Жанр: Драма
Пионовый фонарь (перевод А. Стругацкого)
...а был мертв, и смерть его, наверное, была страшной. Лицо у него
было серое, как земля, зубы оскалены, а пальцы скрючены, словно он хватался за
воздух. Тут же в постели, вцепившись ему в горло костяными руками, лежал
развалившийся скелет, череп валялся у изголовья. Хакуодо был потрясен.
- Что же это такое, Томодзо... - проговорил он. - Мне шестьдесят девять лет, но
такой страх я вижу впервые в жизни... В китайских романах часто пишут о том, как
женились на лисах, встречались с привидениями... Чтобы этого не случилось здесь, я
и попросил помощи у господина Рёсэки, настоятеля храма Симбандзуй-ин... Он одолжил
господину Хагиваре чудодейственный талисман, который господин Хагивара с тех пор
все время носил на шее... Нет, видно, от судьбы не уйдешь, сделать ничего было
нельзя... Томодзо, сними у него с шеи талисман.
- Нет уж, увольте, - сказал Томодзо. - Я боюсь.
- Иди сюда, О-Минэ!
- Я тоже боюсь, не буду!
- Ну хоть щиты на веранде раздвинь!
Щиты раздвинули. Хакуодо сам снял с шеи мертвого Хагивары белый матерчатый
кошелек, вытряхнул из него ларец, покрытый черным матовым лаком, поднял крышку
ларца - и что же? Вместо талисмана "кайоннёрай" из литого золота в ларце
оказался неизвестно как и откуда взявшийся глиняный бог Фудо, покрытый медной
фольгой. Хакуодо опешил.
- Томодзо, - сказал он. - Его украли.
- Я что-то не пойму, о чем вы говорите, - сказал Томодзо.
- Здесь был несравненной благодати талисман "кайоннёрай". Это предмет такой
святости, что весь мир тьмы в страхе отступает перед ним. Господин Рёсэки из
сострадания одолжил его господину Хагиваре, и господин Хагивара носил его на
шее, не снимая... Как же его подменили? Что за чудеса?
- Поистине чудеса... - согласился Томодзо, - А мы-то ничего не знали... Как вы
говорите? "Канон..."
- Слушай, Томодзо, - решительно сказал Хакуодо. - Я не могу тебя подозревать, но
в доме господина Хагивары живем только мы с тобой. Не думаю, чтобы украл ты... А
впрочем, если человек присваивает чужое, это непременно отражается на его
обличье. Покажи мне твое лицо, Томодзо, я хочу исследовать его.
С этими словами Хакуодо Юсай вынул из-за пазухи увеличительное стекло. Томодзо
испуганно отшатнулся. "Как бы и вправду не узнал, беда тогда", - подумал он и
крикнул:
- Вы эти шутки бросьте, господин! Нечего вам мою харю разглядывать, все одно она
от этого краше не станет, харя-то...
Хакуодо сразу понял, в чем дело. "Значит, украл все-таки Томодзо", - подумал он.
Но он поостерегся настаивать, боясь спугнуть вора, и заметил только:
- Ну хорошо. Смотрите, однако, никому пока ни о чем не рассказывайте. Слышишь,
О-Минэ? А я сейчас пойду в Симбандзуй-ин, доложу настоятелю...
Опираясь на палку, он отправился в храм и был сразу допущен в покои. Настоятель
Рёсэки в простой голубой рясе неподвижно восседал на дзабутоне.
- Рад видеть вас в добром здоровье, как всегда, - произнес Хакуодо. - А жаркий
сезон в этом году что-то затянулся...
Настоятель взглянул на него.
- Выбрался ко мне все-таки, - сказал он. - Ну что ж, подойди ближе... Да, вот и с
Хагиварой неладное приключилось. Умер, бедняга...
- Я вижу, вам уже, известно...
- Сделать ничего было нельзя. Возле него все время крутился дурной человек, да и
судьба у него злая. Все предопределено, так стоит ли волноваться?
- Не зря говорят, - заметил Хакуодо, - что за ваши высокие добродетели вам дано
видеть события на сто лет вперед. Мне остается только благоговеть перед вашим
искусством все предвидеть. Я же, недостойный, совершил оплошность...
- Ты имеешь в виду украденный талисман? Сейчас он зарыт в землю. Не беспокойся о
нем, его обнаружат в августе будущего года.
- Я прожил долгую жизнь, - сказал Хакуодо, - видел хорошее и плохое, я умею
предсказывать будущие блага и несчастья и определять суть человека, а вот этого
узнать не сумел!
- Не все ли равно... Послушай, у Хагивары был, вероятно, свой храм, но ты похорони
его рядом с могилой дочери Иидзимы. Судьбы их связаны крепко. Поставь над ним
памятник и отслужи панихиду, ведь ты пользовался его благодеяниями.
Хакуодо пообещал все исполнить и вышел из храма. На обратном пути он не
переставал удивляться способности настоятеля все предвидеть и угадывать, а
вернувшись домой, сказал Томодзо:
- Господин Хагивара был добр к тебе и ко мне, давай же проводим его к месту
упокоения...
Покойника обрядили и схоронили у храма Симбандзуй-ин.
Чтобы скрыть свое злодеяние, Томодзо решил переехать в другое место. Но как это
сделать, чтобы никто не заподозрил неладное? Он долго ломал над этим голову,
прикидывал так и этак и наконец придумал. Он стал рассказывать соседям о том,
что к господину Хагиваре хаживали привидения. "Сам видел, - говорил он. -
Приходили два привидения, молоденькая женщина в прическе симада и женщина
постарше с фонарем в виде пиона... Кто их увидит, тот через три дня умирает.
Страшно мне здесь жить, сил моих нет..."
Соседи пошли приделывать к этим россказням хвосты, к хвостам еще хвосты, и
начали люди толковать, будто к господину Хагиваре привидения наведывались целыми
толпами, а у источника в Нэдзу по ночам слышен женский плач. Наконец Хакуодо
Юсай, будучи человеком робким, не выдержал и переехал в Канда на улицу Хатаго.
Томодзо только того и ждал. Заявив, что страха больше вытерпеть не может, он
вместе с О-Минэ переселился в родные места - в уезд Курихаси, через который идет
дорога Накасэн-до.
Глава 17
Рассудив, что на сто рё, полученные от привидений, можно начать новую жизнь,
Томодзо через своего приятеля, погонщика лошадей Кюзо, приобрел за двадцать
золотых добротный дом, благо цены в те времена были дешевы, и под именем
Сэкигутия Томодзо открыл на пятьдесят золотых мелочную лавку. Первое время муж и
жена работали усердно. Приобретали товар дешево, продавали тоже дешево, так что
о них прошла добрая слава. Стали говорить, что у Сэкигутия-де товар хороший да
дешевый, покупать к ним сходились со всей округи, и дела у них процветали.
Но разве не справедливы золотые слова древних: "Боги не мешают процветанию
смертных. Добиваясь процветания, человек побеждает небо, но вот он достиг
желаемого, и небо побеждает его". Никогда еще не было и никогда не будет так,
чтобы шальные деньги принесли добро. К апрелю следующего года Томодзо уже забыл
про прежнее свое нищее житье, и захотелось ему пороскошествовать. Захотелось
шелковых одежд с гербами, захотелось парчовых оби, захотелось кожаной обуви.
Как-то раз, попивая вино в харчевне "Сасая", приметил он там одну красотку
служаночку. Девка эта была собой приметная, лет двадцати семи, а на вид не
больше чем двадцати четырех, и сердце Томодзо затрепетало. Поднявшись на второй
этаж, он стал расспрашивать хозяина об этой служанке и узнал вот что. Не так
давно в этом доме остановились путники, муж и жена. Муж, как стало известно,
самурай, был где-то ранен в ногу, да так тяжело, что не мог стоять. Прожили они
при харчевне довольно долго, вконец проелись, и поскольку кормить их за свой
счет стало накладно, хозяин нашел им домик у дамбы, а жену взял в харчевню
служанкой. Так они теперь и живут на ту мелочь, что зарабатывает жена. Выслушав
хозяина, Томодзо решил, что за деньги эта баба разрешит все что угодно. В тот
вечер он одарил ее несколькими медяками и ушел восвояси, однако с тех пор
зачастил в "Сасая", принялся красотку улещивать, не жалея ни денег, ни слов, и в
конце концов сошелся с нею.
Женщина эта была, конечно, О-Куни. Убив и ограбив Иидзиму Хэйдзаэмона, она
вместе со своим любовником Миянобэ Гэндзиро бежала из Эдо к родным в Этиго. Но
оказалось, что родных ее там больше нет. Не зная куда деваться, они долго
блуждали по тракту Осюдзи, вышли на дорогу Симокайдо и еле живые добрались до
Курихаси. Благодаря заботам хозяина харчевни им удалось продержаться еще
немного, а затем О-Куни и вовсе опустилась, и тут ее нашел Томодзо. Хитрая и
злобная О-Куни сразу поняла, что это скоробогач и из него можно извлечь пользу,
поэтому позволила ему склонить себя к любовной связи. А Томодзо в свои сорок с
лишним лет вообразил, что эта молодая красавица в него влюбилась, совсем потерял
голову и проводил в "Сасая" все ночи напролет.
Между тем его жена О-Минэ места себе не находила от ревности и едва сдерживала
себя, стесняясь прислуги. Однажды, заметив погонщика Кюдзо, проходившего мимо
лавки со своей лошадью, она окликнула его:
- Эй, Кюдзо, что же это ты проходишь и не заглянешь к нам?
Кюдзо остановился.
- Здравствуй, хозяйка, - сказал он. - Это верно, давно у вас не был. И рад бы
заглянуть на минуточку, да вот, видишь, спешу, груз тут надо в одно место
отвезти. Нет, никак не могу. Спасибо тебе еще раз за деньги, что дала мне тогда...
- Ладно, ладно, не выдумывай, ты ведь нам все равно что родственник... Может быть,
все-таки зайдешь? Я бы тебе чарку поднесла...
- Что, чарку? В таком разе зайду, прошу прощения... - Кюдзо, не мешкая, привязал
лошадь возле лавки и с черного хода вошел в комнаты. - Меня теперь все любят,
как я есть вроде бы родственник вашему хозяину... Богач он стал с прошлого года,
вот я и задираю нос.
О-Минэ завернула в клочок бумаги несколько монет и протянула ему.
- Вот, возьми, - сказала она. - Парень ты хороший, купишь себе что-нибудь.
- Каждый раз я от вас с деньгами, - ухмыльнулся Кюдзо. - Ну, спасибо. Неловко
вроде бы, да как не принять, когда от чистого сердца дают... Ого, на ощупь там,
кажется, денег немалая толика, глядишь, и на кимоно какое-нибудь достанет...
Благодарю покорно.
- Будет тебе, не рассыпайся так, мне даже неловко... Кстати, вот я хочу от тебя
кое о чем узнать. Мой хозяин с апреля только и знает, что ночует в "Сасая",
говорят, и ты с ним вместе там гуляешь, правда? Ну-ка, расскажи, что у него там
такое?
- Ничего я такого не знаю, - сказал Кюдзо.
- Не прикидывайся, - сказала О-Минэ. - Мне все известно.
- Не знаю, что там тебе известно...
- Я говорю об этой бабе в "Сасая", - пояснила О-Минэ. - Да ты не беспокойся,
хозяин мне сам вчера во всем признался. И не думай, что я ревную. Я уже старуха,
куда уж мне ревновать, я только за хозяина боюсь... Знаешь ведь, какой он у нас
славный... Вчера вечером мне все рассказал и сам же над собой смеется. А ты-то все
мнешься, упираешься, проходишь мимо и зайти боишься... Эх, ты!
- Вот оно что... - сказал Кюдзо. - Надо же, а хозяин-то мне говорит, молчи, мол,
говорит, если ты не проболтаешься, она никогда не узнает... Ну мне что, я и молчу.
Зачем, думаю, говорить тебе об этом. Еще обидишься... Жена как-никак... А хозяин,
оказывается, сам все рассказал... Вот потеха-то!
- Все рассказал, все как есть... А ты с ним часто ходишь?
- Эта его сучка, она из господских подстилок. Мужа ее зовут, кажись, Гэндзиро, в
ногу он раненный и не может ходить. Живут они у дамбы. Она в "Сасая"
прислуживает, там хозяин ее послушал, зажалел, она его враз окрутила... Деньги
стал ей жаловать. В первый раз дал три медяка, во второй раз два золотых
отвалил! Ну, звать ее О-Куни, лет ей, говорят, двадцать семь, собой, конечно,
красавица, тебе с нею не срав... В общем, совсем другая, не такая, как ты,
господская штучка, гордая, но ничего, хорошенькая бабенка...
- А давно он с ней закрутил, не знаешь? Он говорил вчера, да я запамятовала...
- Со второго апреля, что ли...
- Вот подлец! - вскричала О-Минэ. - Крутил с чужой бабой со второго апреля и мне
хоть бы словечко сказал! Бесстыдный негодяй! А я кого ни спрашиваю, ну никто
ничего толком не говорит! Ну, спасибо тебе, Кюдзо. Теперь я буду знать!
- Постой, - сказал Кюдзо. - Так хозяин тебе и не говорил ничего?
- Конечно, нет! Что он, дурак, что ли, мне о таких вещах рассказывать?
- Ну, теперь он мне задаст... Он же мне строго-настрого наказывал никому об этом
не болтать! Плохо мое дело...
- Да ты-то можешь не беспокоиться, про тебя я ему не скажу...
- Спасибо и на этом... Смотри не проговорись!
Кюдзо ушел. О-Минэ, кипя ревностью, села за работу и стала дожидаться Томодзо.
Тот вернулся поздно ночью.
- Эй, Бунскэ! - окликнул он с улицы слугу. - Открывай!
- Добро пожаловать, - сказал Бунскэ. - Входите, пожалуйста.
- Приказчикам лечь спать, живо, - распорядился Томодзо. - Хозяйка легла? - Он
вошел в комнату. - Ты чего не спишь, О-Минэ? - удивился он. - Перестань ты
работать по ночам, это же для здоровья вредно, надо меру знать... Давай-ка
пропустим по чарке да завалимся спать. И закусить что-нибудь подай, все равно
что...
- А ничего и нет, - резко сказала О-Минэ.
- Принеси хоть соленых овощей...
- Да стоит ли? Что хорошего выпивать дома? Закуски нет, прислуживает старуха
жена... Ступай-ка ты лучше в "Сасая".
- В "Сасая", конечно, все что угодно есть, харчевня как-никак... Впрочем, мне
много не надо, всего-то выпить чарку на сон грядущий. Поджарь хоть немного
морской капусты...
- Закуска что, не в закуске дело. А вот не понравится тебе, кто наливает! Иди в
"Сасая", там тебе О-Куни нальет!
- Какая еще О-Куни? Что ты мелешь?
- А чего ты скрываешь? Не надо скрывать! Мне не двадцать лет, скрываться от меня
нечего. Мы с тобой уже в годах, так не обижай меня, расскажи все откровенно!
- Что рассказать?
- Про О-Куни. Красивая, говорят, бабенка. Ей двадцать семь, выглядит, говорят,
всего на двадцать два или двадцать три. Такая красотка, что я и то влюбилась, а
уж как не влюбиться тебе!
- Никак в толк не возьму, о чем ты говоришь... Кстати, погонщик Кюдзо не заходил
сегодня?
- Нет, не заходил.
- Послушай, я понимаю, в последнее время я часто отлучаюсь по разным делам, и ты
меня подозреваешь... Дело обычное. Но таких вещей ты мне лучше не говори!
- Почему же? Дело твое мужское, развлекайся как хочешь, но я же о тебе забочусь!
Ведь муж-то у этой бабы самураишка, это она для него так старается... А ну как он
узнает, что тогда? Он же с тобой не знаю что сделает, вот чего я боюсь...
Путаешься с этой бабой со второго апреля, и хоть бы слово мне сказал, разве так
можно? Брось ты ее!
- Да, я вижу, тебе все известно, - сказал, помолчав, Томодзо. - Ну ладно, я
виноват, прости... Я все думал, как бы рассказать тебе, но неловко было... Сама
посуди, ну как бы я с серьезным видом мог объявить, что так, мол, и так,
обзавелся я полюбовницей... Но ты не беспокойся, я на своем веку погулял немало,
видел всякое, из меня много денег не вытянешь, так что все будет в порядке, вот
увидишь!
- Еще бы! - сказала О-Минэ насмешливо. - Сначала ты дал ей три медяка, потом два
золотых, потом три золотых, пять золотых, а потом отвалил сразу двадцать...
- И все-то ты знаешь... Верно, заходил Кюдзо, а?
- Никто не заходил!.. Тебе вот что надо сделать. Баба эта, раз уж она от живого
мужа с тобой сошлась, в тебя влюбилась. Но если муж узнает, тебе конец. Лучше
всего для тебя откупить ее и взять в наложницы, а меня отпустить. Я стану жить и
вести дело отдельно от тебя, выделюсь из лавки "Сэкигутия" и открою свою лавку.
А вы с этой О-Куни сами по себе трудитесь...
- Ну что ты болтаешь? - вскричал Томодзо. - Для чего это нам с тобой
расходиться? Ведь бабенка эта, она же любовница самурая, у нее свой хозяин есть,
не станет она со мной все время путаться... Я же просто так, невзначай, спьяна
подзакусил ею! Ну я виноват, ну прошу прощения... Ну хочешь, никогда больше не
пойду туда? Хочешь?
- Нет уж, ты иди. Раз она от живого мужа до этого дошла, значит, любит тебя. Так
что ты уходи к ней...
- Ну что мне с тобой делать... Глупости ведь городишь!
- Нет уж, ты меня отпусти.
Томодзо разозлился.
- Заткнись! - заорал он. - Ты с кем разговариваешь? Кто здесь хозяин? Кто всему
делу голова? Что хочу, то и делаю! Сколько полюбовниц мне нужно, столько и буду
держать, тебя не спрошу! Не молодая, нечего со своей ревностью соваться!
- Ах, ах, простите, не то сказала, извините великодушно... Хозяин! - презрительно
произнесла О-Минэ. - Всему делу голова! Подумаешь, заважничал! А кем ты был в
прошлом году, у господина Хагивары на побегушках служил? В каморке ютился?
Радовался, когда господин Хагивара медяками тебя оделял да старым тряпьем? Забыл
об этом?
- Не кричи так, приказчики услышат...
- Пусть слышат! Хозяин, голова, наложницу завел, а кто ты такой - забыл?
- Тише, ты! Ладно, можешь убираться на все четыре стороны...
- И уберусь! Только сначала ты дашь мне сто золотых. Работали вместе, вместе и
наживали...
- Еще чего! Раскричалась тут, как разносчик на празднике бога богатства...
Придержи язык!
- Нет уж, я все скажу! Работали мы вместе, я сил для дела не жалела, босиком
ходила... А когда у господина Хагивары жили? Я ему готовила, прибирала у него, ты
же при нем на побегушках состоял, все жаловался, что на водочку тебе не хватает...
Я по ночам работала, только чтобы на водку тебе заработать! Забыл это?
Загордился? Восемь лет я на тебя спину гнула! Хозяин, голова... Смотрите-ка на
него! А я вот, чтобы прошлого не забывать, и сейчас в простой одежде хожу, по
ночам работаю... Помнишь, как в позапрошлом году весной ты размечтался выпить под
жареную кету?..
- Тише, ты, тише!.. Приказчики же услышат!
- А мне все равно... Нищими ведь жили, я три ночи из последних сил работала, глаз
не смыкала, купила тебе водки и жареной кеты... Помнишь, как ты тогда обрадовался?
Помнишь, что сказал? Забыл? Ты тогда сказал, что главное в жизни - это жена...
- Перестань орать, - прошипел Томодзо. - Я же сказал уже тебе, что больше к ней
не пойду...
- А вот буду орать!.. И можешь ходить к своей О-Куни сколько хочешь, мне все
равно... Слишком много понимать стал о себе!..
- Молчи, сука! - сказал Томодзо и ударил ее кулаком по голове.
- Дерешься? - со слезами взвизгнула О-Минэ. - Давай мне сто золотых, я уйду! Я
здесь ни за что не останусь! Сам из Курихаси, кругом полно родственников,
затащил меня сюда... А я родом из Эдо, у меня здесь никого нет, заступиться
некому! Стара я для тебя? С бабами принялся беситься? Деваться мне, мол, некуда,
без тебя я с голода помру... А ты мне дай денег, и я уйду!
- Уходишь, так уходи. А денег тебе никаких не будет.
- Ах, вот как? Не будет? А кто придумал выпросить у привидений сто золотых?
- Тише, говорят тебе...
- Ничего, ничего, рот ты мне не заткнешь... Все, что теперь нажито, началось с тех
денег! Да что говорить! А кто убил Хагивару, кто украл талисман "кайоннёрай" и
закопал в клумбе у источника?..
- Тише, сумасшедшая! Услышат ведь!
- Пусть слышат! Пусть меня хватают и рубят мне голову! Тебе все равно тоже
несдобровать.. Давай мне сто золотых, и я уйду от тебя!
- Ну что мне с тобой делать, - сокрушенно сказал Томодзо. - Ну виноват я перед
тобой, прошу прощения, что еще? Жили мы с тобой до этого хорошо, жаль, конечно,
что ты меня разлюбила, ну раз так, бери тогда лавку и дом целиком себе. Ты,
верно, думала, что я с этой бабой собираюсь бежать куда-либо? Не так это. Я
наводил кое-какие справки и узнал, что за нею водятся некрасивые дела, так что я
и сам хотел уже порвать с нею... А хочешь, давай продадим лавку за двести или за
триста золотых и уедем отсюда куда-нибудь в Этиго, хотя бы в Ниигату, пусть там
опять распустится цветок нашего успеха... Как ты, согласна еще раз все начать
босиком?
- Думаешь, мне так уж хочется уходить от тебя? - сказала О-Минэ, всхлипывая. -
Просто ты теперь не любишь меня, вот я и говорила все это... Как-никак восемь лет
вместе прожили, и раз ты не собираешься бросить меня, уедем отсюда куда-нибудь
вместе...
- Ну вот и хорошо, и не будем злиться друг на друга. Давай в знак дружбы
опрокинем по чарке и завалимся в постель.
С этими словами Томодзо взял О-Минэ за руку и притянул к себе. "Ну тебя, -
сказала О-Минэ, - ну что ты, право..." Как говорится в одном стихе:
Славным мужским оружьем
Супруге ревнивой своей
Он рога обломал.
На следующее утро Томодзо объявил, что хочет купить О-Минэ материи на кимоно,
которую та давно облюбовала. Они отправились в Саттэ, купили в галантерейной
лавке отрез, выпили в харчевне и пошли обратно домой. На дамбе Томодзо вдруг
остановился и, оглядевшись, стал спускаться вниз.
- Ты это куда, хозяин? - удивилась О-Минэ.
- Когда я ездил в прошлый раз в Эдо за товаром, - ответил Томодзо, - мне удалось
прихватить оттуда тот самый талисман "кайоннёрай". Я его здесь закопал, а сейчас
думаю откопать и взять с собой.
- Ну вот, и мне даже не сказал ничего... Выкапывай тогда скорее, пока никто не
видит!
- Возьмем его и завтра продадим господину Кога... Что это, никак, дождь пошел?
Спускайся сюда, будешь сторожить... Гляди, вон там у переправы двое, они не сюда
идут?
- Никто не идет, где ты видишь?
- Да вон же, смотри внимательно!
Там, вдали, от тракта отделялись две дороги, вились вдоль рек Синтонэ и Отонэ и
исчезали в тумане под хмурым дождевым небом. Едва видные огоньки в деревенской
хижине трепетали, готовые погаснуть. Кругом не было ни души, и что-то зловещее
нависло над миром. О-Минэ все всматривалась, ни о чем не подозревая, когда
Томодзо выхватил нож из медных ножен у пояса и молча изо всех сил ударил ее в
спину. Он метил ей между лопаток, и она с визгом упала на землю, цепляясь за его
рукав.
- Ты убиваешь меня, ты хочешь жениться на О-Куни! - вскричала она.
- А ты как думала? - прохрипел Томодзо. - Возьму бабу, какую полюбил... Ну,
молись!
С этими словами он перехватил нож лезвием вниз и старательно погрузил его в тело
О-Минэ, в ямку над ключицей. О-Минэ, корчась от мучительной боли, вцепилась
Томодзо в подол. Она никак не хотела умирать, и тогда Томодзо уселся на нее
верхом и перерезал ей горло. О-Минэ испустила дух, но руки ее не отпускали подол
мужа, и чтобы освободиться, ему пришлось один за другим обрезать ей пальцы.
Только тогда он встал, обтер и вложил в ножны клинок и, не оглядываясь, поднялся
на дорогу. Затем он со всех ног пустился домой, добежал до своей лавки и
заколотил в дверь кулаками.
- Открывай, Бунскэ! Скорее! - закричал он.
- Кто это там? - отозвался слуга. - А, хозяин... Сейчас, сейчас.
Не успел он отодвинуть засов, как Томодзо вскочил внутрь.
- Беда, Бунскэ! - сказал он. - На дороге на нас напали пятеро бандитов, меня
схватили, но я вырвался и убежал... А вот О-Минэ скатилась по дамбе вниз, и я не
знаю, что с ней... Не ранили бы ее... Собирай всех, пошли туда!
Перепуганные слуги, вооруженные палками и дубинками, отправились с Томодзо на
дорогу и обнаружили над дамбой мертвую, страшно изувеченную О-Минэ. Отчаянию
Томодзо не было предела. Обливаясь притворными слезами, он кричал:
- Жалость-то какая!.. Что бы нам хоть чуть-чуть раньше прибежать, не умерла бы
она такой ужасной смертью!..
Кто-то побежал сообщить властям. Власти осмотрели труп, велели забрать его
домой. Вскоре тело предали земле, тут же, неподалеку от деревни. О том, что
Томодзо - убийца, никто не догадывался. День шел за днем, и вот на седьмой день,
едва Томодзо вернулся из храма, приказчик сообщил ему, что внезапно заболела
одна из служанок, тридцатилетняя О-Масу. Она ни с того ни с сего затряслась,
вскрикнула и упала, а сейчас лежит без памяти и говорит в бреду какие-то
несуразности. Томодзо отправился проведать ее.
- Что с тобой стряслось? - спросил он, присев у постели.
- Томодзо, - проговорила О-Масу, - если бы ты знал, как больно мне было, когда
ты повернул нож в моем теле...
- Странные вещи она говорит, хозяин, - испуганно сказал Бунскэ.
- Очнись, О-Масу, - сказал Томодзо. - Простудилась она, наверное, вот и жар у
нее... Укройте ее одеялами!
Принесли тяжелые одеяла и навалили на больную, но она вдруг одним движением
отбросила их, села и уставилась в лицо Томодзо.
- Что это она? - сказал Бунскэ.
- Уж не лиса ли в тебя вселилась, О-Масу? - встревоженно спросил Томодзо.
- Знаешь, Томодзо, - произнесла О-Масу, - никогда еще мне не было так больно...
Особенно когда ты ударил меня в ямку над ключицей. Лезвие пронзило тело и вошло
в грудь, и это была такая мука, что рассказать нельзя...
Томодзо стало не по себе.
- Что она болтает, - сказал он, - с ума, что ли, сошла?
- Восемь лет мы прожили с тобой в нищете, - продолжала О-Масу. - И вот теперь,
когда все стало так хорошо, ты жестоко убил меня, чтобы жениться на О-Куни...
- Видно, ей очень плохо, - сказал Томодзо.
Он был поражен и решил, что О-Масу необходимо вылечить как можно скорее. Как раз
незадолго до этого кто-то говорил ему, будто в деревню из столицы приехал
хороший лекарь, и Томодзо сейчас же послал за ним.
Итак, на седьмой день после похорон О-Минэ внезапно заболела служанка О-Масу и
принялась говорить в бреду странные слова. То она говорила о богатстве, нажитом
на деньги, которые получены от привидений, то об убийстве какого-то господина
Хагивары Синдзабуро, то о краже талисмана "кайоннёрай", зарытого где-то в клумбе
у источника. Слуги слушали и ничего не понимали, считая все это горячечным
бредом, но Томодзо-то так не считал. Он догадался, что убиенная О-Минэ, не сумев
овладеть им, вселилась в О-Масу и намеревается отомстить ему, разболтав о всех
его злодействах, чтобы слухи об этом дошли до властей и его схватили бы и
казнили. "Не отослать ли О-Масу к ее родным, чтобы и духу ее здесь не было? -
подумал Томодзо. - Да нет, если она станет болтать такое и у себя дома, я все
равно пропал". Действовать нужно было осмотрительно. Пока Томодзо размышлял,
вернулся Накаскэ, посланный в Саттэ за лекарем.
- Привел я его, хозяин, - объявил Накаскэ. - Вот это он и есть, знаменитый
лекарь из Эдо. Насилу я его упросил пойти к нам...
- Благодарствуйте, благодарствуйте, - произнес Томодзо, кланяясь лекарю. - Мы
здесь в лавке торговлей занимаемся, так что сами видите, какой у нас беспорядок,
а вот не угодно ли вам будет пройти в комнаты?
Он провел лекаря в гостиную, усадил на почетное место и склонился перед ним,
уперев руки в пол.
- Очень рад познакомиться с вами, - сказал он. - Зовут меня Сэкигутия Томодзо, и
разрешите от души поблагодарить вас за то, что вы согласились взять на себя труд
посетить меня...
- Да-да, и я рад познакомиться, - сказал лекарь. - У вас, говорят, кто-то
внезапн
...Поділитися у соцмережах