Жанр: Драма
Необычайные похождения Жулио Хуреннито
...что не все обстоит благополучно в этом
очаровательном домике. Действительно, вскоре Нольво-муж сделал Учителю
соответствующие признания. Оказалось, что супруги друг друга нежно любят и
чувствуют истинную взаимную близость и понимание, сидя по целым дням над
распоротыми червями или вечером для отдыха читая трогательные элегии графини
Ноай. "Наши души созданы одна для другой,-- сказал Нольво,-- но..." И далее
он смутно коснулся того, о чем современные моралисты и ханжи разрешают
говорить лишь в кабинете психиатра или на судебном процессе,-- о роковой
дисгармонии их тел. Это убивает радость, это превращает страсть в оброк,
выполняемый двумя каторжниками. Выслушав эти жалобы, Учитель познакомил
бедного ученого с мадемуазель Виль, которая к тому времени совершенно
износила своего аргентинца, а нам предложил чаще встречаться с госпожой
Нольво. Очевидно, страдания супругов были длительны и чрезмерны, ибо дело
пошло быстрым темпом.
Через две недели, возвращаясь из Парижа после свиданий с Виль, Нольво
не мог скрыть улыбки полного удовлетворения. Госпожа Нольво, как это ни
покажется странным, остановила свой выбор на Айше и тоже, судя по рассказам
нашего наивного брата, не жалела об этом. Казалось, должно было наступить
совершенное счастье. Но супруги, вместо того чтобы в свободное от
мадемуазель Виль и Айши время продолжать рассматривать гусениц и читать
стихи, предались раздумьям о любви духовной и недуховной. Засим Нольво-он
повез Виль коллекцию особенно интересных червей, найденных им в различных
породах сыров, требуя, чтобы она разделила с ним все его восторги перед
желудками этих существ, и был своей любовницей изгнан решительно и навсегда.
Нольво-она решила читать Айне сонеты о любви греческих нимф, и когда тот,
убаюканный ее голосом, уснул, начала громко рыдать: "Ты не понимаешь
духовной красоты..." Все это протекало, более или менее, на наших глазах,
так как ни господин Нольво, ни Айша скрытностью не отличались.
"Вот вам еще один пример издыхания Эроса,-- сказал нам Учитель. --
Нольво обязательно хочет поцелуев, духовного общения и вытаскивает из
кармана червей. Он ведь взращен на понимании своей плоти как чего-то
низменного — не зал, а передняя. И он предаст свое тело, свой восторг, свою
любовь, вернется к госпоже Нольво, будет ласкать ее без страсти, без воли,
без радости, только потому, что, проспав с нею ночь, он утром найдет
духовное общение, два микроскопа и книжечку стихов в парчовом переплете".
Другой раз семейное счастье было нарушено нами в Милане, где мы часто
бывали у депутата Стрекотини. Он был плюгав и щупл, но мнил себя безумным
революционером, непонятым пролагателем новых путей,-- словом, чем-то вроде
Вранда, ставшего марксистом. Сдирая воротничок, потея и не успевая стирать
пот, стуча кулаком по изящному столику "ампир", он любил поносить
"собственнические инстинкты" и "мещанский уклад" современного буржуа. Жена
его, итальянка в теле, слушала эти речи с чуть заметной усмешкой, как будто
она знала к ним какие-то достаточно веселые примечания. Слушая, она все чаще
и все нежнее поглядывала на Алексея Спиридоновича, в то время переживавшего
очередное разочарование жизнью. Один из таких многообещающих взглядов был
перехвачен товарищем Стрекотини, который, оборвав обличение "проклятой
собственности" на. самом патетическом месте, отослал супругу якобы по делу в
редакцию и стал выразительно ждать, когда же мы уйдем.
Вечером Алексей Спиридонович получил письмо: "Гражданин, я счел вас за
честного человека, за русского социалиста и пустил вас в свой дом. Вы
нарушили все святые обычаи и посмели быть назойливым по отношению к моей
жене. Будучи врагом мещанских предрассудков, я не вызываю вас на дуэль, но
прошу больше ко мне не показываться. С социалистическим приветом.
Стрекотини".
Из этого письма Алексей Спиридонович узнал о чувствах супруги депутата
к нему, и поэтому, когда на следующий день увидал в "Аванти" объявление:
"Мой ангел. Не обращай внимания на тирана. Я твоя. Приходи в три часа в
галерею!" (быстрота появления и экономия места указывали на практический
опыт госпожи Стрекотини), понял, к кому оно относится, бросил пессимизм и
пошел бриться.
Учителя очень развеселило это небольшое происшествие. "Что ты наделал,
Алексей Спиридонович? Ты забыл, что у врага собственности есть не только
собственная квартирка с изящной мебелью, но и собственная жена. А ведь жена
или муж, это как вещь,-- мое, твое, чужое. Покушение на них — наказуемая по
закону кража. Мужа можно взять, как добрый деревянный шкаф, бывший уже в
употреблении, но, конечно, чтобы потом никто им не пользовался, ключик в
шкатулке. Жена же вообще, как кровать, должна быть новая, неподержанная и
служить только своему хозяину. Ты пренебрег этим, разбойник, ты не
гражданин, а преступник, нарушитель священных прав величайшего революционера
мира".
Учитель повел нас в воскресенье в лондонский Гайд-парк, "Глядите на
тех, которые могут, но которым не разрешено", В траве сидели молоденькие
парочки. Это женихи и невесты, принужденные долгие годы ждать свадьбы, пока
молодой человек не "станет на ноги", то есть не станет более или менее
старым. Они могут видеться в комнатах только при посторонних или по
праздникам в парке, где и стараются, при всей невозможности этого, насытить
накопляемую страсть. У них под глазами круги, глаза мутны от желания. Как
преступники они ерзают по траве, проводя мучительные часы в полуобъятиях и
касаниях, распаляемые беглыми поцелуями. Пройдет лет пять, может даже
десять, им, усталым, развращенным всеми этими ухищрениями, больным от
невольных пороков, родители, которые сами свою юность и радость растеряли в
притоптанной траве, милостиво разрешат — "теперь сколько угодно".
Эти парочки припомнил Хуренито в другой раз, входя с нами в гнусное
заведение в Париже на рю Пигаль: "Здесь вы увидите тех, которым разрешено,
но которые не могут". В зале за кружками пива мирно, чинно и сонно сидели
добрые буржуа. Я запомнил лицо одного, с красной ленточкой в петлице. Потом,
в отделение, отгороженное от зала решеткой, вошли голые мужчина и женщина,
проделывавшие обстоятельно все, что мнилось бедным дикарям прошлого
священным, и получавшие по десяти франков за сеанс. Мало-помалу, разбуженные
зрелищем, добрые буржуа зашевелились, иные хихикали, другие слюняво
возмущались — "о, какой бык! .." Из соседней комнаты выбежали девицы и
быстро расхватали гостей. Господин с ленточкой в петлице долее всех проявлял
безразличие и под конец потребовал, чтобы с ним отпустили особу,
участвовавшую в представлении.
В начале 1914 года в Лондоне вышла книга "Энциклопедия механической
любви", нечто вроде современной "Кама-Сутры". По недосмотру типографии эта
книга попала в склад какого-то "Евангелического общества", которое,
воспользовавшись суматохой первых недель войны, уничтожило все издание.
Уцелело лишь шесть экземпляров, один из которых, насколько мне известно,
находится в "аду" парижской "Национальной библиотеки". Эта книга была
составлена одиннадцатью старейшими проститутками Парижа. Как известно, в
Париже женщины указанного ремесла в молодости не ценятся, оставаясь в
дешевых кафе левого берега на положении учениц. Только к сорока годам,
потеряв молодость и красоту, но приобретя искусство, они становятся модными,
ценными и могущественными. Женщины с большим стажем составили
"Энциклопедию", и Хуренито охотно согласился написать к ней предисловие. Вот
как оно заканчивалось: "Вы сделали жизнь искусством, трудной наукой, сложной
машиной, великолепной организацией. Не удивляйтесь же и в любви встрече с
тем же феноменом: искусство сменяет наивную непосредственность,
разнообразные механизированные ласки — жалкие кустарные поцелуи. Вы
приехали на семнадцать минут к вашей возлюбленной, вы смотрите на секундцую
стрелку, чтобы не опоздать. У подъезда вас ждет автомобиль. Вы приехали с
биржи, где продали банкиру в Мельбурне акции хлопковых плантаций Бухары, и
едете сейчас на аэродром, чтобы посмотреть международные состязания. Не
ждите, что вас встретит Суламифь. Нет, вы найдете перед собой прекрасную,
усовершенствованную, согласно последнему слову техники, машину, которая даст
вам в течение семнадцати минут, по вашему выбору, любые из 13 806 доселе
открытых развлечений, не уступая вашему радиоприемнику, великолепному форду
и электрической ванне".
Хулио Хуренито рассказывал нам, что он организовал в Мексике "Кружок
проституток для оказания помощи дамам общества". Проститутки, видя, с какой
завистью рассматривают их в кафе "порядочные" женщины, и желая отплатить
добром за различные филантропические начинания светских дам, обратились к
ним, при содействии Хуренито, со следующим воззванием: "Дорогие коллеги,
наша сходная работа одинаково тяжела и требует солидарности. Если мы
страдаем от разнообразия, то вы, отданные в вечное пользование зачастую
отвратительным вам мужьям, выполняете не менее тяжкую работу. Поэтому мы
решили прийти вам на помощь. Тем из вас, которым нравятся ласки мужа, мы
предлагаем подать соответствующие заявления в нашу "секцию охраны брака" Мы
ограничим право посещения наших заведений такими мужчинами одним разом в
месяц, обязав их, кроме того, формальной распиской отдавать женам не менее
тридцати шести вечеров в год. Но есть среди вас другие, тщетно тоскующие о
радостях плоти. Мы среди тысяч находим одного, двух, трех, тапера, сутенера,
случайного гостя, они же обречены на муки тюрьмы. Мы устраиваем для них
особые тайные "вторники", обещая соблюдение секрета, и проверенное на опыте
общество наиболее одаренных из наших гостей". Хуренито говорил, что "кружок"
пользовался неслыханным успехом, но через полгода был обнаружен "полицией
нравов" и председательницу его арестовали.
Приведу также речь Учителя на "Интернациональном конгрессе борьбы с
проституцией", происходившем в 1911 году в Филадельфии. "Милостивые
государи, я знаю, что мои слова вызовут протесты, быть может, негодование,
но я считаю необходимым выполнить свой гражданский долг и выступить здесь
решительно в защиту проституции. Наше общество покоится на великом принципе
свободы торговли, и я не могу допустить, чтобы вы покушались на зту
священную основу цивилизации. Я, конечно, всячески уважаю ваше стремление
оградить человеческое тело, но никто здесь не будет отрицать наличности
разума и духа. Почему же, запрещая проституцию, вы не совершаете дальнейших
безумий — не восстаете против прав; журналиста продавать себя еженощно за
построчный гонорар? Почему не жаждете сразить депутатов, раздающих
избирателям различные земные блага, и миссионеров, награждающих неофитов
отнюдь не небесной манной? Священно право облада ния своим телом и право
продавать его за золото или за ассигнации. Проституция является одним из
наиболее ярких выражений нашей культуры, и я предлагаю не только не бороться
с ней, но поставить ее под охрану международных законов, отнести ее к числу
самых чтимых учреждений наравне с сенатом, биржей и Академией искусств.
Прошу немедленно поставить на голосование мое предложение, переименовать
конгресс в "Международное общество насаждения проституции". При содействии
полицейских Хулио Хуренито был удален из зала заседаний.
Учитель часто говорил нам о земной любви грядущего человека. Он как бы
рассекал тяжелые туманы веков, и мы, изумленные, трепетали перед неописуемым
величием человеческих тел, радостно сопряженных, не тех тел, дряблых и
бесформенных, что мы привыкли наблюдать в общих банях, но новых суровых, как
сталь, и все же вольных. Он говорил нам, что путь к этим празднествам длинен
и труден. Через отрицание любви, поношение тела, через скрытые тканями тела
и совокупления по разверстке идет он. Будет час, когда мужчина вместо
поцелуя даст женщине аптекарскую пробирку. Но затем он или его правнук
объединит смутные атавистические воспоминания и жажду созидания лучшего из
миров в одно блаженное, никогда доселе не бывшее, объятие.
Глава седьмая эрколе бамбучи
Из Голландии мы направились в Италию и там, кроме описанных мною
назидательных прогулок по монастырям и соборам, занимались также
обследованием различных вин — киянти, барбера, джензанно, в грязных
траториях, сбором пожертвований на памятник д'Аннунцио из каррарского
мрамора и золота 56-й пробы (для этого Айша обходил с кружкой кондитерские и
шляпные магазины, ударяя в кастрюлю и выкрикивая "Эввива!"), наконец,
совместными с футуристами выступлениями, которые, впрочем, были однообразны
и состояли в выявлении бурных восторгов перед поломанным мотоциклетом,
брошенным американским туристом за ненадобностью. Так шли дни легкие и
беспечальные. Приближалось время отьезда, все церкви были осмотрены и все
вина испробованы, в кружке Айши бренчали уже четыре лиры, одиннадцать сольди
и кольцо из американского золота, великодушно снятое с пыьца некоей маркизой
Нукапрути, а футуристы и мотоциклетка нам окончательно надоели.
В жаркое летнее утро мы решили направиться в любимый квартал Рима
Транстевере, не зная точно зачем — не то поглядеть мозаики святой
Параскевы, не то выпить из глиняных кувшинов невинное фраскати, не то просто
проститься с милым нажим сердцам городом. Поехали мы в экипаже и скоро,
вступив в узенькие улички Транстевере, услышали дивный запах оливкового
масла, сохнущих на перетянутых через улицу веревках пеленок, церковного
ладана, насквозь просаленных домов,-- незабываемый запах "Вечного города".
Вскоре извозчик остановил лошадей, и мы недоуменно стали поглядывать то на
колеса, которые как будто все были на месте, то на конец улички, откуда мог
идти навстречу очередной крестный ход и откуда никто не шел. А извозчик
пылко и красноречиво ругался с каким-то человеком, лежащим поперещ дороги и
явно не желавшим очистить путь. Извозчик приводил свои доводы: он везет
иностранцев, к святой Параскеве проехать иначе нельзя, на улице лежать не
полагается, а ездить можно; человек возлежащий — свои: сегодня жарко, уже
два раза ему пришлось вставать, и встать в третий раз ему гораздо труднее,
нежели извозчику объехать кругом. Спор этот продолжался долго, потерял свой
первоначальный практический смысл и превратился в поединок красноречия,
достойный древнего римского Сената. Мы вылезли из коляски и тоже, правда
робко, как дилетанты, подавали свои реплики. Мистер Куль пробовал соблазнить
ленивца лирой, но итальянец, ловко ногой подобрав брошенную в сторону
монету, не двинулся с места. Тогда извозчик, впавши в предельный пафос,
начал грозить бродяге святой Параскевой, путь к которой он преграждает и
которая нашлет на него язвы, понос и комаров, карабинерами, которые
артистически изобьют его мокрыми полотенцами, связанными в жгуты, а потом
посадят в тюрьму, палкой мистера Куля, своим хлыстом, лошадиными копытами.
Так как все это выходило из рамок абстрактной дискуссии, итальянец не счел
возможным возражать, но, сладко потянувшись, зевнул, почесал пуп и плюнул
высоко в соседний дом, попав прямо в вывеску повивальной бабки над вторым
этажом. Этот жест окончательно покорил Учителя, выявлявшего все время
признаки умиления; он подошел к итальянцу и, дружески ткнув его ногой в
живот, сказал: "Хочешь поехать в экипаже и вообще жить со мной?" Итальянец
задумался, после, видно, думать устал, снова плюнул в ту же злополучную
вывеску, не говоря ни слова, подошел к коляске и сел на самое удобное место
мистера Куля. Потом он дружески сказал Учителю: "Мне очень жарко, но вы мне
нравитесь... Садитесь-ка рядом! " — и, сам о том не думая, вообще
вследствие высокой температуры и благородной лени не думая ни о чем, с этой
минуты стал пятым учеником Хуренито. По дороге Учитель заметил, что его
новый питомец одет чрезвычайно своеобразно, а именно обмотан различным
тряньем, которое, в зависимости от местонахождения, важно именовалось
"рубашкой" или "штанами". Хуренито предложил ему заехать в магазин и выбрать
одежду по своему вкусу. Итальянец оказался очень скромным, он решительно
-отказался от костюма, но взял высокий лакированный цилиндр, несмотря на
жару, зимнюю куртку для шофера с козьим мехом наружу и, наконец, кальсоны
"зефир" лососинного цвета в изумрудную полоску, которыми немедленно заменил
тряпицы, использовшие роль штанов. Облаченный в такой своеобразный наряд, он
вдвойне почувствовал симпатию к Учителю и даже какие-то угрызения совести,
ибо воскликнул: "Синьор, я ваш гид!" А на углу, возле трехэтажного дома,
недавно обгоревшего, схватил Хуренито за рукав — "глядите, это развалины
Рима!", после чего в изнеможении откинулся назад и попросил лиру на кувшин
вина.
В гостинице "Звезда Италии" предупредительный портье, сдержав свое
изумление при виде живописного туриста, подбежал к нам с листком, прося его
заполнить. Но странный посетитель презрительно заявил ему, что он "слава
Мадонне, писать не умеет и учиться этому скучному делу даже за вторую пару
таких же прекрасных штанов не станет. Имя? Эрколе Бамбучи. Откуда приехал?
Он лежит всегда днем на виа Паскудини, а ночью под железнодорожным мостом,
что близ церкви святого Франциска. Род занятий? Он на мгновение смутился,
поглядел себе на ноги, оглянулся, как будто потерял что-то, но псом гордо
закричал "Никакой!"
Мистер Куль, Алексей Спиридонович, даже Айша очень заинтересовались
выбором Учителя и начали всячески интервьюировать Эрколе, который разлегся
на софе курительного салона, Мистер Куль интересовался, главным образом,
отношением Бамбучи к библии и к доллару. Но итальянец проявил и к тому и к
другому величайшее равнодушие. Впрочем, узнав, что доллары — это нечто
вроде лир и даже лучше, заявил, что он от них не отказывается, но полагает,
что не Бамбучи должен добывать лиры, а, приблизительно, наоборот. Он часто
думал, что какой-нибудь "английский осел" найдет его на виа Паскудини и даст
ему тысячу лир. За что? За то, что он настоящий римлянин, за то, что он --
Эрколе, и вообще... у этих ослов (жест в сторону Хуренито) нет Рима, но есть
уйма денег. Кроме того, у него были другие планы,-- например, жениться на
богатой американке. "Вы американец? Правда? Может быть, у вас есть дочка,
которая захочет выйти за благородного и красивото римлянина, за Эрколе
Бамбучи? Нет? Жаль! Скажите, а ваши родители не выходцы ли из
Кави-диЛаванья? Видите ли, оттуда многие уехали в Америку, и это не плохой
способ найти дядюшку. Нет? Ну что ж, и без этого тоже хорошо. Дайте мне
десять сольди. На два сольди можно съесть у стойки макарон, на два — живых
полипов, на четыре — литр вина, на остаток — половину "тосканы", это
хорошая сигара, длинная, как собачий хвост. Или на все шесть вина, а возле
Колизея подобрать с дюжину великолепных окурков,-- "эти ослы" бросают не
докуренные до конца сигареты. Засим — под мост, и уверяю вас, что жизнь
превосходная штука, а ваши доллары ерунда". Произнеся такую длинную
сентенцию, Эрколе предался своему любимому занятию, то есть начал плеваться,
решив окружить сложным узором ботинки мистера Куля. Американец почувствовал
крайнее неудобство и хотел было уйти, но Эрколе остановил его: "Не бойтесь!
Я не буду Эрколе Бамбучи, если я задену кончик вашего башмака! "
Но отдаться вполне этому мирному занятию помешал Эрколе Алексей
Спиридонович, проникновенным голосом начавший допытываться: "Скажите, у вас
бывают муки, терзания?" -"О да, в особенности осенью, когда много дынь и
фиг; бывает, что я не могу уснуть от колик".-- "Нет, духовные муки! Как
объяснить вам это?.. Чувствуете ли вы иногда потребность все уничтожить,
сжечь старый хлам, переродиться?"- — "Еще бы, он — Эрколе — обожает
праздники, когда из домов вытаскивают старье, тюфяки с клочьями сена,
одноногие столы, провалившиеся ящики, складывают все в костры и зажигают.
Шутихи — бум! бум! Это все в честь святой Марии".-- "Вот вы говорите
"святой", значит, вы чувствуете, что есть нечто над нами, провидение..." --
"Ну конечно! А банколотто? Никто, слышите, никто, даже сам король не знает,
какие выйдут номера! " Эрколе очень любит играть в банколотто, один раз в
складчину он выиграл четыре лиры. А почему все так устроено — вчера
выиграл, сегодня встретил богатого осла, завтра, может быть, умру — об этом
думать не стоит. Думать вообще очень трудно и скучно, тем более в такую
жару. Лучше будет, если Алексей Спиридонович принесет две "тосканы", ляжет
рядом, закурит и будет плевать вокруг второго ботинка этого бездарного
американца, у которого нет дочери, который не дядюшка, а так — что-то с
долларами.
Айша сказал: "Вы не знаете, почему господин взял его с собой, а я знаю.
Он, наверное, как я, делает богов. Скажи, Эрколе, ты умеешь сделать бога?"
Итальянец вознегодовал: "Ну, кто этим теперь занимается! У нас их столько
понаделали! На каждого римлянина два бога, трое святых и еще одна
великомученица. Ты не думай, что я в бога не верю (Эрколе даже
перекрестился), но я вообще не хочу ничем заниматься, а уж тем паче таким
скучным ремеслом. Если бы я делал что-нибудь, то только подтяжки. Это
удивительная вещь (Эрколе оживился). Я их никогда не носил, но видал на
Джузеппе Крапапучи и даже пытался ночью стащить, только он проснулся. Когда
мне приходится вставать, я не могу разговаривать, потому что, если я начну
разговаривать, я должен махать руками, а если я буду махать руками, мои
штаны останутся на мостовой. Когда я не лежу, я должен их держать — это
очень утомительно. Иногда я отпускаю их, вроде как на честное слово, но у
них нет ни чести, ни совести,-- лезут вниз. Нет, лучше подтяжек ничего не
придумаешь. Знаешь, если тебе не жарко и ты хочешь обязательно что-нибудь
делать, то брось своих богов и займись изготовлением подтяжек, только
пунцовых или голубых".
Из бесед в последующие дни я узнал отдельные страницы биографии Эрколе.
Выяснилось, что три события наиболее потрясли Бамбучи — как он утащил
косточку святой Плаксиды, как его били из-за художницы карабинеры и как он
устраивал революцию. Косточку он стащил совсем маленькую, меньше мизинца,
помолившись предварительно и отдав ее толстой Розалии, "такой, такой
богомольной, вроде святой Плаксиды", которая косточку завернула в шелковый
платок и положила рядом с пальмовой веткой, освященной самим папой. Он,
Зрколе, за это получил большой кусок жареной свинины и фляжку вина. С
художницей было хуже. Она вздумала рисовать Эрколе,"англичанка какая-то...
ослица ", и нарисовала скучно, скучно — все, как на самом деле, даже
вывеску повивальной бабки. Эрколе потребовал, чтобы она, во-первых,
нарисовала б его в цилиндре, о котором он давно мечтал, во-вторых, рядом с
домом приделала бы пальму и птицу, в-третьих, пеленки на веревке заменила бы
красивыми флагами. Англичанка отказалась и вместо этого предложила Эрколе
лиру. Эрколе лиру взял, но подошел к картине и, вежливо отстранив художницу,
сам принялся за дело. Англичанка стала визжать, как будто Эрколе ее душил, и
он не успел покрыть грязного серого дома прекрасной лазурной краской, как
пришли два карабинера и начали его больно бить. А вот делать революцию было
совсем не больно и очень весело. За границей, кажется в Испании, кого-то
застрелили, вот и устроили революцию — повалили скамейки, омнибусы, фонари,
зажгли фонтаны газа и пели, кричали, стреляли до самой ночи. Это лучше
праздника, жаль только, что скоро кончается...
Как-то мы катались втроем — Учитель, Эрколе и я — по Риму. Эрколе
попросил извозчика поехать в Транстевере. На виа Паскудини он слез, снял
куртку и цилиндр, отдав их на попечение мне, а сам в полосатых кальсонах лег
на прежнее место и занялся своей излюбленной вывеской, нопросив нас оставить
его хотя бы на один час. "Они удивляются,-- сказал мне Учитель,-- почему я
вожу с собой этого босяка. Но что мне любить, если не динамит? Эрколе не
Айша, он все видел и все сделал. В его руках перебывали все аксессуары мира:
скипетр и крест, лира и резец, свод законов и палитра. Он строил дворцы и
арки, храмы с полногрудыми богинями Эллады, с тощими Христами готики, с
порхающими святыми барокко. Посмотри на него — его жесты будет копировать
примадонна Мюнхена, а его красноречию позавидует лучший адвокат Петербурга.
Он с детства все знает и все может, но между прочим предпочитает плеваться,
потому что ненавидит крепко и страстно всякую должность и всякую
организацию. Он все делает наоборот. Скажешь, клоунада? Может быть, но не на
рыжем ли горят последние отсветы свободы? Получив цилиндр, он его вежливо
отдает тебе. В этом жесте грядущее возрождение мира. на великой фабрике
цилиндров, не забудь об этом, Эрколе будет с нами, как хаотическая любовь к
свободе, как баночка с взрывчатым веществом в саквояже, рядом с брильянтином
и с духами Коти!"
Эрколе, лежа, одним ухом слушал нашу беседу и, хитро подмигнув, сказал:
"я знаю — мы хотите устр
...Закладка в соц.сетях
