Жанр: Драма
Пианистка
...кой цели. Когда он
наконец, вновь
приближаясь к ней, попадает в ее поле зрения, сердито и по-голубиному поводя
головой,
коварно помещая свое юное лицо в световой круг лампы, в самую яркую его точку, у
Эрики все
внутри пересыхает и сжимается. Внешняя оболочка невесомо колышется вокруг
сжавшейся
сердцевины. Тело перестает быть плотью, и нечто вдруг устремляется к ней,
обретая
предметность. Цилиндрическая трубка из металла. Очень просто сконструированный
аппарат,
используемый для того, чтобы проникать внутрь. Перевернутое изображение этого
жгучего
предмета по имени Клеммер проецируется в телесное углубление в Эрике, падает на
ее
внутреннюю стенку. Это изображение внутри отчетливо стоит на голове; и в тот
момент, когда
Клеммер превратился для нее в тело, которое можно потрогать руками, он
одновременно
предстал совершенной абстракцией, лишенной плоти. В тот самый момент, когда они
ощутили
обоюдную телесность, они прервали друг с другом все человеческие отношения. Не
существует
более парламентеров, которых можно было бы послать друг к другу с известиями,
письмами,
тайными знаками. Одно тело более не постигает другое, становится для него лишь
средством,
лишь свойством инобытия, в которое желаешь втиснуться с болью, и чем глубже
протискиваешься, тем сильнее увядает ткань плоти, тем невесомее она становится,
отлетая
прочь от обоих чужих и враждебных континентов, которые с грохотом наваливаются
друг на
друга и затем вместе рушатся вниз, превращаясь в громыхающий остов с несколькими
лоскутками киноэкрана на нем, которые при малейшем прикосновении осыпаются и
обращаются в пыль.
Лицо у Клеммера гладкое как зеркало, незамутненное. На лице у Эрики заметны
признаки
близящегося распада. Появились складки, веки слабо выгнулись, как лист бумаги
под
воздействием пламени, нежная кожица под глазами съежилась в голубоватую сеточку.
Над
переносицей пролегают две резкие черты, которые не удается разгладить. Лицо
снаружи стало
на размер больше, и этот процесс растянется на годы, пока слой плоти под кожей
не сожмется и
не исчезнет совсем и пока кожа плотно не обтянет череп, который уже не будет
давать ей тепла.
В ее волосах появились отдельные белые нити, непрестанно умножающиеся и питаемые
несвежими соками. Потом волосы собьются в отвратительный пепельный колтун, в
котором не
гнездится никакое тепло и который не способен заботливо укрывать, да и Эрика
никогда не
умела укрыть, окружить теплотой хоть что-нибудь, даже собственное тело. Ей
хочется, чтобы
ее укрывали. Он должен взалкать ее, он должен ее преследовать, он должен
валяться у нее в
ногах, постоянно думать о ней, у него не должно быть никакого спасения от нее.
Эрику редко
увидишь среди людей. Ее мать тоже держалась всю жизнь особняком, редко позволяя
себя
лицезреть. Они остаются в своих четырех стенах, и посетители неохотно их
тревожат. При
таком образе жизни лучше сохраняешься. Впрочем, когда обе дамы Кохут появляются
на
людях, никто не обращает на них особого внимания.
Беглым постукиванием пальцев дает о себе знать близящийся распад. В Эрике
ширятся и
растут телесные недомогания, закупорка вен на ногах, приступы ревматизма,
воспаление
суставов. (У детей подобных болезней обычно не бывает. И Эрике они до сих пор не
были
известны.) Клеммер словно сошел с плаката, рекламирующего здоровый байдарочный
спорт.
Он бросает на свою учительницу оценивающий взгляд, словно хочет, чтобы ему
тотчас же ее
завернули и он унес ее с собой, впрочем, он готов съесть ее тут же, не
присаживаясь, прямо в
магазине. "Может быть, он последний, в ком я пробуждаю желание, - в приступе
ярости
думает Эрика, - а скоро я умру, всего-то лет через тридцать пять, - думает Эрика
в гневе. -
Торопись запрыгнуть в последний вагон, ведь если уж умрешь, то ничего больше не
услышишь,
не унюхаешь, не почувствуешь на вкус".
Ее когти царапают по клавишам. Она бессмысленно и неловко шаркает ногами,
нервно
разглаживает и одергивает на себе одежду: мужчина приводит женщину в нервное
состояние,
лишает ее главной опоры - музыки. Мать уже ждет ее дома. Она поглядывает на часы
в кухне,
на неумолимый маятник, который выстучит дочь домой самое позднее через полчаса.
Однако
мать, которой ни о чем другом не нужно заботиться, начинает ждать уже сейчас,
так сказать,
про запас. Эрика ведь неожиданно может прийти раньше, если однажды отменят урок,
а мать,
на тебе, вовсе и не ждет ее?
Эрика пригвождена к винтовому стулу, одновременно ее тянет к двери.
Властное
притяжение домашней тишины, нарушаемой лишь звуками, доносящимися из телевизора,
эта
точка абсолютной инертности и покоя доставляет ей теперь телесную боль. Клеммеру
пора
наконец проваливать! Что он там бормочет и бормочет, ведь дома у нее на плите
кипит вода,
покрывая плесенью потолок кухни.
Клеммер носком ботинка нервно ковыряет паркет и, словно кольца дыма,
выпускает из
себя маленькие, но существенные замечания о технике туше при игре на рояле, в то
время как
женщина всем своим нутром стремится в родные стены. Он задает вопрос, что в
первую
очередь создает звучание, и сам же отвечает: техника туше. Из его рта
словоохотливо
извергается неуловимый, подобный тени шлейф, состоящий из звуков, красок, света.
"Нет, то,
что вы здесь назвали, не является музыкой, которая мне известна", - стрекочет
Эрика,
домашний сверчок, которому не терпится попасть на свой теплый шесток. Молодой
человек
безостановочно сыплет аргументами и возражениями. "Для меня критерием в
искусстве
является то, что не может быть взвешено и измерено", - выражает свое мнение
Клеммер,
возражая учительнице. Эрика закрывает крышку рояля, наводит порядок вокруг.
Мужчина
только что ненароком наткнулся на дух Шуберта в одном из ящичков своей души и
пытается на
полную катушку использовать свою находку. Чем больше дух Шуберта растворяется в
дымке, в
запахе, в цвете, в мыслях, тем больше его ценность ускользает в сферы
неописуемого. Ценность
его достигает огромной высоты, и никто не в состоянии постичь эту высоту. "В
этой жизни
люди явно предпочитают показное истинному", - говорит Клеммер. Да,
действительность,
очевидно, является одной из самых дурных ошибок вообще. И ложь в соответствии с
этим
предшествует истине, - делает мужчина вывод из собственных слов. Ирреальное
опережает
реальное. Искусство при этом выигрывает в качестве.
Радость от домашнего ужина, который сегодня отодвигается не по ее воле,
манит
звездочку Эрику, словно черная дыра. Она знает, что материнские объятия
проглотят и
переварят ее без остатка, и все же она магическим образом чувствует их
притяжение. На ее
скулах загорается яркий румянец, постепенно распространяясь по всему лицу.
Должен же
навязчивый Клеммер когда-нибудь от нее отвязаться и уйти прочь. Эрика не желает,
чтобы
даже пылинка с его башмаков напоминала ей о его существовании. Она, эта
великолепная
женщина, жаждет, чтобы он обнял ее, обнял сильно и надолго, а потом сразу, как
только
объятие завершится, она жестом королевы оттолкнет его от себя. Клеммеру и в
голову не
приходит оставить эту женщину в покое, ведь он должен рассказать ей о том, что
сонаты
Бетховена нравятся ему лишь начиная с Опуса № 101. Потому что они, -
разглагольствует
Клеммер, - лишь с этого момента приобретают настоящую мягкость, сливаются друг с
другом,
отдельные фразы становятся более широкими, размытыми по краям, не разделяются
жесткой
границей, - фантазирует Клеммер. Он выдавливает из себя, как из тюбика,
последнюю порцию
своих мыслей и ощущений и зажимает отверстие, чтобы оставшаяся масса не выползла
наружу.
- Чтобы направить разговор в новое русло, госпожа учительница, я должен
сообщить
вам - и я сразу же поясню свою мысль - что человек лишь тогда достигает своей
наивысшей
ценности, когда он оставляет реальность в стороне и отправляется в царство
чувства: это
наверняка должно касаться и вас. Для меня, как и для Бетховена с Шубертом, для
моих
любимых маcтеров, с которыми я ощущаю внутреннюю связь, - в чем, я точно сказать
не
могу, но я это чувствую, - для нас, стало быть, справедливо утверждение, что мы
презираем
действительность и превращаем искусство и чувственный мир в нашу единственную
реальность. Для Бетховена и Шуберта это уже не имеет значения, теперь на очереди
я,
Клеммер.
Он обвиняет Эрику Кохут в том, что ей такого отношения не хватает. Она
цепляется за
поверхность, а вот мужчина абстрагирует и отделяет сущностное от бесполезного.
Ученик явно
дерзит ей в ответ. Он дерзнул на это.
В голове у Эрики горит единственный источник света, от которого вокруг
светло как днем
и который освещает табличку с надписью "Выход". Удобное кресло перед телевизором
тянет к
ней свои руки, слышны тихие позывные информационной программы, диктор деловито
поправляет галстук. На приставном столике расставлены вазочки с лакомствами,
поражающими
воображение обилием и разноцветьем, и обе дамы попеременно или одновременно
прибегают к
их услугам. Когда вазочки пустеют, их сразу наполняют заново, здесь все как в
стране
молочных рек и кисельных берегов, где нет ничему конца и нет ничему начала.
Эрика переносит вещи из одного конца класса в другой, потом обратно; она
подчеркнуто
смотрит на часы и со своей высокой мачты подает невидимый сигнал, показывая, как
она
устала после тяжелого рабочего дня, во время которого ей пришлось терпеть
измывательства
дилетантов над искусством в угоду тщеславию их родителей.
Клеммер стоит перед ней и не спускает с нее глаз.
Чтобы заполнить возникшую паузу, Эрика будничным тоном произносит несколько
ничего не значащих слов. Искусство для Эрики - это будни, потому что искусство
кормит ее.
"Насколько же легче художнику, - говорит женщина, - выплескивать из себя наружу
чувство
или страсть. Драматические повороты, которые вы так цените, Клеммер, означают
ведь, что
художник обращается к призрачным средствам, пренебрегая средствами подлинными, -
продолжает она говорить, чтобы на них обоих вдруг не обрушилась тишина. - Я как
учительница стою за недраматическое искусство, за Шумана, например, ведь
драматизм
достижим легче всего! Чувства и страсти всегда лишь заменители, суррогаты
духовности".
Учительница жаждет землетрясения, неистовой бури, которая бы с диким шумом
обрушилась
на нее. Неистовый Клеммер в гневе чуть не врезается головой в стену, и класс
кларнета, куда он
как владелец второго инструмента с недавних пор два раза в неделю ходит
заниматься,
наверняка пришел бы в изумление, если бы из стены рядом с посмертной маской
Бетховена
вдруг выросла разъяренная голова Клеммера. Ах, Эрика, эта Эрика, она совершенно
не
чувствует, что на самом-то деле он говорит только о ней, ну и, естественно, о
самом себе! Он
устанавливает чувственную взаимосвязь между собой и Эрикой и стремится изгнать
дух, этого
врага чувства, этого исконного врага плоти. Она думает, что он имеет в виду
Шуберта, при этом
он имеет в виду только себя, ведь он всегда имеет в виду только себя, о чем бы
он ни говорил.
Неожиданно он просит у Эрики позволения обращаться к ней на "ты", но она
отвечает,
чтобы он держал себя в рамках приличия. Ее губы вопреки ее воле и участию
складываются в
сморщенную розетку, она не в состоянии ими управлять. То, что произносят эти
губы, она еще
способна контролировать, но за тем, как они движутся, уследить она уже не в
состоянии. Она
вся покрывается гусиной кожей.
Клеммер пугается сам себя. Довольно похрюкивая, он ворочается в теплой
ванне своих
мыслей и слов. Он набрасывается на рояль, ужасно нравясь себе при этом. В очень
убыстренном темпе он играет длинный пассаж, который случайно выучил наизусть.
Этим
пассажем он хотел что-то продемонстрировать, вопрос только - что. Эрика Кохут
рада этой
возможности тихого маневра, она бросается наперерез ученику, чтобы остановить
скорый
поезд, прежде чем он наберет полный ход.
- Вы играете это место слишком быстро и слишком громко, господин Клеммер, и
тем
самым доказываете лишь одно: исполнение, лишенное духовности, грешит
многочисленными
упущениями.
Мужчина стремительно перемещается в кресло, пар валит у него из ноздрей,
как у
скаковой лошади, возвращающейся в конюшню с очередной победой. Чтобы быть
поощренным
за победы и избежать поражений, он нуждается в достойном обхождении и тщательном
уходе,
словно серебряный сервиз на двенадцать персон.
Эрика хочет домой. Эрика хочет домой. Эрика хочет домой. Она дает ему
добрый совет:
- Идите погуляйте по Вене и подышите полной грудью. А затем садитесь и
играйте
Шуберта, но на этот раз играйте правильно!
- А я как раз собираюсь уходить, - Вальтер Клеммер с силой захлопывает
небольшую
папку для нот и покидает сцену, словно Йозеф Кайнц , жаль только, что
зрительный зал почти
пуст. Впрочем, он и актер, и зрительный зал одновременно. Театральная
знаменитость и
публика в одном лице. А сверх программы звучат оглушительные аплодисменты.
Выскочив из класса, Клеммер с развевающимися на бегу светлыми волосами
устремляется в мужской туалет, где выпускает из своего патрубка по меньшей мере
пол-литра
воды, однако это не приводит к слишком большим опустошениям в его влагостойком
теле.
Потом он плещет себе в лицо водой из высокогорных источников, поступающих в
город с
Хохшваба. Вода, попадая на его кожу, теряет свою прозрачность. "Я постоянно
пачкаю грязью
все прекрасное", - думает он про себя. Знаменитую венскую влагу, теперь слегка
ядовитую, он
расходует расточительно. Он трет лицо с энергией, не нашедшей другого выхода. Он
нажимает
ладонью на вентиль контейнера с жидким хвойным мылом, нажимает раз, другой,
третий. Он
ополаскивает лицо, громко отфыркиваясь. Он повторяет ритуал умывания. Он машет
руками в
воздухе, он смачивает волосы. Он издает искусственные звуки, которые кроме
искусства ничего
не выражают. И все потому, что он страдает от любви. По этой причине он щелкает
пальцами,
хрустит суставами. Носком ботинка он тычет в стену под глухим окошком, выходящим
во двор,
однако ему не удается выпустить из себя наружу то, что заперто в нем. Из него
выступает
наружу несколько капель, но основная масса остается в сосуде и медленно скисает,
потому что
не может попасть в женский порт назначения. Да, нет никаких сомнений в том, что
Вальтер
Клеммер основательно влюбился. Хотя не в первый раз, но и наверняка не в
последний. Его
любовь на сей раз не приняли. Его чувство остается безответным. Ему становится
противно, и
чтобы подчеркнуть это, он исторгает из носоглотки слизь, которая звонко
шлепается в раковину
- громкий всплеск любви Вальтера Клеммера. Он сильно закручивает кран, и вряд ли
очередному посетителю удастся открутить водопроводный краник снова, для этого
нужны
стальные мускулы и пальцы пианиста. Раковину он не сполоснул, и потеки слизи,
вытекшей из
Клеммера, застряли в сливном отверстии - кто пристально посмотрит, тот их точно
разглядит.
В эту секунду в туалет с мертвенно-бледным лицом влетает один из учеников,
только что
сдававший переходной экзамен по классу фортепьяно, бросается в одну из кабинок и
испражняется в унитаз с громом природной катастрофы. В его теле бушует
землетрясение:
многое в нем уже разрушилось, включая надежду добраться до выпускного экзамена.
Сегодня
ему пришлось очень долго сдерживать волнение, ведь в аудитории присутствовал сам
господин
директор. Теперь волнение энергично требует выхода. Он завалил экзамен, играя
этюд по
черным клавишам, он и начал-то его в двойном темпе, чего не сможет выдержать ни
один
человек, будь он даже сам Шопен. Клеммер презрительно фыркает в сторону закрытой
кабинки, за которой его музыкальный собрат борется с поносом. Пианист, в котором
так сильно
доминирует телесное начало, никогда не сможет блеснуть игрой. Он наверняка
относится к
музыке как к ремеслу и совершенно напрасно паникует, когда вдруг отказывает один
из десяти
его молоточков. Клеммер уже перешагнул эту ступень, он обращает теперь внимание
лишь на
внутреннее, истинное содержание вещи. К примеру, в сфорцандо в бетховеновских
сонатах для
фортепьяно он более не обнаруживает ничего сложного, потому что музыку
необходимо
чувствовать, воздействуя на слушателя скорее внушением, чем исполнением. Клеммер
мог бы
еще часами распространяться о духовной прибавочной стоимости музыкального
произведения,
доступ к которому открыт всем, однако взять его приступом могут только самые
мужественные. Дело в выражении и в чувстве, а не в голой композиции. Он высоко
поднимает
папку с нотами и для подкрепления своего тезиса несколько раз со всего размаха
ударяет ею о
фаянсовую раковину, чтобы выбить из себя остаток энергии на тот случай, если там
что-то еще
застряло. Однако Клеммер замечает, что он внутренне опустошен. "Он полностью
отдал себя
этой женщине", - говорит Клеммер словами из знаменитого романa. Он сделал все,
что мог,
чтобы добиться этой женщины. "Теперь я должен признать поражение", - говорит
Клеммер.
Он предлагал ей самую лучшую часть себя - предлагал себя целиком. Он даже
исполнил перед
ней несколько вариаций самого себя! Теперь он хочет только одного: на выходные
заняться
интенсивной греблей, чтобы сменить ориентиры. Возможно, Эрика Кохут уже отцвела
и
слишком пожухла, чтобы понять его. Она постигает его только по частям, не
замечая великого
целого.
Ученик, провалившийся при исполнении этюда по черным клавишам, снова
выползает из
кабинки и перед зеркалом, несколько утешенный своим мерцающим отражением,
придает
волосам живописную форму, последний лоск, так сказать, чтобы как-то
компенсировать
неудачу, которую потерпели его пальцы. Вальтер Клеммер, утешая себя, думает о
том, что и у
его учительницы не сложилась карьера, потом он звучно сплевывает на пол остаток
пены,
которая поднялась в нем во время прибоя ярости. Пианист-соученик осуждающе
смотрит на
плевок, ведь он воспитан в уважении к порядку. Искусство и порядок - враждующие
родственники. Клеммер резким движением выдергивает десяток бумажных полотенец из
контейнера, лепит из них большой ком и бросает их точнехонько рядом с урной.
Соученик-неудачник взвешивает Клеммера на весах порядка и находит его слишком
легковесным. Он пугается уже во второй раз, теперь его пугает расточительство
Клеммера по
отношению к предметам, собственником которых является венский муниципалитет. Он
- сын
владельца мелочной лавки, и ему снова придется туда вернуться, если он не сдаст
экзамен со
следующего захода. Ведь родители в этом случае откажут ему в материальной
поддержке, и
тогда он вынужден будет сменить профессию "музык." на профессию "предприн.", что
найдет
отражение в объявлении о бракосочетании, которое он когда-нибудь напечатает.
Будущей жене
и детям из-за этого придется многое претерпеть. Торговля и жизнь станут единым
целым. Его
красные от мороза пальцы-сосиски, которыми он вовсю трудился, помогая в лавке,
сжимаются,
словно когти хищной птицы, стоит только ему обо всем этом подумать.
Вальтер Клеммер рассудительно усмиряет свое сердце, призывая на помощь
голову, и
подробно вспоминает тех женщин, которыми он уже обладал и которых затем сбыл по
дешевке.
Расставаясь, он подробно объяснял им свои резоны. Он на это не скупился; женщины
должны
были научиться входить в его обстоятельства, даже если это причиняло им боль.
Если у
мужчины соответствующее настроение, он может уйти, не сказав ни единого слова.
Антенны у
женщин нервно дрожат на ветру, подобные чутким щупальцам, ведь женщина -
существо,
живущее чувствами. В ней не преобладает рассудок, что отражается и на ее игре на
фортепьяно.
Женщина чаще всего способна только обозначить свое умение, этим она и
удовлетворяется.
Клеммер же, напротив, такой человек, который в любом деле доходит до самой сути.
Вальтер Клеммер не может скрыть от себя тот факт, что он намерен взять свою
учительницу в оборот. Он намерен последовательно добиваться ее. Клеммер со
слоновьей
мощью крошит на куски две кафельные плитки при мысли о том, что на этой любви он
может
ничего не заработать. Потом он тут же выскочит из туалета на огромной скорости,
словно
поезд-экспресс из арльбергского горного туннеля, выскочит на холодную зимнюю
улицу, где
царит здравый рассудок. На этой улице так холодно еще и потому, что Эрика Кохут
не зажгла
ни единого лучика надежды. Клеммер настоятельно советует этой женщине всерьез
подумать о
своих скромных возможностях. Ведь из-за нее молодой человек буквально
разрывается на
части. Их пока объединяют общие интеллектуальные интересы. А потом они вдруг
исчезнут, и
Клеммер будет сидеть в своей байдарке один-одинешенек.
В коридоре консерватории, уже совершенно пустом, гулко звучат его шаги. Он
пружинисто прыгает со ступеньки на ступеньку, словно резиновый мяч, прыгает с
ветки на
ветку, и хорошее настроение, терпеливо его поджидавшее, снова возвращается к
нему. За
дверью класса, в котором обычно занимается Кохут, не слышно ни звука. Она иногда
немного
играет после окончания занятий, ведь рояль у нее дома совсем невысокого класса.
Это он уже
разведал. Он коротким движением нажимает на дверную ручку, чтобы просто
прикоснуться к
предмету, которого ежедневно касается рука учительницы, однако дверь остается
холодной и
хранит молчание. Она не подается ни на миллиметр, потому что заперта. Уроки
закончены.
Эрика уже на полпути к своей замшелой мамаше, вместе с которой они ютятся в
своем гнезде,
причем обе дамы непрерывно шпыняют и колотят друг друга. И все же, несмотря на
это, они
неразлучны, не расстаются даже во время летнего отпуска, продолжая браниться
друг с другом
на даче в Штирии. И это продолжается уже не один десяток лет! Совершенно
ущербная
ситуация для столь чуткой женщины, собственно, вовсе и не старой, если
основательно
прикинуть и взвесить все со всех сторон; такие вот положительные мысли о своей
грядущей
возлюбленной роятся в голове у Клеммера, когда он отправляется домой, к своим
родителям.
На сей раз он выклянчит у них особенно обильный ужин, с одной стороны, чтобы
снова
наполнить энергией свои резервуары, опустошенные из-за Кохут, с другой стороны,
потому что
завтра совсем рано утром он собирается заняться спортом. В принципе, все равно
каким, но,
скорее всего, он отправится в гребной клуб. Ему хочется выложиться до
изнеможения, вдыхая
совершенно чистый воздух, а не те испарения, которыми уже дышали до него тысячи
людей:
вместе с ними Клеммеру, хочется ему того или нет, приходится глотать выхлопы
моторов и
запахи дешевой еды, которой питаются обыватели. Он хочет вдыхать в себя всю
свежесть,
производимую альпийскими лесами с помощью хлорофилла. Он поедет в Штирию, в
самый
темный и необжитый уголок этого края. Там, рядом со старой плотиной, он спустит
свою лодку
на воду. Ярко-оранжевое пятно, видимое издалека, - расцветка спасательного
жилета, накидки
и шлема, - будет нестись между двух лесных берегов, приближаясь то к левому, то
к правому,
но постоянно устремляясь в одном направлении - вперед, вниз по течению горного
ручья.
Камни, обломки скал надо уметь обходить. Не переворачиваться! И при этом держать
темп! Его
товарищ по байдарочному спорту будет следовать прямо за ним, не обгоняя и не
заплывая
вперед. Дружба в спорте заканчивается тогда, когда друг развивает слишком
опасную скорость.
Друг нужен для того, чтобы помериться собственными силами с более слабым и
увеличить
дистанцию между ним и собой. С этой целью Вальтер Клеммер задолго до того, как
отправиться на маршрут, старательно выискивает себе байдарочника из новичков. Он
сам из
тех, кто не любит проигрывать в музыке и спорте. Поэтому его так злит история с
Кохут. Если
он проигрывает в словесном поединке, он никогда не выкинет на ринг полотенце. Он
гневно
швыряет в лицо собеседнику пригоршню погадок, отрыгнутую кость, непереваренный
клок
волос, камни и сырую траву, смотрит враждебно, перебирает про себя все
возражения и
аргументы, оставшиеся невысказанными, и покидает ринг в ярости.
Оказавшись на улице, он вынимает из заднего кармана брюк свою любовь к
фройляйн
Кохут. Поскольку сейчас он совершенно случайно оказался один и ему некого
побеждать в
спортивной борьбе, он взбирается на самую вершину этой любви, туда, где телесное
смыкается
с духовным, поднимаясь словно по невидимой веревочной лестнице.
Быстрой пружинящей походкой он несется но Иоханнесгассе в сторону
Кернтнерштрассе,
а оттуда - к Рингу. Трамваи, ползущие по Рингу мимо здания Оперы словно
динозавры,
образуют на пути Клеммера естественное препятствие, миновать которое
затруднительно, и
поэтому он вопреки своей бесшабашности спускается но эскалатору в огромное чрево
подземного перехода.
За несколько секунд до этого из подворотни вынырнула фигура Эрики Кохут.
Она видит,
как молодой человек проносится мимо, и идет по его следу словно львица. Ее охота
невидима,
неслышима и потому существует словно бы в воображении. Ей не могло быть
известно, что он
так долго проторчит в туалете, но она ждала его. Ждала. Он обязательно пройдет
сегодня мимо
нее. Он не прошел бы, если бы отправился в противоположном направлении, но он в
ту сторону
обычно не ходит. Эрика всегда прячется где-нибудь, где можно терпеливо ждать.
Она занимает
наблюдательную позицию там, где никто и не ожидает. Она аккуратно отрезает
разлохмаченные края вещей, которые взрываются, детонируют или просто тихо лежат
в
непосредственной близости от нее, и несет обрезки к себе домой, где она в
одиночку или вместе
с матерью вертит их так и сяк, выискивая, не отыщутся ли застрявшие в швах
крошки, остатки
грязи или оторванные части тела, которые пригодны для анализа. Не осталось ли
отходов
жизнедеятельности других людей, по возможности еще до того, как их жизнь
отправили в
химчистку? Здесь многое можно отыскать и о многом проведать. Для Эрики именно
эти
обрезки и есть самое существенное. Обе дамы К. в одиночку или вдвоем усердно
склоняются
над своей домашней операционной лампой и подносят пламя свечи к остаткам
материи, чтобы
проверить, идет ли речь о чисто растительных или чисто животных волокнах, о
суррогатной
смеси или о чистом искусстве. По запаху и консистенции сожженного обра
...Закладка в соц.сетях
