
"Наоборот,-- ответил Учитель,-- мы до крайности мирно настроены, даже
приехали сюда, чтобы искать мира".
"Ну, это все равно,-- закричал Эрколе,-- если не революция, то по
крайней мере мир, и снова виа Паскудини! Я с вами!"
Он скинул рясу, и мы глубоко удивились, увидав воочию, сколь сильны
традиции в этом народе. Он сохранил наслоения различных эпох, то есть
первичные тряпки, заменявшие ему в счастливые дни рубашку, полосатые
кальсоны, подаренные Учителем, и военную куртку форменного покроя.
Мы доставили несколько минут радости засыпающим от скуки часовым,
которых уже перестали смешить свои собственные мундиры,когда выходили из
вековых ворот Ватикана, без мира, но с обретенным вновь Эрколе, в его
эклектическом костюме и с сохраненным пулеметом, выволакиваемым Айшой.
В тот же вечер мы выехали в Париж.
Глава девятнадцатая 1713 правил гуманного убоя.-- мы тонем.--
необыкновенное устроение социалистической гостиницы "патрия"
Поездка в Рим и патетическое описание войны, сделанное Эрколе, еще
более укрепили нас в наших миролюбивых намерениях. Особеино остро
проявлялась жажда мира у Алексея Спиридоиовича. Прочитав в десятый раз
"Преступление и наказаиие" и вспомнив своего негритенка, он твердо решил
пострадать, чтобы искупить вину. Пример Раскольникова указывал путь, и в
одно утро Алексей Спиридонович, выйдя на площадь Опера, упал на тротуар
возле входа в метро и завопил "Вяжите меня! Судите меня! Я убил человека!"
Быстро подбежавши полицейский спросил, где совершено преступленив. Когда
Алексей Спиридонович объяснил, что он убил негра во время восстания,
полицейский, вместо того чтобы его связать, стал сразу приветлив, поднял
его, хлопнул дружески по плечу и сказал "Вы молодец и храбрый солдат, только
не следует с утра много пить!" Так неудачно кончилась попытка нашего друга
пойти по стопам героев русской литературы.
На церковь надежд мы больше не возлагали и решили направиться в Гаагу в
комитет "Международного Общества друзей и поклоннйков мира".
Попавши в нейтральную страну, мы сразу почувствовали резкую перемену.
Все, включая разноплеменных дезертиров, говорили о мире с большой нежностью,
гордясь тем, что они не участвуют в варварской бойне, но, между прочим,
ужасно Мялись, что война может скоро кончиться, так как поставляли различные
вещи, часто весьма непацифистские, воюющим державам. Несмотря на
недостаточное знание голландского языка, мы легко их понимали, так как
подобное миролюбие вдохновляло и мистера Куля до поездки в Сенегал.
Освоившись несколько с нейтральной психологией, мы отправились во
"Дворец мира". К величайшему нашему удивлению, мы застали там очень
интеллигентных людей, разглядывавших штыки различных образцов. Я настолько
испугался, что подумал, не попали ли мы, по незнанию языка, вместо "Дворца
мира" в военное министерство. Но интеллигентные господа, прекрасно
изъяснявшиеся на многих языках, успокоили нас, объяснив, что исследуют штыки
всех армий, нет ли среди них противных правилам, выработанным, если я не
ошибаюсь, в 1886 году. Засим мы узнали много занимательного: война была
совсем не тем диким убийством, которым она казалась нам, но чем-то весьма
облагороженным 1713 параграфами правил о гуманных способах убоя людей.
"Поймите, я убил человека!" — рычал Алексей Спиридонович. "Чем?" — "То
есть как это — чем? Выстрелил и убил!" — "Пуля какая?" — "Обыкновенная!"
— "Если пуля не дум-дум, то вы поступили, не нарушая правил гуманности".
Мы решили, что это простые члены общества, и прошли на 3аседание
комитета. В уютных креслах сидели шесть старичков и сосали сигары. "Мы все
очень, очень любим мир,-- сказал нам самый старенький,-- но что делать, нас
шестеро в комитете и еще семеро в обществе... Все мы граждане нейтральных
стран и люди непризывного возраста. А другие почему-то очень, очень любят
войну. Плохой мир лучше хорошей войны, а хорошая война лучше плохой войны.
Поэтому мы отсюда и следим, чтобы все убивали друг друга честно,
по-хорошему".
Мы все же спросили у старичка, не может ли он нам посоветовать
предпринять что-либо для замирения Европы. "Вы можете стать действительными
членами "Общества друзей и поклонников мира", тогда у нас будет девятнадцать
членов. Мы вам дадим интересную и важную работу. Как вам известно, теперь на
войне употребляются газы, не предусмотренные ни одним из 1713 параграфов.
Отрицать их вообще значит проявить догматизм и реакционность. Вы сможете их
исследовать и классифицировать. Тогда на будущей конференции, после
окончания войны, можно будет вынести постановление, ограничивающее
применение газов, наиболее неприятных для задыхающегося человека".
Мы обещали записаться в члены общества, но от обследования газов
отказались, мотивируя это нашим стремлением активно добиваться водворения
мира. "Видите ли,-- сказал другой старичок,-- я тоже могу предложить вам
работу, но позвольте раньше осведомиться, какого именно мира вы хотите?" --
"Как какого?" — "Простите, но просто мира я не знаю, у нас есть газета,
проповедующая английский мир, и другая, отстаивающая германский мир. Вы
можете выбрать любую, так как обе хорошо платят, и в солидной нейтральной
валюте! " Опять не подходит. Мы стали прощаться. Все старички, кроме
бодрствовавшего председателя, успели задремать и со сна шептали: "Долой
войну! Еще Берта Зутнер говорила... Ну, как же так можно?.. Спокоиной
ночи!.."
У ворот дворца, видя наши разочарованные лица, к нам подошел очень
симпатичный скандинав и сказал: "Не унывайте! старайтесь, молодые люди!
Пишите романы против войны, и, может быть, вы получите в тысяча девятьсот
тридцатом году премию Нобеля, или займитесь пока контрабандным сбытом сыра в
Германию". Среди всеобщего озверения эти нейтральные сердца сохраняли
истинное человеколюбие!
Мы уехали из Голландии с бутылочкой отменного "адвоката", с
трогательными воспоминаниями, но все же без мира, и наша тоска была столь
остра, что, казалось, судьба имела кое-какие филантропические намерения ее
пресечь. При переезде из Флиссенгена в Гулль, небольшой пароходик "Аннибал"
был потоплен подводной лодкой, и мы в течение суток валандались по открытому
морю в маленькой шлюпке. В эти торжественные часы все были убеждены в
близкой смерти, и каждый это выражал на свой лад. Только Учитель был
спокоен, я сказал бы, даже будничен. Он заботился о нас, шутил с Айшой и
рассказывал, как ребенком вздумал переплыть в пивной бочке Атлантический
океан, но был, увы! выброшен через несколько минут волнами на берег. Я
спросил его неужели он совсем не воспринимает неизбежной, по-видимому,
смерти? Учитель пожал плечами: "Привычка! Я и на земле не чувствую себя
уверенным. Мой "Аннибал" давно потоплен..."
Мистер Куль с помощью ручки "ваттерман", вырвав из чековой книжки
листок, написал завещание. Он оставлял все свои капиталы "Обществу
миссионеров". Потом, вспомнив папу, приписал: выдать по одному доллару всем
сиротам солдат, погибших от стрел, изготовленных фирмой "Куль и Ке". Кончив
писать, он положил записку в бутылку из-под "адвоката", случайно уцелевшую в
кармане Айши (ликер мы предварительно выпили), и кинул в воду. Засим,
просветленный и верный установившимся среди американских миллиардеров
традициям, страшно фальшивя, он стал петь псалом "Ближе к тебе, господи!.."
Айша, вначале испугавшись, плакал, но Учитель успокоил, даже развеселил его;
шаля, он незаметно уснул, положив голову на колени Хуренито.
Легко понять, что делал Алексей Спиридонович, — он рассказывал свою
жиэнь, требуя, чтобы все его особенно внимательно слушали, это ведь
предсмертная исповедь. Рассказав все наиболее интересные места, даже
повторив их два раза, он приветствовал смерть: "О дочь легчайшая эфира!" А
потом, хныча, начал отчаянно глядеть в пустынное море — не покажется ли
откуда-нибудь спасительное суденышко.
Эрколе ругал Учителя, всех нас, мадонну, немцев, англичан, войну, мир и
море всеми известными ему ругательствами. Как? Проклятье! — Он мог бы
теперь бормотать свои "аве Мария" или пить лакрима, и вместо этого --
смертьI Стоило падать с диких высот! Предатели!..
Мерная зыбь немного укачивала меня, и я клевал носом. Я видел самые
разнообразные вещи. Мне восемь лет, я избиваю живым котом, накрутив его
хвост на руку, сестер. С трудом меня обезоруживают и запирают в сарай. Там
— уголь, я раздеваюсь, катаюсь в черной пыли и, когда дверь наконец
открывают, выскакиваю, пугаю нянюшку Веру Платоновну; которая, присев на
корточки, в ужасе крестится, вбегаю в столовую и бросаю на пол горящую
лампу. Вероятно, потушили. Жаль! Мне пятнадцать лет. Я — революционер.
Митинг на фабрике красок Фарбэ в Замоскворечье. Полиция. Я бегу. Перелезаю
через забор с колючками и оставляю на колючках штаны. Бух — упал в бочку с
остатками красок! Городовые не хватают меня, а, как Вера Платоновна,
шарахаются... "Тьфу, черт, как есть черт!.."
Давние картины проходили у меня перед глазами. Я искал смысла, точки
опоры, но ее не было. Потом образы исчезли, и пошли. одни лишь глаголы:
сосал, пищал, бил, учился, молился, целовался, шлялся, пил, скулил, писал,
жевал! От них еще сильнее качало. Вдруг я понял, что весь смысл в этой
качке, в бесцельном движении, кружении, смене. Я встал, завопил
"благословляю жизнь!" и начал блевать.
Вечером английская рыбачьи шкуна заметила нас и подобрала, а два дня
спустя мы обедали в парижском ресторане. Отдохнувши от пережитого, мы снова
взялись за различные склонения слова "мир" и, после аббатов и пацифистов,
решили прибегнуть и содействию людей темных, подозрительных, а именно
социалистов. Для этого мы направились в Женеву.
Я видал на своем веку немало. различных способов расселения людей: и
архитектурных причуд: небоскребы, подвалы Реймса в дни войны, датские
паромы-салоны, парижские писсуары, проект памятника Татлина Третьему
Интернационалу, но все это бледнеет перед свовобразным остроумием гостиницы
"Патрия", специально оборудованной для социалистических делегаций. Мы шли
туда с большим волнением. Мистер Куль, зачинщик нашей поездки, не мог скрыть
страха. Он оделся как можно проще, а под рабочую блузу нацепил металлический
панцирь от пуль. "Ведь как-никак, а это злоумышленники",-- оправдывался он.
Кроме того, Айша, по его приказанию, должен был нести огромный красный флаг.
Так вошли мы в обширный двор "Патрии" (были два подъезда, но в них нас не
впустили, требуя рекомендательных писем от министров). Мистер Куль запел
"Интернационал". Но его голос терялся среди десятков Других, справа певших
"Дейчланд юбер аллее" и слева отвечавших "Руль, Британия".
Высились два больших корпуса, один был украшен флагами союзных держав,
другой германскими. Между ними были рвы, насыпи и. проволочные заграждения,
более сложные, нежели те, что я видел на фронте. В середине возвышался
открытый павильон, где сидел престарелый социал-демократ из нейтральной
страны, обложенный протестами и революциями. Видя наше беспомощное
положение, он нас приветливо подозвал к себе. "Скажите, а здесь много этих
злоумышленников, то есть, простите, революционеров?" — спросил мистер Куль.
"В настоящее время в "Патрии" четыре министра, одиннадцать товарищей
министров и девять заведующих отделами государственной пропаганды..." Мистер
Куль прервал его, испуганно закричав Айше "Разорви флаг, да скорее!" Далее
старичок объяснил нам хитроумное устройство "Патрии". В двух корпусах
помещаются делегации двух коалиций: чтобы не скомпрометировать себя, они не
только не встречаются, но и не переписываются между собой, так как все они
хорошие, честные патриоты. Но, будучи социалистами и членами Интернационала,
они стремятся обеспечить после окончания войны возобновление товарищеских
взаимоотношений. Для этого в окна корпусов выставляются плакаты с
резолюциями, протестами и опровержениями. Против этого никто возразить не
может, ведь каждый волен в своей квартире делать, что он хочет. В павильоне
помещаются представители нейтральных стран, которые переговариваются с
враждующими окнами.
Все это было несколько сложно, но воистину гениально. Мы решили
приступить к делу, и мистер Куль закричал: "Преступники, то есть министры,
то есть товарищи, являетесь ли вы противниками войны?" Немедленно появились
два плаката. Один гласил: "Да, и мы боремся против империализма союзников и
их сообщников, лжесоциалистов, начавших преступную войну!" Второй: "Конечно!
Долой германский империализм и его прислужников псевдосоциалистов,
виновников позорной бойни!" Эти слишком сходные ответы вызвали во мне
подозрение — не сносятся ли противники меж собой с помощью подземных ходов?
Но нейтральный социал-демократ успокоил меня, объяснив близость врагов
духовным родством и товарищеской солидарностью.
Тогда Алексей Спиридонович спросил: "Собираетесь ли вы протестовать
против войны?" Плакаты ответили, что запросят по этому поводу
соответствующие правительства, и через час мы прочли: "Позор поджигателям
Реймского собора! Мы протестуем перед всем цивилизованным миром против
германских приемов ведения войны!", "Ужасы казаков и негров вопиют к небу!
Долой поругателей культуры — союзников!"
"Что нам делать для приближения мира?" — спросили мы. "Установите
республику в России, в Италии, в Ирландии!" -ответили немцы. "Установите
республику в Германии, в Австрии, в Турции. Докажите нейтральным рабочим
необходимость присоединиться к нам",-- советовали союзники.
Эрколе завопил. "Жулики! Мы за мир!" — и пустил для аффекта шутиху.
Раздались испуганные воагласы "это бомба!", и тотчас показались, умилительно
согласные, два плаката: "Не забывайте, что мы — социалисты! Займитесь
отделкой зала в хорошей гостинице, где мы все соберемся после войны.
Украсьте стены красными знаменами. Пожалуйста, не кидайте в нас бомб! Да
здравствует Интер... Вы поняли?" Вскоре пришли полицейские и попросили нас
не тревожить почтенных революционеров.
Оставив во дворе обрывки флага, так и не отыскавши мира, мы с горя
пошли в пивную. "Удивительно приятные люди эти социалисты, притом
воспитанные",-- воскликнул мистер Куль и скинул панцирь, мешавший ему
развалиться как следует в кресле.
"Итак, неизлечимость признана всеми, и валериановые капли больше никого
не прельщают,-- сказал Учитель,-- мы можем вернуться домой и заняться нашим
добрым, честным хозяйством".
В Париже нас ждали различные нвприятности. Прежде всего, хозяйка
гостиницы, предварительно спросив нас, уж не немцы ли мы, сказала, что нами
чрезвычайно интересуется некий мосье, тщательно выясняющий, куда мы ездим
столь часто, что едим на завтрак и какого образа мыслей придерживаемся. Хотя
наши поездки носили исключительно идиллический характер, нам не слишком
понравилась любознательность незнакомца, тем более когда выяснилось, что он
"очень почтенный" и с ленточкой в петлице. Впрочем, эти переживания длились
недолго, на следующее утро нас вежливо пригласили явиться кое-куда. Там
любезный чиновник познакомил нас с весьма поэтическим доводом. "Докладная
записка о последних мероприятиях пяти германских шпионов, по донесениям
штатного сотрудника "Добровольной лиги для обследования сомнительных
поступков". Вое было отмечено и достаточно живописно представлено: указанные
шпионы занимаются сбытом пулеметов в Германию через Голландию. Они сносились
с папой по поводу предложений о сепаратном мире. Потопили пароход, на
котором сами ехали, но, рааумеетея, остались невредимы. Подкупленные
германскими социалистами, лакеями Вильгельма, бросили бомбу во французских
социалистов, сильно испугав одного из них, товарища министра военного
снабжения. Перечислив главные пункты обвинения, чиновник любезно пояснил,
что подобный образ жизни кончается предпочтительно расстрелом. Дальше все
пошло обыкновенно. Эрколе выл, мистер Куль пел псал мы и так далее. "Вот
идет председатель "Лиги",-- сказал чиновник,-- он даст последние данные о
вашем поведении, а после этого — суд и некоторые другие формальности, но
уверяю вас, все будет эакончено в двадцать четыре часа!" Итак, всего сутки:
вой, Эрколе, пойте, мистер Куль! Вот он, страшный Азраил, непостижимый
вестник смерти. Но почему же так беспечен Учитель, почему он улыбается,
кивает головой и вместо "аве, Цезарь", кричит "бонжур, мосье!"? Я ничего не
понимаю. Я боюсь оглянуться, оглядываюсь... "Мосье Дэле, друг, дорогой! Вы
живы? А Зизи? А каротелька? Нам суждено увидать вас перед смертью!;." --
"Глупости! Ведь этого негодяя "боша" нет с вами? Ну, конечно! Это мои
сотрудники постарались, но вы не беспокойтесь. Господин комендант, это явное
недоразумение. Перед вами мои компаньоны по торговому делу. Да, да, ручаюсь!
Вы свободны, друзья мои, а теперь в "Шатле" — уж час аперитива!.." Так
жалко закончилась еще одна попытка судьбы подменить мир общий, которого мы
жаждали, нашим пятидушным.
Кто знает радость встречи после долгой разлуки, очарование
неизменившихся привычек, сладость мелких вспоминаний, прелесть забытой
близости, тот легко поймет наше состояние за стаканчиками хереса. Дорогой
мосье Дале, он был все тот же, пилюли в кармане, ясность взора, легкость
ума. Правда, вместо Зизи, изменившей ему с четырьмя (ну, если б еще с
одним!) арабами, в маленьком домике жила Люси; правда, больше не цвел в саду
душистый горошек, во имя защиты отечества замененный простым горохом, но все
это были лишь мелкие детали. Зато на розовых щечках мосье Дале теперь
минутами ясно горели отсветы вселенских пожаров, и его "порыв", милый,
буйный, выпирающий пробку из бутылки, был обращен на священное дело защиты
отечества и цивилизации.
Какая прекрасная "Лига"! Еще вчера было отмечено, что некто Крю гуляет
— когда бы вы думали? — с двенадцати до двух часов ночи, ест на рассвете,
ничем не занимается, носит бороду, бреет усы. И что же,-- у него находят
немецко-французский словарь, медную солдатскую пуговицу и, наконец (какая
наглость!), прямо на столе пачку фотографий различных укреплений, причем
негодяй уверяет, что это снимки с картин какого-то Пикассо, тоже, вероятно,
шпиона... Ясно?..
Кроме "Лиги" — бактериологическая лаборатория. Что паспорт? --
бумажонка! Мосье Дэле близ площади Бастилии услышал на улице немецкий
разговор; пусть его уверяют, что это еврейский жаргон,-- он не дурак . А
почем у на вывеске лавки фамилия Зильберштейн? Не немецкая? Конечно, он
человек без предрассудков и в клерикальные басни не верит. Никакого Христа
не было, это уже сто раз доказано, так что Христа евреи никак не могли
распять. Но ведь Франция — существует, мосье Дале — факт, и распять его
они могут. Оставьте ваш паспорт! Маленькии укол мизинца, капля крови — и
под микроскоп. Там.сразу видно, какая она — честная или прусская. Ученые
нашли способ. Мосье Дэле всех разоблачит. На днях генерал подвернулся — и
что же?.. Анализ — 0,6 германских микробов! Хорошо бы ночью забраться в
спальню министра Мальви и тихонько его уколоть,-- наверное, немец!..
Третье занятие мсье Дэле — "Национальный союз борьбы с укрывающимися
от военной повинности". Удостоверения? Бросьте! "Грыжа"? Покажите,
пожалуйста! На войне потеряли глаз? Выньте искусственный! Мосье Дале не
упускает из виду всех подозрительных женщин, которые стригут волосы или
говорят баском. Юбка тоже не гарантия. Надо выяснить сущность...
А в свободное время мосье Дэле не отдыхает, нет, он продолжает работать
— пишет статьи: "Долой шептунов! Мы взяли домик паромщика на Изере.
Португальцы с нами! Сирия неплохо пахнет". Он пишет в десяти газетах: "Утро
Понтуаз", "Барабанщик Клермон-Феррана", "Возрождение Байоны" и в других. Он
нам верит. Мы хотим мира? Мир будет. Через год, через месяц, возможно даже
через неделю, надо только добить этих преступников и проехаться в Берлин. Мы
должны помочь сему. А для этого лучше всего стать журналистами. Святое дело!
Перо — оружие! Когда мы победим, все придет в порядок: садик, Люси. О, как
прекрасно французское небо! Еще по одному стакану, и за работу!
Предложение мосье Дале показалось нам заманчивым. Хозяйство мистера
Куля, как я уже сказал, находилось в плачевном состоянии. Учитель верил в
великую организующую, а поэтому и разрушительную мощь газетных листов.
Алексей Спиридонович, давно не удовлетворяясь нами и случайными встречами в
вагонах, жаждал излить свою душу как-нибудь пошире. Я тоже по своей
профессиональной привычке предпочитал нагонять строчки, нежели катать
тележки или отрынать пресловутые билетики. Словом, мы сразу согласились.
Америку поделили между собой Учитель и мистер Буль. Первый обслуживал
газеты двадцати двух республик Южной и Центральной Америки, второй --
ассоциацию прессы Соединенных Штатов, объединяющую восемьсот семнадцать
различных газет. Айша от исполнения обязанностей был освобожден, ввиду
отсутствия в Сенегале периодической печати. Что касается Эрколе, дело
обстояло сложнее: к сожалению, он был неграмотен. Но все мы нашли, что у
него удивительно газетный стиль, должный размах и титанический пафос. Решено
было, что записывать телеграммы для "Джорнале дель Ареццо" станет Хуренито
под диктовку Эрколе. Алексей Спиридонович от телеграмм отказался, так как
презирал краткость. Можно ли в одной тысяче слов выразить всю муку, сладость
жертвы, ужас греха и веру в третье царствие святого духа? Он предпочел
писать длиннейшие письма "За последним рубежом" в газету хотя древнюю, но
сохранившую свою девственность, а именно в "Русские ведомости". Я же, как
это, может быть, известно некоторым читателям, стал исправным
корреспондентом не слитком взыскательной "Биржевки".
Все мы, включая мосье Дэле и при его содействии, выехали на фронт.
Сначала мы решили писать только о том, что действительно видим: "Дождь. Один
солдат стоит на посту, промок, обругал нас: "Что вы, жабьи внуки, здесь зря
шляетесь!" Слышно, как стреляют. Два других солдата играют в карты. На
станции баба продала нам за десять франков пяток тухлых яиц и спросила,
скоро ли будет мир. Настроение у нас приподнятое. Председатель тридцати трех
патриотических обществ мосье Дале в интервью, любезно данном нам за
аперитивом, сказал, что Германия будет разбита". В ответ мы получили от
редакций телеграммы с предложением — денег на подобные пустяки не тратить и
ежедневно описывать дуэли гидропланов с танками, кровопролитные бои под
землей, интервью с главнокомандующими, а также три раза в неделю совершать
полеты в Египет и отправляться на подводных лодках в Дарданеллы. Что же, мы
честно занялись всем вышеперечисленным. Пребывание на фронте становилось
бесполезным, даже вредным: чистоту и цельность нашей фантазии засоряла
действительность. Все же Учитель настоял на том, чтобы мы продолжили нашу
поездку до передовых позиций. Для прогноз
...Закладка в соц.сетях
