Жанр: Драма
Молчать нельзя
...рение. Мариан был иным. Генек уважал
в нем особую силу. Мариан шел на три ряда впереди Генека, сжав высохшие руки
в кулаки и держа их перед грудью, как боксер. Он твердо ступал по тропинке,
подбадривая шепотом идущих рядом. Худой как щепка, он совсем не был похож на
отупевших "мусульман". В его глазах, сверкавших на полупрозрачном лице,
таилась вера.
Сквозь облака пробился солнечный луч и осветил завесу пыли, в которой
"бежали" штрафники и шли в разных направлениях другие команды. Кроме
заключенных и эсэсовцев, здесь никого не было видно.
Так легкой рысью и проскочила штрафная команда широкие ворота Бжезинки.
В женском лагере слева сотни узниц неподвижно стояли с поднятыми вверх
руками. Несколько женщин-"мусульманок", сняв свои рубахи, искали в них вшей,
искоса поглядывая на штрафников. Эсэсовцы, охранявшие неподвижную группу
пленниц, били кнутами по лицу тех, кто шевелился. Женщины не издавали ни
звука. Справа, в карантинных бараках, полным ходом шли "спортивные" занятия.
Генек увидел, как старший по лагерю изо всей силы ткнул заостренным концом
палки в рот заключенному. За проволочным заграждением с лихорадочной
поспешностью строили четыре больших здания крематориев. В самом конце лагеря
находилась знаменитая "Канада", о которой так много рассказывали. Десятки
больших бараков, а вокруг них огромные горы еще не рассортированной одежды.
Новый поезд с пленниками въехал в ворота смерти. Похоронная команда и
персонал "Канады" бросились к нему. Врач-эсэсовец курил с безразличным видом
в ожидании выгрузки из товарных вагонов очередной партии людей "низшей
расы". Он ежедневно производил селекцию вновь прибывших. Жестом руки он
направлял влево детей, женщин и ослабевших мужчин, обрекая их на немедленную
смерть в газовых камерах. Примерно одна десятая часть прибывших - мужчины,
выглядевшие еще достаточно сильными, чтобы выдержать каторжный труд, -
направлялись врачом вправо. Душераздирающие сцены разыгрывались во время
селекции, когда членов семей уводили в разные стороны.
- Бегом, сволочи!- набросился на свою команду Кранкеман. - Вы здесь не
для того, чтобы разевать рты, мерзавцы!
Штрафники строили новые бараки-конюшни без окон, на участке между
старым лагерем и "Канадой". Здесь же ставили проволочное заграждение и
прокладывали дороги. Бжезинка расширялась с каждым днем. Численность
заключенных намечалось довести до 200000.
- Снять обувь!
Щебень, выгруженный из вагонов, лежал грудами, его еще не ровняли.
"Ходить босиком по острым камням - пытка",- подумал Генек. Но остальные
восприняли распоряжение как нечто естественное. Им было не впервые. От такой
ходьбы у них на подошвах уже образовалась мозолистая корка.
- Священники и евреи на каток! Живо!
Они подбежали к огромному бетонному катку весом в несколько тонн и
впряглись в деревянные оглобли, приделанные к нему.
- Работать, проклятые лодыри!
Спины впрягшихся согнулись, и громоздкое сооружение неуклюже стронулось
с места.
- Пошевеливайся! Быстрей! Быстрей!
Ноги ступали по острому щебню, который трещал под тяжестью катка. Капо
подгоняли необычную упряжку ударами палок по согнутым спинам. Один из
заключенных упал. Его быстро оттащили в сторону.
- Грязный лентяй!- набросился Кранкеман на обессилевшего и сапогом
размозжил ему голову.
Эсэсовцы с интересом наблюдали за этой сценой, собаки рвались с
поводков, почуяв добычу.
Заключенным некогда было смотреть. С грубой руганью им отдавали
приказания, обзывая при этом "христианскими собаками". Десять человек
послали таскать мешки с цементом. На склад, расположенный в 150 метраx,
каждый должен был отнести по двадцать пять пятидесятикилограммовых мешков в
час. Вездесущий Кранкеман предупредил, что не успевших это сделать бросят на
растерзание собакам. Несчастные побежали к складу. Эсэсовец засек время.
Бежать без ноши они еще могли, но обратно еле брели, шатаясь от непосильного
груза, погоняемые дубинками и ругательствами охранников.
Генек с пятью штрафниками из карцера должен был носить четырехметровые
бетонные столбы весом по 200 кг. Столбы, загнутые в виде буквы "Г",
впивались острыми данями в тело. Ни у Генека, ни у его товарищей не было
опыта в такой работе, они не привыкли еще ни к острым камням, ни ц, жесткой
"дисциплине" Кранкемаца. От жажды пекло в горле, но о передышке нечего было
и думать. Охранники с дубинками не дремали, спущенные с поводков собаки
хватали за ноги. Упавших убивали прямо на месте. Пленников становилось
меньше, но темп работы не снижался. Секунды тянулись, как годы. Годы боли,
унижения и выматывания последних сил.
В полдень объявили перерыв на обед. К этому времени у катка из
десятерых осталось семеро, в группе Генека из шестерых - четверо. Мертвые
лежали на земле. Кладь для "мясной лавки".
Из Биркенау принесли котел с супом и котелки. В стороне на скамейках
расселись эсэсовцы. Карцерникам обед не полагался, но их заставили смотреть,
как остальным разливают по полпорции жидкой баланды.
- Бедняга, да у тебя совсем нет места для жратвы!- подошел Кранкеман к
Мариану. - Смотри, у тебя живот прирос к спине! Мне кажется, небольшое
спортивное упражнение тебе полезней обеда. Поставь свой котелок в сторону.
Мариан не сопротивлялся. Взгляд его выражал не только покорность и
смирение, но и внутреннюю силу.
- А теперь присядь, вытяни вперед руки и подними скамейку за две ножки.
Да не за эти, за те, что ближе к тебе, идиот!
Кранкеман, улыбаясь, наблюдал за сидящим на корточках Марианом.
- Так ксендз восседает в уборной,- сказал он эсэсовцам и выпятил от
гордости грудь, когда услыхал, что те смеются.
- Налейте ему полный котелок. Этот монах заслужил целую порцию. Но
смотри, если прольешь хоть каплю,- значит, ты не голоден.
Немцы с интересом следили за развлечением. Котелок Мариана наполнили до
краев.
- А теперь ставь его на скамейку, - распорядился Кранкеман. - Если
уронишь котелок, я забью тебя насмерть. Если прольешь, - значит, ты зря
переводишь обед и давать его тебе не стоит.
Он ударил Мариана по спине, ксендз невольно подался вперед, котелок с
супом закачался и подвинулся к краю, но не упал.
- Я буду лупить тебя, пока ты не крикнешь "Хайль Гитлер!" - предупредил
Кранкеман и вновь, сильней, чем в первый раз, ударил Мариана. Тот
пошатнулся. Суп пролился, но котелок стоял на скамейке.
Генек не мог оторвать взора от лица Мариана. Оно почти сияло.
- Кричи "Хайль Гитлер!" - требовал Кранкеман.
- Да славится бог!- ответил Мариан и получил новую затрещину.
- Заткнись!- в бешенстве взревел капо. - Только посмей еще раз
произнести имя этого проклятого Христа.
Пленники уже успели проглотить скудный обед и равнодушно смотрели на
происходящее. Вокруг валялись мертвые. Припекало солнце.
- Да славится бог!- четко прозвучал в тишине голос Мариана.
Кранкеман изо всех сил ударил его. Котелок свалился, а Мариан упал
лицом вниз, в пролитый суп. Это спасло ему жизнь.
Кранкеман уже поднял ногу, чтобы расправиться с непокорным, но услыхал,
что эсэсовцы смеются.
- Не торопись, Кранкеман!- остановил его эсэсовец. - Пусть этот Иисус
сдохнет на работе. Он еще потешит нас.
- Работать!- рявкнул Кранкеман, скрывая недовольство.
Генек почувствовал, что вновь может дышать. Он вдохнул воздух полной
грудью, шумно, с хрипом.
Только теперь он понял, как дорог ему Мариан Влеклинский. В изможденном
теле этого человека где-то глубоко скрывается тот же непокорный дух, что и у
всегда готового к драке Мордерцы.
Кранкеман вновь распределил людей на работу. Как и утром, столбы носили
группами по шесть человек. У катка капо оставил семь - тех, кто был там
раньше.
- Тяните, сволочи!
Спины согнулись чуть не пополам, дубинки со свистом опускались на
напряженные тела, собаки кусали за ноги, но каток ни с места.
- Взяли, дьявол вас подери! Взяли! Еще! Взяли!
Худые, почти лишенные мышц ноги скользили по гравию. Каток не двигался.
Один из заключенных не выдержал страшного напряжения и замертво рухнул под
ноги своим товарищам.
- Проклятые лодыри! Они скорей сдохнут, но не будут работать!
Генек негромко выругался, выскользнул из-под своей ноши и направился к
катку.
- Думаешь, у тебя хватит силы для этой штучки?- ехидно поинтересовался
капо.
Генек взглянул на Мариана, он чувствовал, что крепкие нити связывают
его с этим человеком.
- Да, хватит!- дерзко ответил он.
- Ты из бункера?
- Да!
- На сколько дней?
- На три!
- А в карцере?
- Два!
- Может быть, у тебя и для "стоячей камеры" сил хватит? Если хватает
для катка, хватит и для одиночки!
- Думаю, хватит,- дерзко ответил Генек.
- Тобой, болтун, я займусь отдельно,- пообещал Кранкеман. - Тяните,
черт бы вас побрал!
Генек стал рядом с Марианом.
- Я раньше думал, что все, носящие эти юбки,- не мужчины,- шепнул он
ему. - Но ты, брат, парень что надо!
- Идиот,- со злостью оборвал его ксендз. - Этот каток за пару дней
вытянет у тебя все жилы.
- То, что можешь ты, смогу и я, ваше преподобие,- ответил ему Генек.
- Молчать!- взревел Кранкеман.
Генек поплевал на руки.
- Эх, давайте-ка поиграем с этой штучкой, святой отец.
От напряжения у него вздулись жилы и пот струйками побежал по телу.
Солнце безжалостно палило. От жары потрескались губы, желудок сжали
спазмы. Но он знал, что выдержит эти три дня штрафа, выдержит, потому что
должен выжить. Потому что его ненависть и жажда мести стали сильней. Всю
свою ярость он обрушил на каток.
Каток заскрипел и стронулся с места.
Генек удовлетворенно засмеялся.
- Пошел, ребята!- крикнул он.
- Я тебя угомоню, ублюдок,- завопил Кранкеман.
Засвистела палка. Боль пронизала все тело Генека. Он закусил губы, но
каток не бросил.
Вдали, над лесом, висело облако дыма, то и дело прорезаемого языками
пламени.
Прибывали новые поезда смертников. Пополнялись запасы "Канады". В
лихорадочной спешке сортировалась одежда, обувь, чемоданы, челюсти, кольца,
часы, человеческие волосы. По всему лагерю слышалось хриплое дыхание рабов.
Сотни печальных звуков, сливаясь с грубой бранью немцев, создавали мрачную
симфонию смерти.
А время тянулось так медленно...
Оркестр уже играл, когда они добрели до лагеря. Генек помогал везти
телегу с трупами. Изуродованные тела не помещались на ней, то и дело
соскальзывали на землю. Генек поднимал упавший труп и швырял его на телегу.
Одежда и кожа мертвецов сильно пострадали от дубинок и собачьих клыков.
Генек размышлял над тем, что сказал им Кранкеман, когда они уходили с
места работы. Палач стоял одной ногой на трупе, сжимая в руке дубинку, лицо
его было искажено от ярости, на губах выступила пена.
- С вами будет то же,- заявил он, пнул мертвеца сапогом и стал топтать
его ногами.
Но Генек знал: с ним они не расправятся, он выдержит.
У кухни лицом к стене стояла группа людей. Их номера зачитали сегодня
на утренней поверке. Но им повезло. Двое убежавших вчера были схвачены. Они
уже стояли под плакатом: "Ура! Мы снова здесь!"
Это означает, что заложников отпустят, а беглецов ждет страшная смерть
в одиннадцатом блоке. Да, побег не очень-то приятная вещь. Но Генек
надеялся, что их побег будет удачным.
До начала переклички он помог снять с телеги мертвых и улыбнулся Янушу,
который со злостью смотрел на него.
- Болван!- ругался Януш. - Тебе что, штрафная команда больше всего
пришлась по сердцу?
- Нет, я сыт ею по горло,- ответил Генек.
Кранкеман сам отвел его в одиннадцатый блок. Но сначала он заставил
Генека посмотреть, как расправится с двумя беглецами.
В тот день Кранкеман так жаждал убийства, что не стал тратить время на
придумывание нового способа. Он взял кирку и проломил ею несчастным головы.
- В один прекрасный день я и тебе так снесу голову, - пообещал он
Генеку.
Дежурного эсэсовца он попросил поместить Генека на две ночи в "стоячую
камеру".
Эти две ночи были самыми страшными в жизни Генека.
Даже закаленный Мордерца содрогнулся, когда услыхал скрип открываемой
таинственной двери и в полумраке увидел в стене четыре маленькие отверстия,
закрытые железными задвижками.
- Это вход, храбрец,- сказал "зеленый" с усмешкой. - Там обрадуются,
что у них снова комплект. "Стоячие камеры" рассчитаны на шесть человек, но
сейчас в двух находятся только по пять.
Генек должен был стать на четвереньки и ползти вперед.
В лицо пахнуло жуткой вонью. Он уткнулся головой в худые как палки
ноги.
Вначале Генек думал, что ему не удастся подняться и встать рядом с
другими, но кованые сапоги эсэсовца заставили его действовать энергичнее.
- Хватайся за нас,- произнес слабый голос. - Не то они убьют тебя.
Так или иначе ему удалось встать. Дыру внизу закрыли. Это немедленно
почувствовалось. В камере было темно. В помещении 90 на 90 сантиметров
вместе с ним было трое. Они стояли притиснутые друг к другу, никакой
возможности опуститься на пол. Единственный источник воздуха и света - дырка
пять на пять сантиметров.
- На сколько тебя сюда?- спросил кто-то.
- На две ночи!- ответил Генек.
- А днем работать?
- Да, в штрафной команде!
- Это лучше, чем все время быть здесь. Хоть днем подышишь свежим
воздухом. А мы все здесь на десять суток. Два дня назад один умер. Он
ухитрился порвать рубашку, сделать петлю и задушиться. Его только что
убрали. Он так и стоял с нами. Ужасно холодный. В этой проклятой дыре нельзя
лечь, даже чтоб умереть.
- Герои умирают стоя!- прошептал другой.
- Мы не герои, мы просто вредные насекомые, которых надо уничтожить.
- Заткните глотки! Дыхание здесь надо использовать на более полезное,
чем бабья болтовня.
И страшная, длинная ночь началась.
Тошнотворное удушье хватало за горло, пот выступал от страха, но
усталость побеждала, и они засыпали стоя. Кошмар не прекращался и во сне:
серые демоны раскаленными когтями впивались в горло. Пленники рвали на себе
одежду, но это не помогало. В кромешной тьме слышались хрип и стоны.
На потрескавшихся губах запеклась кровь. В горле все пересохло, а они
стояли, не имея возможности пошевельнуться. Распухшие губы не могли
произнести членораздельного звука. А они все стояли! Стояли! Стояли!
Секунды, минуты! Часы! Бесконечные века неизмеримого страдания! Они начинали
ненавидеть друг друга лишь за то, что мешали друг другу дышать, лишали
возможности сесть. Руки тянулись к собственному горлу, чтобы покончить со
всем, но опускались, потому что хоть маленькое отверстие для воздуха, но
есть. Им казалось, что никогда они не захотят больше ни есть, ни пить,
только была бы возможность дышать свежим воздухом.
Они стояли во мраке, охваченные безнадежностью, отчаянием и жаждой
жить, все же надеясь на что-то.
Два дня в штрафной прошли для Генека как кошмарный сон.
Он держался на ногах только надеждой на побег, но почти ничего не
ощущал. Сквозь проклятия, палочные удары, вонь трупов и лай собак до
сознания доходили только особенно страшные случаи.
На второй день пребывания Генека в карцере пленников задержали, когда
они выходили из ворот: пришлось пропустить грузовики с новичками.
В машинах стояли мужчины и женщины в изодранной одежде. Это были не
евреи, скорее партизаны. Просто удивительно, как много людей можно вместить
в одну машину! Везли, видно, издалека, так как ни один из них не мог стоять
твердо на ногах, когда их вышвырнули из машин.
"Новички - значит, в карантин, но почему их выгрузили так далеко?" -
думали старожилы. Вскоре все разъяснилось.
- Шнель! Шнель!- погнали эсэсовцы новых вдоль колючей проволоки в
сторону от лагеря.
Превозмогая боль, медленно передвигая затекшие ноги, пленники
скрывались в утреннем тумане.
Вдруг тишину нарушили крики эсэсовцев:
- Эти сволочи бегут! Огонь!. .
Залп слился с криками убиваемых. Туман рассеялся.
Из-за облачка выглянуло любопытное солнце.
В полдень, когда раздавали мутную баланду, Кранкеман сказал, обращаясь
к Генеку и другим, не получающим пищи:
- Вы не хотите жрать, так вместо того, чтобы болтаться здесь без дела,
помогли бы товарищам, которые хотят есть.
Голодные пленники под охраной капо и эсэсовца, подгонявших их палками,
должны были отнести в лагерь котлы.
Заключенные копают новое русло для реки. У илистой трясины появляется
капо.
- А ну плавать!- орет он. - Плавать, паршивые свиньи!
Живые скелеты беспомощно барахтаются в вонючей жиже. Те, кто не умеет
плавать, камнем идут ко дну.
- Хватит! Выходи на берег!
В одичавших глазах надежда. Измазанные илом, из болота бредут живые
мертвецы. За ними тянутся следы грязи.
- На четвереньки! Вы не люди, вы мерзкие лягушки!- объявляет эсэсовец.
- Ну и прыгайте, как лягушки, не то я покажу вам!. .
- Ква-ква-ква!- хрипло квакают сидящие на корточках "лягушки".
Эсэсовцы от восторга хлопают себя по бедрам.
Извивающиеся жала бичей опускаются на спины. "Лягушки" бросаются в
болото.
- Ныряйте, ныряйте, твари! Если лягушка не умеет нырять - это не
лягушка. Таких убивают!
В головы заключенных полетели камни.
С вытаращенными от ужаса глазами они скрываются под водой. Скрываются
навсегда. Вот над грязно-коричневой водой поднялись к небу судорожно
вздрагивающие костлявые руки, затем не стало видно и их.
Когда принесли котлы с супом, его пришлось вылить в "лягушиное болото"
- есть было некому.
Из карантина неслись вымученные голоса:
В Освенциме, где я пробыл
Много месяцев, много лет...
Узники не совсем чисто произносят немецкие слова. Палачи выходят из
себя. Звучат револьверные выстрелы.
Кранкеман в бешенстве.
- Проклятые лодыри, сколько ходили за супом! Работать! Шнель! Шнель!
Петь!
Каток, мешки с цементом, бетонные столбы, и все бегом. Собаки. Палки.
Сапоги. Песня! Ненавистная песня:
В Освенщиме, где я пробыл
Много месяцев, много лет...
Две бесконечно длинные ночи в "стоячей камере", а до этого, в качестве
специального номера, присутствие на допросе с применением "метода Богера".
Богер - офицер СС из политического отдела лагеря. Он член пресловутого
"военного трибунала", который ухитряется в час вынести огромное количество
смертных приговоров.
Он же - специалист по допросам "бандитов" и изобретатель "простого, но
эффективного метода", названного "методом Богера".
Допрашиваемый со скрученными на спине руками стоит лицом к стене, по
бокам два эсэсовца держат за концы толстую палку, прижатую к затылку
пленника. Этой палкой они все сильнее и сильнее прижимают голову к стене.
И если он не отвечает (а эти "проклятые поляки" никогда не отвечают),
на палку давят изо всех сил.
Краткое крак...
Не выдерживает голова, а не палка!
Эсэсовец полоснул кнутом по ребрам одного из рабов. С невероятной для
своих исхудавших ног скоростью человек пытается скрыться.
- А! Так ты спортсмен! Отлично! Попробуем установить мировой рекорд по
бегу!
Немец берет двухметровый шест и, упираясь в землю ногами, протягивает
конец узнику.
- Бегом, да смотри берегись, не урони палку!- С этими словами садиет
начинает поворачиваться на месте, заставляя пленника бежать по кругу.
Усталые ноги не выдерживают темпа.
- Э, нет! Так не пойдет! Ты бежишь слишком медленно! Придется тебя
подбодрить. Борзая поможет нам поставить мировой рекорд!
И собака, злобно вцепившись в икры, подбодрила.
Штаны повисли клочьями, по ногам струилась кровь. Заключенный бежал по
кругу, размахивая рукой, а палка вертелась все быстрее, быстрее. В безумных
вытаращенных глазах - смерть. Он цепко держался за палку, будто это могло
его спасти, будто что-то еще могло принести избавление.
- Быстрей! Ты, дерьмо!
Обмякшее тело опрокинулось на спину с широко раскинутыми руками. Как
крест.
Борзая прыгнула. Блеснули два ряда острых клыков, вцепившихся в горло.
В Освенциме, где я пробыл
Много месяцев, много лет .
пели в лагере.
Игра в ковбоев - любимое развлечение эсэсовцев.
Узники, оголенные до пояса, отбивают кирками глыбы камня. Непосильный,
рабский труд.
Палит солнце, обжигая обнаженные спины, на которых легко пересчитать
позвонки. Дрожащие худые руки поднимают тяжелую кирку. Стараются изо всех
сил. Рядом стоят эсэсовцы, они выжидают. Как только кирка опускается с
недостаточной, по их мнению, силой или человек начинает шататься, они
кричат:
- Лошадки одичали! Требуется дрессировка, а то они понесут!
Веселые "шалуны" наловчились в бросании лассо - первом этапе этой
садистской игры.
С завидной точностью веревка обвивает шею жертвы, но затягивается не
слишком туго. Ведь, если "лошадка" умрет сразу, игра окончится слишком
быстро.
Нет! Они не были злыми парнями, эти эсэсовцы. Это они выстроили
отличные домики для своих собак.
Это они, сидя в свободное время за рюмкой водки, могли со слезами на
глазах говорить о своей тоске по родине и о своих верных ингах, эльзах,
лорах... Здесь же они просто развлекались. Ведь они имеют право на
развлеченья. Благо есть над кем потешиться.
А те, с петлей на шее, знали, что они уже не жильцы на белом свете.
Сколько раз они видели эту игру, только тогда в главной роли были
другие. Сколько раз они, испуганные зрители, задавали себе вопрос, почему
"лошадки" напрягают все силы, взмахивая киркой, вместо того чтобы скорей
положить всему конец? Ведь это все равно случится.
Но сейчас они обнаруживают, к своему удивлению, что и сами старательно
поднимают кирку, несмотря на то, что веревка стягивает шею.
Задыхаясь, они начинают судорожно подергиваться.
"Лошадки одичали!" В таких случаях ничто так не помогает, как пара
крепких пинков в зад!. .
Капо давно ждут эту команду. Сапоги опускаются на спины обреченных. Те
падают, разбивая колени об острые камни. "Ковбои" натягивают лассо.
- Черт возьми, какие слабые лошадки! Так и валятся с ног, не успеешь их
взбодрить. Встать! Шнель! Шнель!
И эсэсовцы "помогают" вставать, дергая за веревку.
Снова побои. Снова падение.
Снова веревка "помогает" встать на ноги. Но встают не все.
В конце игры эсэсовцы, перекинув веревки через плечо, оттаскивают трупы
в сторону. Клубится пыль. Острые камни рассекают лица мертвых.
- Крепись!- шепчет Мариан Генеку. - Сегодня последний день. Завтра все
кончится.
Он увидел, как Генек сжал зубы, наблюдая за "развлечением" эсэсовцев.
Он в отчаянии вцепился в оглоблю, прикрепленную к катку. Отчаяние было
написано и на лице ксендза. Следующее утро не принесет ему избавления.
Избавить его может только смерть.
Не думать. Не думать о себе. Если он начнет думать о себе, тогда конец.
Нет! Надо жить ради других. Ведь, несмотря ни на что, здесь он выполняет
свой долг. Он несет истерзанным сердцам веру в Христа. И пока он будет
думать об этом, силы не иссякнут. Хорошо, что он именно здесь, среди самых
несчастных.
Постройка крематориев подходила к концу. У одного крематория уже
выводили трубу.
Над лесом по-прежнему поднимались тяжелые, черные клубы дыма.
Персонал "Канады" работал в бешеном темпе. В лагерь въехал длинный
состав товарных вагонов.
В карантине устало пели:
В Освенциме, где я пробыл
Много месяцев, много лет...
Януш помог Мариану внести Генека в блок. Тадеуш и Казимир ошеломленно
смотрели на него. Неужели это несокрушимый Мордерца? Как сильно он изменился
за эти три дня!
Генек свалился без сознания после вечерней поверки, когда заключенных
оставили на плацу, чтобы они посмотрели, как будут вешать двух "воров", у
которых нашли сырой картофель.
Приговоренных раздели догола.
Капо и эсэсовцы подозрительно поглядывали на ксендза и Януша, когда они
несли Генека, упавшего в обморок. Сострадание здесь каралось. Поэтому Януш
по дороге громко ругал Генека.
Они внесли его в восемнадцатый блок и положили на место. Пока Мариан,
хрипло дыша, приходил в себя, Януш достал свои сокровища, которые ему
удалось раздобыть у команды, сжигающей трупы: немножко водки в пузырьке
из-под лекарств, пару сигарет и буханку хлеба.
Разжав зубы Генека, они влили ему в рот водки, отчего он закашлялся и
открыл глаза, подобие улыбки показалось на его губах.
- Черт возьми, я думал, что попал в рай, когда попробовал этой водички.
- Как ты себя чувствуешь?- озабоченно спросил Януш.
- Все было очень забавно,- пробормотал Генек и тихонько стал напевать
хриплым голосом:
В Освенциме, где я пробыл
Много месяцев, много лет...
- Черт подери, как все же хорошо опять быть с вами. Штрафная команда,
ребята,- орешек покрепче, чем мы думали!
- Нас всех убьют здесь,- уныло протянул Тадеуш. - Подбадривая себя
надеждой на побег, мы только продлим наши мучения. Лучше уж броситься на
проволочное заграждение и...
- Мы выберемся отсюда,- прерывающимся голосом произнес Януш. - Только
не теряй надежду. Тело не умрет, если силен дух.
- У меня есть духовная поддержка,- сказал Мариан и задумчиво посмотрел
в окно на горизонт, красный от лучей заходящего солнца. В скупом свете
угасающего дня его аскетическое лицо сияло, как лица святых на иконах старых
мастеров.
- У меня есть поддержка,- повторил он.
- Януш, можно я расскажу все не сейчас, а утром? - спросил Генек. -
После карцера и одиночного бункера я не совсем еще пришел в себя. Эх,
проспать бы целую неделю! А еще лучше раздобыть кусок хлеба и сигарету.
Януш протянул ему то и другое.
- О! Что я вижу? Уж не попал ли я на небо?
Глава 8.
СТЕФАН ЯВОРСКИЙ И МАТУШКА ГЖЕСЛО
В Кольцах Стефан натерпелся страха. Кованые сапоги заносчивых немецких
солдат гремели на улицах. Редкие прохожие, шедшие по обочинам тротуа
...Закладка в соц.сетях
